Если...

- А сегодня мы с вами напишем очень необычное сочинение! – очки ЗинаидыМатвевны восторженно блеснули. - Наверняка, иной раз читая классические, и не только, произведения, вы думали: «И почему автор повернул сюжетную линию именно так? А вот если бы все было по-другому?..» Так вот сегодня у вас есть шанс пересказать на свой лад какой-либо рассказ, отрывок повести или даже романа! Это очень, очень интересно! Можно просто порассуждать на тему, а можно набраться дерзости и попробовать, подражая автору, переписать ту или иную главу. Если кому-то понадобится оригинальный текст, в шкафу найдется практически любое произведение классиков! Можно приступать! - русачка аж в ладоши хлопнула в конце своей речи. А класс сначала подвис, было заметно. Но постепенно народ устал недоуменно переглядываться, все зашевелилось, появились ручки, тетради открылись, а к шкафу в конце кабинета выстроилась даже небольшая очередь. Федька скосил глаза в тетрадь соседки по парте, отправившейся за книжкой. «Если бы Дубровский успел…» - называлось ее еще не начатое сочинение. Ничего себе. Федька и не предполагал, какие розовые слюни, оказывается, пузырятся в голове его одноклассницы, но выглядело креативно и многообещающе. У него самого при словах «классическая литература» перед внутренним взором неизменно представал «Ревизор». Поэтому за два урока он с грехом пополам перетащил знаменитую «немую сцену» в обстоятельства, когда настоящий проверяющий является без всякого предупреждения в разгар подобострастной вакханалии местных чиновничков. Вечером, уже в постели, ему снова вспомнилось сегодняшняя лит-ра. «Если бы Дубровский успел…» И что бы было? Маша Троекурова в землянке перед фамильным трюмо? Федьке в этом произведении хотелось переписать совсем другую сцену. Ту, где Саша упрямится, не хочет рассказывать про кольцо, а папенька посылает-таки за розгами, и бедный пац «колется» уже на лавке. Федька зевнул. Думать про старого помещика не было никакой охоты. Все уже было сто раз переиграно давным-давно, еще в седьмом классе. Лучше про другое. Вот. Вчера читал. Попалась какая-то М. Семенова, «Ведун». Матерый вой Неждан Военежич, оправившись от ран, идет наниматься на службу к другому воеводе. По пути останавливается в селении, оказывает покровительство «не тем» жителям, таскается по округе почем зря и находит себе недругов на ровном месте. Федька взял со стола книжку, перелистнул страницы. «…Стрела вошла в дерево на высоте моего бедра, и сверху посыпалась отмершая хвоя. Тяжёлая стрела с наконечником в палец длиной: на крупную дичь! Метили в живот, да промахнулись: я как раз наклонился поправить сапог. Я крутанулся на пятке. В лесу не выстрелишь издалека. Пусть прячется, или бежит, или, если отважится, стреляет ещё! И пеняет на себя, что не уложил с первого раза! Там, откуда прилетела стрела, верещала в кронах деревьев неугомонная сойка. Я бросил Морозку с руки – лети, ясен сокол, нечего тебе тут делать! Да и пошёл прямо на затаившегося стрелка. Я так и знал, что он не посмеет выстрелить ещё. Одно дело зверь. Другое – человек! Да идёт на тебя, держа в руке меч! Он бросил лук и кинулся удирать, когда я был в десятке шагов. Мелькнула зелёная охотничья рубаха, выкрашенная плауном. Первак?.. Сперва он оставил меня далеко за спиной. Молодость легконога, молодых не будят по ночам прежние раны. Но я знал, что от меня ему не уйти. Лес велик; он устанет раньше, чем я. Мы бежали долго, и я начал-таки настигать. Он тяжело отдувался в тридцати шагах впереди. Что сотворю над ним, когда скручу?.. Нет, не убью, хотя и стоило бы… И в Печище, на суд-тяжбу, не поведу. Станут они судить своего против чужака-сироты, за которого не придёт постоять оружная родня! Я всыплю ему сам. Чтобы сидеть не мог. Хворостиной. Или вот этим ремнём, сняв с него ножны… Сосна выпростала из земли упругий жилистый корень, подставила мне подножку. Я тут же вскочил, вгорячах не заметив, что вывернул ступню. И услышал впереди крик!.. И треск кустов, расступавшихся перед кем-то огромным! Я не побежал дальше. Лесной князь, потревоженный бесстыдным вторжением в свои хоромы, накажет обидчика наверняка не хуже, чем я.» Федька захлопнул книжку, выключил свет. Оригинальный, конечно, поворот сюжета, но всё-таки… хворостина или ремень? Он закрыл глаза. Парнишка в зеленой одежде бежал через лес, а за ним по пятам гналась смерть. Лес, знакомый до последней елки, не хотел его укрыть и спрятать. Может быть, не одобрял поступка? Да нет, не бывать такому! Он был здесь свой, хозяин, а пришлый чужак – не тот человек, кому уступать пригожую беззащитную девку. Сосна выпростала из земли упругий жилистый корень, подставила подножку. Он тут же вскочил, вгорячах не заметив, что вывернул ступню. Но промедление стоило преимущества – на прогалине вот-вот появится и тот, упорно не желающий отстать. Первак рухнул в мягкий мох у старой валежины, будто надеясь, что молодая поросль малинника скроет его он зорких глаз, и сквозь прижатые к лицу ладони увидел, как тот, страшный, выкатывается из подлеска. Эх, стрелу бы… Или хотя бы нож метнуть в поганую кривую харю. Или уж самую малость - дышать не так шумно, чтоб пробежал мимо, ненавистный. Не сбылось, заметил. Постоял, выравнивая дыхание, опустил широченную ладонь на рукоять меча. Ну, вот и все. Первак сильнее прижал к лицу ладони. - Ты меня не убил, и я тебя не убью, - раздалось вдруг сверху неспешное. – Но помнить меня будешь долго. ...Шершавая кора валежины царапала голый живот. Запястья немели под туго стянутой веревицей. Меч смотрел острием в лицо, глаз не отвести, спина и зад горели от жалящих прикосновений тонких лозин, из глотки рвались всхлипы пополам с проклятиями. …Пахло нагретым за день березовым листом. Облака в вышине цеплялись брюхом за макушки вековых дерев. Федору снилось лето…