Inside the Fire

「 Джину 」 Тихий зов отдаётся эхом в сознании, жаром проходится по затылку, сдавливает горло; Джину судорожно вдыхает, хотя ему вот уже несколько сотен лет незачем дышать. Поднимается одним слитным, грациозным движением, подхватывает танбипу и, не глядя по сторонам, стремится на этот зов. Когда король обращается к слуге, тот обязан откликнуться в то же мгновение. Когда король о чём-то просит, ему невозможно отказать. Особенно если он просит вежливо, хотя может достать любого демона хоть с того света и бросить к подножью своего престола. Джину скользит по мрачным пустошам, не касаясь иссушенной, бесплодной земли, не глядя по сторонам, не замечая немногочисленных демонов, которые слоняются по округе неприкаянными и понурыми — голодными. Его самого голод пока волнует не так уж сильно, не скребёт изнутри, всё настойчивей требуя отыскать хоть одну человеческую душу, чтобы поглотить её и заполнить пустоту в том месте, где когда-то находилась его собственная. Другие демоны отчаивались куда быстрее, превращаясь в диких, растерявших остатки разума созданий — жалкое зрелище. Меньше всего Джину хочет разделить их участь, однако реальность оставляет им всем не так уж много выбора. Если Хонмун не ослабнет, если демоны и дальше не смогут добывать души в мире людей, как делали это веками, рано или поздно Преисподняя пожрёт самоё себя. Быть может, Джину и не увидит этого жестокого финала. Голод слуги — ничто перед голодом господина. И у Гви-Ма есть множество способов его утолить. Вокруг постамента нет ни одного демона. Теряя разум, они не теряют вместе с ним и страх — напротив, он обостряется, шестым чувством велит держаться подальше от губительного пламени. Они больше не слушают вкрадчивый шёпот, который мог бы заставить их шагнуть в огонь. Джину всё ещё в своём уме. Поэтому голос повелителя имеет над ним полную власть. 「 Подойди 」 Поднявшись по каменным ступеням, музыкант замирает, глядя на пляску огненных лепестков. Подмечает, как они поблёкли: из насыщенно-алого перешли в чахлую фуксию, лиловую по краям. 「 Ближе 」 Он медлит всего секунду, прежде чем подчиниться. Пламя расступается перед ним, пропуская; осторожно, шаг за шагом, Джину заходит всё дальше в пылающую пасть, сжимая гриф инструмента, словно рукоять меча. Остановившись в центре платформы, оборачивается — за ним уже сомкнулась стена огня, отрезая путь к отступлению. Невольно делает судорожный вздох — горло опаляет ещё терпимым жаром. 「 Выглядишь взволнованным. Неужели тебе страшно? 」 — Нет, повелитель, — врёт Джину, опускаясь на плоские камни и скрещивая ноги. — Если я чего и боюсь, то лишь не угодить вам. 「 Не стоит. Ты отлично справляешься 」 Один из огненных лепестков подбирается к его колену, скользит по подолу ханбока — гладит невесомо и горячо — и почти сразу же пропадает. Похвала перекатывается в груди Джину смесью удовлетворения и горечи за то, что его так просто подкупить. Он перехватывает танбипу, кладёт пальцы на струны доведённым до автоматизма движением. Закусывает губу, когда языки пламени обступают его — однако пока что не спешат вновь прикасаться. Джину совершает ошибку, когда решает бросить на них взгляд. Животный ужас проходится мурашками по спине, инстинкты вопят, требуя немедленно спасаться из огненной западни. Лишь усилием воли он подавляет паническую волну, крепко зажмуривается и часто дышит. Не замечает, что дрожит, пока огонь не растекается по его плечам; он не обжигает — всего лишь согревает. Почти утешает. И вместе с тем не даёт сорваться, чётко и непререкаемо обозначая его место и предназначение — быть подле Гви-Ма, исполнять волю Гви-Ма. Ублажать прихоти Гви-Ма. 「 Смелее, Джину. Используй свой голос. Докажи, что я не зря проявил милосердие 」 — Да, повелитель, — шепчет он в ответ. Пальцами на ощупь перебирает струны, проверяя, хорошо ли настроены лады. Затем начинает переставлять пальцы на грифе, выводя простой рисунок из восьми четвертей; протяжные ноты сливаются с гулом и треском пламени, множатся и отдаются в ушах всё новыми повторениями, ритмичными, монотонными. И в тон мелодии Джину поёт без слов. Сперва его губы сомкнуты — нужна пара минут, чтобы настроиться, прогнать из головы остатки сомнений; и чем дальше, тем больше голос крепнет, раскрывается, входит в резонанс со звуками танбипы. Он покачивает головой в такт, руки двигаются словно сами по себе, и музыка рождается из него легко и естественно, будто бы он и сам — всего лишь диковинный, живой инструмент. Джину близок к тому, чтобы погрузиться в транс. Голос Гви-Ма звучит сквозь эту музыку вкрадчиво и властно: 「 Открой глаза 」 Он открывает — и видит вокруг лишь пламя. Оно окутывает его плотным, подвижным коконом, колышется вслед за песней — или же направляет её, заставляя подстраиваться под себя. Крохотные искры мельтешат в воздухе, попадают на кожу, покалывают и будоражат; парочка оседает на губах, заставляя прерваться всего на мгновение, чтобы облизнуть обожжённое место. Огненный всполох касается его подбородка, спускается к горлу — от него по шее разливается приятный жар. Ласково поощряет: 「 Превосходно. Продолжай в том же духе 」 Заблуждение думать, будто демоны ненавидят музыку. Стойкое отвращение у них вызывают лишь песни, служащие оружием против них и укрепляющие Хонмун, перед которым жители Преисподней бессильны. У них свои понятия о красоте и своя музыка — древняя, как сама тьма, скудная, как адские земли, и гипнотическая, как танец огня. Музыка, в которой стремления души подменяются первобытными инстинктами; музыка, в которой вместо того, чтобы отыскать себя, теряешься окончательно, захваченный в плен и утративший собственную волю. Гви-Ма нравится, как Джину играет, и нравится, как он поёт. Это должно льстить, но Джину знает, что расположение короля может легко обернуться худшим из проклятий. Кольцо огня сжимается всё теснее, всё чаще языки пламени опаляют чёрные одеяния демона, вцепляются в ткань и пробираются под неё. Джину не замечает, в какой момент у него с головы пропадает шляпа — просто чувствует, как шевелятся волосы, словно их перебирает чья-то тёплая рука. И таких рук не одна — их десятки, горячих, настойчивых; они пропадают, едва прикоснувшись, и тут же возвращаются совсем в другом месте. Постепенно всё больше пахнет горелым, по ханбоку расползаются обугленные по краям дыры, обнажая тело Джину — открывая его для жадных языков пламени; к тому времени они охватывают его едва ли не целиком — и всё равно им хочется большего. Когда король хочет получить что-то от слуги, он просто берёт — и слуга должен быть ему за это благодарен. Две огненных плети вдруг устремляются к рукам Джину, вырывают танбипу и отбрасывают её в сторону; ткань трещит, остатки одежды сгорают в считанные мгновения. Сноп пламени толкает Джину в грудь, и тот, потеряв равновесие, валится на камни, придавленный и подмятый чудовищной силой. Вскрикивает от неожиданности, дёргается, хотя прекрасно знает, что сопротивляться бесполезно — он в самом центре бушующего огненного шторма, который набрасывается на него с остервенением изголодавшегося хищника, что, наигравшись с добычей, решает приняться за неё всерьёз. Пламя охватывает грудь, стекает по животу, просачивается сквозь пальцы и смыкается вокруг шеи, запястий и лодыжек рубиновыми ожерельями и гранатовыми браслетами — раскалёнными кандалами. Покрывает пылкими, обжигающими поцелуями каждый доступный ему участок кожи — и это невыносимо. Не физически — этот огонь питается не плотью, а потаёнными желаниями, тёмными устремлениями и горьким послевкусием вины, которое идёт с ними рука об руку. Он разжигает в Джину всё разом, обостряя каждую эмоцию до предела, и тот бьётся словно в конвульсиях, скребёт ногтями по камню и стонет от каждого болезненно-желанного прикосновения огненных языков к его распростертому телу — и тут же прикусывает губу едва ли не до крови, стремясь заглушить эти предательские, постыдные стоны. Он отдаётся безумной страсти с головой — и он сам себе отвратителен. За то, что позволяет обращаться с собой, как с куклой, и за то, что ему подобное обращение нравится; за то, что безобразно счастлив во власти ненасытного пламени, которое пожирает его оголённые чувства. В уголках глаз выступают слёзы и тут же исчезают, принесёные в жертву огню. Голос Гви-ма не утихает, сливается с гулом пламени, мешается с мыслями Джину и полностью подавляет их. Гви-Ма хвалит его за то, какой он послушный; Гви-Ма унижает его за то, насколько он жалкий; Гви-Ма разом и шепчет, и мурлычет, и рычит. От этого хочется спрятаться — и это хочется слушать вечно, умоляя не замолкать ни на секунду. — Пожалуйста, — как в бреду повторяет Джину, не слыша собственного голоса и едва осознавая, что значат эти слова, — пожалуйста, повелитель, прошу… 「 Конечно, Джину 」 Он снова стонет, слыша своё имя, и пламя пользуется этим — проникает внутрь сквозь раскрытые губы, доходит до глотки, заполняя рот плотным жаром; к этому моменту Джину может лишь всхлипывать, позволяя Гви-Ма брать себя не только снаружи, но и изнутри. Огонь распространяется дальше, глубже, воспламеняет каждую клетку тела и каждый нерв, доводит до экстатического исступления; Джину теряет рассудок, тянется ниже, чтобы дать хоть какой-то выход напряжению, которое разрывает его на куски. Кричит, почти срывая голос, выгибается дугой и, ускоряясь, сгорает заживо в бешеной эйфории и жгучем стыде, от которого едва ли не задыхается. Когда накал эмоций достигает пика, Джину уже не знает, всё ещё ли он в сознании или же пламя поглотило его без остатка. Он приходит в себя на каменных плитах, постепенно возвращая контроль над телом. Чувство, будто его пожевали и выплюнули — гадко и мерзко. На воздухе холодно; Джину обнимает себя за плечи, садится, поджимая ноги и сутулясь. Его догоняет осознание, что он остался совершенно без одежды, и к опустошению, которое приходит на смену греховному блаженству, добавляется безотчётный стыд за собственную наготу. Едва подумав об этом, Джину ощущает сзади горячее прикосновение к спине — огненный язык проходится между лопаток, по выступающим позвонкам вверх к основанию шеи. Собирает эту терпкую неловкость, смакует, как завершающий трапезу десерт. Джину снова дрожит, однако больше его некому утешить. 「 Ступай 」 Его попросту отсылают, лаконично и равнодушно. Он поднимается на плохо слушающиеся ноги, прикрывая ладонью пах, ищет взглядом отброшенную танбипу; находя, поднимает и плетётся шаткой походкой вниз и прочь. Не оборачивается, зная, что, утолив голод, пламя разгорелось насыщеннее и ярче. Это не первое его «приватное выступление» для владыки, и после них Джину неизменно ощущает себя измотанным, выжатым досуха — использованным. И если не случится какое-нибудь чудо, если демоны не найдут способа ослабить Хонмун и возобновить постоянный приток душ в Преисподнюю, то всё повторится вновь. И, когда король позовёт, слуга вновь не найдёт в себе мужества не откликнуться. Вновь подчинится страху. Вновь поддастся соблазну, даже зная, что из раза в раз жестокий финал не меняется.