Комната, где это произошло

Никто толком не знает,

Как именно было достигнуто

соглашение.

Ни одна партия в шахматы

Не обходится без жертв.

Мы можем только гадать, как это

произошло.

Но все же никого больше не было

В комнате, где это произошло.

– The room where it happens, Hamilton

В Соларуме наказание за убийство одного приземленного такое же, как за убийство двух. Или трех. Или даже десяти. С одной стороны, это несправедливо. Единичная смерть может быть случайностью, но убийство десятерых не может быть ничем другим, кроме холодного расчета. Особенно если повысить это число до двенадцати, добавив отнятые жизни двух протекторов. Так как же, черт побери, наказание за такое может быть равносильным? Просто единственное, что протекторы могут применить в таком случае – это казнь. А никого нельзя убить дважды. Почти никого. В камере метался Стефан. Он все еще был в синей форме, запачканной кровью и гнилью, только на поясе не хватало сумки для накопителей и кобуры с пистолетом – их изъяли, когда юношу схватили. Его прилизанные черные волосы растрепались и теперь торчали в разные стороны. Янтарные глаза были широко открыты, хоть ничего перед собой и не видели. Руки были расчесаны в кровь, искусанные губы напоминали ободранные обои. Стеф в исступлении ходил кругами, как агнец перед отправлением на алтарь. Коул уже бог знает сколько наблюдал за ним сквозь одностороннее стекло, отделяющее карцер от коридора тюрьмы. Кроме него никто не решался даже приблизиться к камере, не говоря уже о том, чтобы войти в нее. С момента ареста люди только и делали, что придумывали и подхватывали слухи о произошедшем. Шептались в комнатах и залах, сбивались в кучки, чтобы обсудить новые детали, случайно услышанные в чужих диалогах. – Говорю тебе, просто схватил пистолет и застрелил всех, кто с ним в комнате был. Глазом не моргнул! – А если он и дальше так продолжит? – Как вы не понимаете, он с падшими заключил договор. Они снаружи Соларум разрушают, а этот помогает им изнутри. – Почему звезды вообще его благословили? – Отнестись к нему с сочувствием? Я скорее предпочту компанию гильотины, чем палача. Стефа боялись, и неудивительно. Он вернулся с базы падших в бреду, вырывался из рук, которые его вели, кричал про белых сплитов, пока на его ладонях еще алела кровь застреленных им людей. Протекторы не поверили ему – на месте преступления не нашлось ни единого подтверждения его истории – а проверить его память ни у кого не хватало смелости. Копаться в чужих воспоминаниях, когда они настолько воспалены, губительно даже для опытных резчиков. Есть риск уйти в чужое сознание с головой и потерять связь с реальностью. Сказать по правде, Коул боялся не меньше, чем все остальные. Только пока не понимал, Стефа или за Стефа. Он просмотрел воспоминания – единственный из всего Соларума – потому что знал, что Стефан не сошел с ума. Глазами юноши он видел шестиугольный зал, видел людей, сочащихся белым гноем, видел стрелки, приближающиеся к пяти минутам седьмого, пистолет с мрачным золотом, выстрелы, вспышки, смерти. Он видел черные маски на белом теле чудовищ, видел как люди становятся нелюдями. Все эти воспоминания были смазанными от адреналина, дергаными, расплывчатыми, но несомненно подлинными. Падшие сыграли со Стефом злую шутку. У Коула же была возможность ее повторить. Убедить человека в собственном безумии куда проще, чем кажется, особенно если он изолирован от общества. Все дело в повторении. Если ты скажешь, что его воспоминания ложны, всего один раз, он станет настаивать на своем. Если твои товарищи повторят эту простую истину еще сотню раз, он начнет сомневаться в своих словах. А если проделывать этот трюк при каждой встрече, скоро сам человек начнет утверждать, что ничего из того, что он пережил, не происходило на самом деле. Разрываясь между своими ощущениями и чужими словами, он будет чувствовать неправильность, какую бы версию не принял. Он никогда не заговорит о пережитом с полной уверенностью. Он не будет представлять угрозы. Коул наконец отлип от стекла и повернул ручку двери. Первое заседание суда ни к чему не привело. Круг Тринадцати вместе с делегацией эквилибриумов несколько часов топтались на месте, обсуждая случившееся. Все прозвучавшие доводы были скорее предположениями. Единственным железобетонным фактом, доступным судьям, были двенадцать мертвых человек. Никто не мог подтвердить, что случилось в той комнате. Кроме Стефа оттуда никого не вытащили. – Они не были людьми! – кричал Стеф, стоя перед трибунами. Ему приходилось бороться с постоянной дрожью в голосе. Тогда он еще не потерял надежды, что сможет кого-то убедить – Они начали превращаться в сплитов, я лишь пытался защититься! Эквилибриумы сыпали вопросами. Кто был тем падшим, за которым Стеф погнался? Куда он делся после? Откуда взялся золотой пистолет? Как он успел замести следы? Не знаю. Не знаю. Нашел там. Не заметал, они сами исчезли. И все новые, новые вопросы, чтобы его подловить. Вы уверены, что не знаете? Как вы думаете, падшие хотели, чтобы пистолет нашли именно вы? Вы зашли в комнату один? Значит, с вами никого не было? Расскажите еще раз, что произошло. Стеф говорил и говорил, словно заведенный, но, когда он смотрел на судей, они отводили взгляд. Даже протекторы. Его уже признали виновным, осталось только подтянуть доказательства. В пути от карцера до зала суда и обратно его всегда сопровождало минимум двое, и он все никак не мог понять, для его это безопасности сделано, или для безопасности всех, кроме него. Но второе заседание, если добавить к фактам память Стефана, могло бы стать последним. В том числе и для Коула. А он не мог этого допустить. Стеф вздрогнул и вскинул руки, когда открылась дверь. Не блокируй карцер эфир, он призвал бы кровное оружие. Его испуганные глаза с трудом сфокусировались на входе, но, стоило ему увидеть вошедшего, как тело мгновенно расслабилось. – Коул! – выпалил он – Скажи, что ты посмотрел воспоминания, прошу. Звучало это как “Пожалуйста, скажи, что я не убийца.”. Коул молчал, глядя ему в глаза. Стеф сейчас нестабилен, его реакцию будет трудно предсказать и еще сложнее – направить. Чтобы все получилось, разыгрывать карты в этой игре нужно очень осторожно. – Коул? – заволновался Стеф. – Есть кое-что, что я должен тебе рассказать. Обещай, что воспримешь информацию спокойно. Стеф промедлил с ответом. Сомневаться в Коуле было для юноши несвойственно, но, по всей видимости, база падших оставила на его душе куда более серьезный след, чем все хотели признавать. – Ты сначала расскажи, – выдавил он наконец. – Нет, сначала пообещай. Стеф зажмурился и глубоко вдохнул, сжимая кулаки. Его последняя надежда на изменение ситуации в лучшую сторону – это Коул. Хочешь не хочешь, но нужно идти навстречу. – Обещаю. Все остальные его уже похоронили. От протекторов на Терре остается чудовищно мало. Все их пожитки выбрасываются, все рамки с их фотографиями пустеют, вся память о них стирается. Друзья протекторов никогда больше не вспоминают о них. Даже тела – и те не ложатся в землю, а продолжают бесконечно кружить над планетой в маленьких глиняных банках. Все, что остается от протекторов на Терре – это их кровь. Не только та, которую они проливают, сражаясь со сплитами, но и та, что течет по венам других людей. Протектор уходит, но его семья продолжает жить, а вместе с ней, пусть и навечно разлученный, продолжает жить и он. И он незримо присутствует в каждом поколении, проявляется в чужом смехе, привычках, глазах. В ком-то из его потомков проскакивают черты ушедшего в Соларум, кем-то овладевают те же мысли, кто-то обладает теми же способностями. Пока жива кровь протектора, он сам остается живым. Эта мысль – единственное, что не дало Коулу свихнуться за столько веков жизни. Понимание, что он не исчез бесследно, держало его на плаву. Пусть даже как незнакомец, он может заботиться о своей семье, может быть их патроном и ангелом-хранителем. Каждого своего потомка, был в нем свет или нет, он брал под свое крыло, старался отгородить от мучений. Это служило поводом сдерживать монстра внутри. Теперь все, что осталось от памяти о Коуле, стояло перед ним в карцере. И он не мог позволить этой части него умереть. Но также он не мог позволить умереть себе. Выбирай, какую карту скинешь. – Стефан, пойми, ты сейчас в очень непростом положении, – заговорил Коул в своей размеренной, неторопливой манере. Он стоял прямо, сложив руки за спиной, но ногти левой руки болезненно впились в запястье правой – Не буду врать, Соларум считает тебя виновным, и, к сожалению, не безосновательно. Двенадцать смертей нельзя списать на случайность, за них потребуют высшего наказания. Удивлюсь, если все обойдется простой казнью, а не требованием самоубийства. – Коул, они не были людьми, я же говорил тебе! Это были сплиты, белые сплиты! – Спокойней. Как они могли там быть, если их не существует? – Не знаю! – вскинул руки Стеф, едва не хватаясь за голову – Может, это мутанты, или атипичные или опыты какие! Сплиты были, я точно знаю! Они же были у Шакары! Лука и Клавдия, они… Свет всемогущий, что она с ними сделала? – С ними? – спросил Коул – Стефан, что она сделала с тобой? Стоя рядом с ним, Коул подмечал все то, что упускал его взгляд во время суда. Волосы юноши казались гораздо темнее из-за запекшейся на них крови. Воротник белой рубашки, торчавшей из-под формы, покраснел и стоял, как накрахмаленный. Прежде не обладавший особой смелостью, теперь Стеф смотрел на мир совершенно затравленно. – Я в порядке, – слишком быстро выпалил он. Его дыхание начало стремительно ускоряться, со свистом вырываясь из груди – Я же не… Я не… Я… Черт подери, Коул, я не сумасшедший! Белые сплиты были, я знаю! Я видел! Один из них мне чуть голову не снес, это не могло мне привидеться! – Ты застал Эстель? – вдруг спросил его Коул – Она ходила под созвездием Компаса. Славная была девушка. – Не думаю… При чем здесь она? – Обстоятельства ее смерти, так сказать, не совсем типичны для Соларума. Протекторы обычно стараются избегать накладывания на себя рук. Никто не желает себе Обливиона, но ей это показалось лучшим выходом. Знаешь, что ее до такого довело? Стеф недоумевающе покачал головой. – Она потеряла своего сопряженного и не смогла свыкнуться с тем, что его больше нет. Последние месяцы жизни была сама не своя, ходила на оранжевые задания в одиночку в надежде не вернуться, но потом ее просто перестали отпускать на охоту без присмотра. Она очень его любила, понимаешь? Потому и сдалась. Покончила с собой в своей комнате, оставив записку, что больше так жить не может. Печальная история. Особенно учитывая, что сопряженного у нее никогда не было. – Что? – Ее любви никогда не существовало. Человек, которого она считала сопряженным, действительно был, но боль потери не принадлежала Эстель. Это фантасмемория. Чужие воспоминания, ложные воспоминания. Не знаю, кто ей их вживил, но она не смогла отличить их от реальных, – он сделал шаг навстречу Стефу – Она чувствовала их, как свои. Юноша побледнел и схватился за голову. – Нет! Нет, нет, нет, этого не могло быть! Я был цел, меня не трогали! Они не могли добраться до моей памяти, я бы это запомнил! Я бы… – он зажал себе рот рукой, чтобы не взвыть от ужаса – Господи, они же могли меня хоть в плену держать, а потом убрать воспоминание об этом. Господи! Ведь это проще, чем менять двенадцать человек. Проще перебрать мозги одного и дать ему пистолет. У Коула защемило сердце. Вонзать нож в людей, пусть и метафорический, само по себе удовольствия не доставляет, но проворачивать его у них между ребер еще хуже. Стефа начинало трясти. Он обхватил себя руками в попытке унять дрожь. – Это же повторится, – всхлип – Я схожу с ума, мне будут – всхлип – мне будут мерещиться сплиты в каждом. И когда это случиться, я схвачусь за пистолет и… Коул! – он умоляюще посмотрел ему в глаза – Прошу, ради всего святого, не пускай меня к остальным. Даже приближаться не давай, даже разговаривать с ними. Ни с Сарой, ни с Даном, ни с Фри. Особенно с Фри. Прошу. Коул мягко взял его за плечи. Стеф позволил усадить себя на пол без сопротивления – на него просто не осталось сил – и ухватился за Коула, как за спасательный круг. Уткнувшись ему в грудь и сгорбившись от слез, он мелко дрожал, почти задыхался от плача. Коул дал ему время. Он сильно рисковал, придя сюда. Эквилибриумы поставили табу на общение со Стефом до вынесения вердикта, поэтому, если Коул попадется, его тоже отправят под трибунал. А у него есть много секретов, за которые его стоило бы осудить. Игра была рисковой и, возможно, не стоила свеч, но Коул потерял всех, кто когда-либо был ему дорог – Элену, Аррона и Магду, Блеза, Витторию, даже Рамону – и все из-за тщеславного желания жить вечно. Чудовище, которым он стал, погубило всех, кого он любил. Он не мог позволить себе убить еще одного. – Стефан, у меня есть план, как вытащить тебя отсюда, – тихо сказал он, когда слезы Стефа начали утихать – Но ты должен мне довериться. В тот момент, когда их связала тайна бессмертия, когда Коул убедил Стефа ради его же безопасности не рассказывать о своей силе другим, возникло доверие. Прочное, неразрывное, но одностороннее. Даже агнец, смотрящий на пастора, не проникся бы к нему так сильно, как Стеф проникся к Коулу. Но Коул едва ли доверял ему так же. – Взгляни на срез, – Коул достал из кармана мундира стеклянную пластину и осторожно протянул его Стефу. Тот беспрекословно взял его, погрузившись с головой. Иногда, когда протектор пересматривает свои воспоминания, то проваливается в них с головой, вновь переживая свои эмоции – такие же сильные и чистые – чувствуя запахи, слыша все звуки, ощущая боль, испытанную в моменте. Бывает, люди сидят так часами, не в силах отвести взгляд. – Они… такие расплывчатые, – прошептал наконец Стеф, возвращая стекло Коулу. Выглядел он так, будто его сейчас стошнит – Падшие здорово их изменили. – Нам придется изменить их еще раз, чтобы выпутаться из сложившейся ситуации. – Нам? – Я на твоей стороне. Стеф истерически усмехнулся: – И что ты предлагаешь? Отредактировать их, будто я застрелил всего одиннадцать, а двенадцатый умер сам? Коул, меня в любом случае казнят! А когда я воскресну, казнят еще раз, да так, чтобы больнее было. А потом еще. И еще. По разу за каждого, а может и по два! Так, для профилактики! – Мы изменим воспоминания, чтобы судьи решили, что твое восприятие реальности исказили. Тогда обвинения будут сняты по причине невменяемости. Все, что требуется с тебя – это следовать сценарию. – Класс, стану двойным уродом. И убийца, и притворщик. Восхитительное комбо. – Стеф, ты не убийца. Белые сплиты действительно существуют. – Тогда какого черта ты сейчас здесь, а не у судей? – Дело в том, – сказал Коул, закатывая рукав мундира, – что у меня со сплитами очень неоднозначные отношения. Из под синей ткани показалась белая перчатка. Из под белой перчатки показался белый гной. Перчатку даже не пришлось снимать – Стеф уже понял намек. Ему потребовалось меньше секунды, чтобы вновь оказаться на ногах и отойти на безопасное расстояние. Рука сама потянулась к поясу, где раньше висел пистолет, но, поймав там пустоту, вылетела вперед, ограждая хозяина от угрозы. На Стефе лица не было от страха. – И ты тоже! – Послушай – – Еще один подопытный! Но ты не превратился. Господи, неужели ты двойной агент?! – Стефан, я такой уже дольше, чем ты живешь, – он встал с пола, испепеляя Стефа взглядом – И не имею отношения к падшим. В нем просыпался инстинкт самосохранения, которому бы позавидовало любое животное. Дело пахло керосином. Деваться Стефу было некуда – единственный выход преградил ему Коул. На секунду парень застыл без движения, а потом кинулся к одностороннему окну, через которое можно было смотреть за тем, что происходит в карцере. – Есть там кто?! – заорал он, колотя по стеклу – Вытащите меня отсюда! В коридоре точно никого не было – появись там прохожий, и Коул бы об этом узнал через собственноручно сделанные датчики-манипуляции, но вот шум мог привлечь нежелательных зрителей. А это значит, что Коул мог пойти под суд. Он рывком сократил расстояние между ним и Стефом и с грохотом повалил того на пол. Парень незамедлительно лягнул его в живот. Коул скорчился от боли и на секунду ослабил хватку, но этой секунды хватило, чтобы Стеф пнул его по голове и рванул к двери. Ручку заклинило. Пока Стеф судорожно ее дергал, Коул поднимался, оперевшись на стенку. Драки никогда не давались ему легко. Он способен составить план, направить других людей в бой, но удары у него получалось блокировать только лицом. В голове быстро прояснилось – спасибо сплиту за регенерацию – и Коул в два прыжка оказался возле Стефа. Одной рукой он обхватил его за шею, а другой закрыл ему рот. Стеф отказывался стоять смирно, поэтому пришлось менять хват на удушающий. – Дьявол, Стефан, я на твоей стороне! – просипел Коул сквозь звон в ушах – Не усложняй все для нас обоих. Стеф не ответил – только по-звериному вцепился зубами в ткань перчатки и стиснул челюсти. Белая гниль закапала на пол. Коул с шипением одернул руку, а Стеф, отплевываясь, воспользовался его замешательством и резко мотнул головой назад, с силой ударив Коула по лицу своим затылком. В глазах на секунду потемнело, рот и подбородок стали теплыми от стекающей из разбитого носа крови. Когда они вновь встали друг против друга, у Стефа в руке оказался серебряный кинжал. Тот, что до этого висел на поясе у Коула. Маленький засранец каким-то образом умудрился его утащить. – Не подходи, – предупредил Стеф, и Коулу ничего не оставалось, как медленно поднять руки вверх. – Не подойду, – пообещал он, утирая кровотечение – Но учти, что, убив меня, ты только ухудшишь свое положение. Пока еще ситуацию можно вывернуть в нашу пользу. – В нашу!? Коул, ты сраный сплит! О какой стороне вообще может идти речь? – Успокойся, я никому не причиню вреда. И в моих интересах тебе помочь. Частичная правда не попадает под определение лжи. Особенно, когда недоговариваешь ты. – Знаешь, у меня есть выход из сложившейся ситуации, – выпалил Стеф – Я просто докажу им, что белые сплиты существуют. Притащу им тебя. – Идея, конечно, хорошая, но вряд ли сработает, – Коул снял с себя перчатку, показывая ужасно бледную, но все же человеческую кожу под ней. От запястья до локтя красовались чернильные круги планетарной метки – Ты увидел гниль только потому, что я решил тебе ее показать, так что для судей это будет ситуация “ты сказал – я сказал”. И с большей вероятностью поверят тому, кто не под трибуналом. К тому же, если другие и решат меня проверить, то только глубже убедятся в том, что тебя придется казнить. Человека, которому везде мерещатся враги, нельзя оставлять в кругу друзей. Стук собственного сердца оглушал. Удерживать себя полностью в человеческом состоянии давалось очень трудно. Коул понимал, что не протянет и пары минут до того, как голод накроет его с головой, но он был не в том положении, чтобы отступать. Пан или пропал. Коул всей душой был благодарен популярности покера в Соларуме. Благодаря этому ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда он так явно блефовал. – Тогда что мешает мне прикончить тебя здесь и сейчас? – спросил Стеф, крепче сжимая нож – Это не составит труда, дерешься ты отвратно. К тому же, ты безоружен. Коул неспешно надел перчатку обратно, нацепив заодно и маску невозмутимости. – Жажда жизни и боязнь убивать, вот что тебе помешает. И еще тот факт, что он бессмертен. – Не помешает, – голос Стефа, несмотря на все его усилия, предательски дрогнул. – В таком случае я с интересом посмотрю – при условии, что жизнь после смерти существует – как ты будешь доказывать остальным, что мое мертвое тело вот-вот должно было стать сплитом. В колоде хватает тузов, чтобы придержать парочку в рукаве. О том, что убить Коула будет даже сложнее, чем Стефа, никому знать не обязательно. С точки зрения Стефа, его положение было более, чем шатким. Для доказательства существования белых сплитов не хватает фактов, а, попытайся он выступить против Коула, тот подправит воспоминания так, будто Стеф хладнокровно убил дюжину человек. И даже после суда Коул сможет вертеть правдой как захочет. Теперь ему кажется, что он не может причинить Коулу вред, не причинив вред себе. Но на самом деле в шатком положении сейчас находится только Коул. – Ладно, каков твой план? – нехотя спросил Стеф, немного поразмыслив – Убедить всех, что меня надо обнулять? Не могут же они оставить в Соларуме шизанутого. – Обойдемся без этого. Будет жестоко заставлять тебя вновь выяснять, что ты бессмертный. Просто представь, каково это – умереть и не понять, почему ты воскрес. Погрузиться в темноту, отдаться на милость судьбы, утонуть в страхе и боли и, несмотря на это, вновь открыть глаза. В каком-то роде Коул умирал не тогда, когда ему сносили голову или разрывали грудь зубами, а когда от него против воли отделяли все человеческое. Каждый раз, превращаясь в сплита, он мысленно прощался с самим собой. Я пойму, если ты не захочешь возвращаться, говорил он себе, когда черная гниль застилала ему взор. Коул не хотел, чтобы Стеф страдал так же, как он. – Тогда что будем делать, о капитан мой капитан? – скривился Стеф. – Немного подпортим срез и представим его на суде. Будет выглядеть, словно падшие наложили на тебя манипуляцию искажения восприятия, которая к настоящему моменту уже выветрилась. Придираться будет не к чему. Тебе лишь нужно притворяться, что ты был под чужим влиянием. Стеф задумался. Рука с ножом опустилась вдоль тела, и парень привалился к холодной стене, медленно сползая по ней вниз. Он устало прикрыл глаза, думая над предложением Коула. – Напомни, какая тебе от этого выгода? – Не все в мире сводится к выгоде. – Ты не альтруист, чтобы так подставляться. Что хочешь взамен? – Стефан, я доказываю тебе, что ты невиновен, – Коул осторожно присел рядом с ним, на всякий случай приглядывая за ножом в его руке – И предлагаю тебе помощь в обмен на сохранение моего секрета. – Да на кой черт тебе это надо? Двое хранят секрет, только когда один из них мертв, разве не знаешь? – Там говорилось про троих, – Коул не смог сдержать смешок – И никого из вас я подставлять не собираюсь, не волнуйся. Больше никого. Я учусь на своих ошибках. Стеф удивленно на него посмотрел. Кто третий? Но Коул в ответ лишь улыбнулся и протянул ему руку – здоровую, без перчатки. – Принимаешь помощь? – А если не выйдет? – Стефан, в картах нельзя победить, если не играешь. – Я и когда играю не могу победить. Дерьмовый из меня картежник. – Потому что ты идешь на поводу эмоций. Собери себя в кулак и начни думать, а не чувствовать. Я буду помогать. Стеф наконец положил нож на пол и ответил Коулу рукопожатием. – Если ты меня не вытащишь, я утащу тебя за собой, – сказал он с гадкой улыбкой. Они провели еще с полчаса за обсуждением плана и репетициями речи в суде. Следуя задумке, Стеф должен был признать, что белые сплиты были иллюзией, внедренной в его мозги падшими. И что он действительно застрелил двенадцать невинных людей – вот от этой части его до сих пор мутило. Коул же должен убедить остальных во временной невменяемости Стефа и при этом не переусердствовать, чтобы того вдруг не решили обнулить. По большей части все зависело именно от последнего. – Они все равно будут считать меня убийцей, – пробормотал Стеф, когда стало ясно, что реплики, предложенные Коулом, у него уже как от сердца отскакивают – Будут проходить по коридору и галдеть “палач, палач”. А я этим сволочам даже ответить не смогу. Коул в задумчивости склонился над срезом памяти, что-то выцарапывая в нем специальным писчим пером. Воспоминания под его влиянием искажались, показывая сценарий, который был ему выгоден. – Да, но у тебя хотя бы будет знание, что ты не виновен, – ответил он, не поднимая головы – Разве это не лучше, чем страдать, гадая, убийца ты или нет? – Меня в расход пустят на первой же миссии и даже мучаться не будут. – Тогда хорошо,что ты неубиваемый. Чем планируешь заняться первым делом после суда? – Честно? Выкурю пачку сигарет. – Не знал, что ты куришь, – повернулся к нему Коул – Никакого осуждения, но, между нами, сигареты – не лучший выбор. – То ли дело твоя трубка со всякой бурдой, дедуля, – усмехнулся Стеф – Я так то не курю, но – он поднял руку к лицу, демонстрируя ее Коулу: холодные пальцы мелко дрожали – Никотин бы мне не помешал. – Положу пачку в твою комнату, когда все это закончится. Коул закончил с мелкими деталями и еще раз пересмотрел воспоминание, убеждаясь, что оно не выглядит отредактированным. Затем убрал срез и перо обратно в мундир и прикрепил к поясу кинжал, украденный Стефом. – Завтрашний день будет нелегким. Пусть Свет благоволит нам, – проговорил он, поднимаясь, чтобы уйти – И еще, Стефан, не думай, будто я единственный, кто на твоей стороне. – Неужто звезды снизошли? – Почти. Та девушка с фиолетовыми волосами постоянно оспаривает перед ними твою виновность. Стеф глупо улыбнулся, услышав эти слова. – Поспи, если получится, – Коул уже поворачивал ручку двери – И не забывай, что этого диалога никогда не было. На вынесение вердикта потребовалось четырнадцать часов. Все это время в зале суда стоял непрекращающийся гвалт десятков протекторов и эквилибриумов. Все они кричали, ругались, спорили и просто забрасывали друг друга оскорблениями. Парадоксально, но на обвиняемого почти никто не обращал внимания. Да он и сам старался не поднимать взгляд от пола. Если смотреть на Стефана со стороны, можно было прийти к ошибочному выводу, что ему все равно на происходящее. Будто в его голове играл Бетховен или Лист, он перебирал пальцами по подолу мундира, предаваясь воображаемой мелодии целиком. Вот тут рука ударяет сильнее, делает акцент на ноте-другой, а тут ускоряется, бежит вперед, пропуская нужные клавиши. Казалось, если погрузить зал в тишину, станет слышно тихое мычание усталого музыканта. Но в его голове не мелодия, а крик ужаса. Пальцы не играют музыку – они выстукивают нервную дробь, от которой внутри все начинает трястись все сильнее. Впервые в жизни Стеф передал свою жизнь в руки другого человека, и жалел об этом, не переставая. Ему будто нацепили петлю на шею и поставили на хлипкую табуретку. Сказали, что он вот-вот умрет, а потом еще разок, и еще, пока судьям не надоест это зрелище. Правда, они забыли сказать, когда именно табуретку уберут из-под ног, и по итогу Стеф умирал заранее каждую секунду в ожидании решения. Он был согласен на что угодно, готов был признать, что убил просто так, без всяких оговорок, забыв о том, что падшие “перешили” ему мозги. Лишь бы не стоять здесь. Чтобы табуретка стояла твердо, ей нужно минимум три точки опоры. Была ли у нее хотя бы одна – Стеф не знал. Он был сам за себя. Коул хоть и обещал быть на его стороне, едва ли подал голос в суде. Стеф заготовленными фразами повторял эквилибриумам, что с ним случилось на базе падших. Коул что-то шептал Ханне и Тисусу. Он даже не попытался подтвердить историю Стефа. Когда судьи показывали залу срез воспоминаний, Коул просматривал его, будто видел впервые. Ни разу с его губ не слетали слова “он невиновен” или “я на его стороне”. Ублюдок ни разу даже не взглянул на Стефа. Он бросил его, взяв с него обещание молчать. Ну ничего, ко дну мы пойдем вместе. Стеф так и не понял, кому доверился: Змееносцу или самой настоящей змее. Он стоял в трех кругах разом. Первым был голубоватый барьер, отделявший опасного преступника – то есть его – от всех остальных. Если случайно коснешься, поставишь свое сердце под угрозу остановки. Второму кругу – Кругу Тринадцати – пришлось немного потесниться. Трибуны сдвинули поближе, чтобы эквилибриумы тоже смогли вместиться. Вместе с Меморой, на плечи которой и легло все разбирательство, эквилибриумов было с полдесятка. Невиданная для Терры честь. Если судить по их злым лицам, никто не был рад там находиться. Третий круг, подобно живому амфитеатру, поднимался из-за спин второго и был самым многочисленным. В него входили все протекторы, которые не имели права влиять на решение комиссии, но все же хотели присутствовать. Там был Дан, схвативший за грудки протектора, который чем-то швырнул в Стефа по дороге сюда. Там был Пабло, разнимающий их. Там могли быть Клавдия и Лука, бросавшие на Стефа взгляды, полные поддержи. Могли бы, будь они живы. Хотя, будь это так, Стефа бы никто не прятал за барьер. – Белых сплитов не бывает, – отрезала Сара, глядя на проекцию среза – Иначе мы бы давно с ними столкнулись. Это воспоминание больше похоже на температурный сон, падшие исказили его память. – Я бы сказала, это скорее напоминает потертую пластинку, – сказала Ламия – Только вместе со звуками мы воспроизводим и визуал. Вы же знакомы с пластинками? – спросила она у высших протекторов. Часть кивнула, часть пропустила вопрос мимо ушей – Иногда попадаются такие, в которых звук иногда шипит, потому что бороздки порченые. Здесь практически то же самое, но вместо шипения у нас затуманенность. Только она какая-то неестественная, ее будто вручную вклеили… Я почти уверена, что здесь видны следы “швов” – Эта “затуманенность” и создавалась вручную, – прокряхтел Тисус – Перед тем, как применить манипуляцию такого типа, нужно отрисовать все, что необходимо увидеть человеку, и наклеить на то, что он может увидеть. – А разве потом не нужно будет редактировать память? – Нет, если с самого начала сделать хорошо. Стеф боялся их голосов так же сильно, как их глаз. – Да даже будь его восприятие порченым, где гарантии, что он не пристрелит нас всех к чертовой матери?! – кричал Паскаль со своего места – Что мы будем делать, когда его опять переклинит? – Если нам позволят провести повторный осмотр, рецидива можно будет избежать, – сказала Ханна. – С “если” можно и Париж в бутылке уместить. Никакой осмотр вам его стабильность не гарантирует. Мраморный пол слишком красив, чтобы отрывать от него взгляд. – Когда на тебе эксперимент поставят, мы тоже так голосовать будем, – пробурчала Фри. – Послушайте, давайте уже что-нибудь решим и разойдемся! – взмолился Павел – Мы и так на это больше недели потратили, вам не надоело? И снова споры и бесконечная грызня. Аргументы “за” и “против”, поданные под соусом ругательств. Вопросы “Что делать?” и “Что дальше?”, сказанные то напугано, то угрожающе. Его допрашивают, воспоминание просматривается. Снова, снова, снова, снова снова сновасноваснова. Он устал. Хочется курить. Коул ни разу не удостоил его взглядом. Он только и делал, что с кем-то говорил, но по итогу он не сказал ни слова. Весь его план, если не допускать, что его могло не быть, сводился к молчанию. Играй, Стеф, думай, а не чувствуй. Я с тобой, но ты сам по себе. Если нам повезет, всю работу люди сделают сами. Свет в зале погас, и Стеф крепко зажмурился. – Все, кто поддерживает решение о казни, поднимите руку, – голос Меморы прокатился по помещению, как раскат грома. Когда голосующий принимает решение, раздается щелчок, и его трибуна оказывается в серебристом свете софита. Все видят его поднятую руку. Стеф знает это, потому что и сам много раз так голосовал. Он закрыл глаза, чтобы не видеть тех, кто приговаривает его к смерти. Щелчок. Второй. Третий. Стеф запретил себе считать. Свет пробивался сквозь его закрытые веки, его становилось все больше. Он повернул лицо к полу. Коул допустил ошибку, не отредактировав срез до того, как пришел нему. Теперь у Стефа на руках был, пусть и не твердый, но компромат. Ламия заметила странность в срезе. Когда его наконец приговорят, он намекнет ей, что швы это вовсе не дело рук падших. Ну как намекнет – скажет напрямую, что Коул вынудил его принять версию, при которой в белых сплитов никто не поверит. Но Мемора сказала: – Невиновен! И Стеф не поверил своим ушам. Амфитеатр взорвался. Если бы не манипуляция тишины, наложенная на него, зал бы утонул в криках. Стеф окинул помещение широко раскрытыми глазами. Было освещено меньше половины трибун, всего четыре или пять, а стоящие за ними неловко опускали руки. Трибуна Змееносца стояла в полутьме, Коул быстро пожал руку Тисусу, обменялся любезностями с остальными, а потом посмотрел прямо на Стефа. Его губы изогнулись в легкой улыбке. Ты хорошо сыграл, Стефан, говорил его взгляд. И Стеф понял, что вместе с ним в этой игре участвовали и другие. Когда Стеф на трясущихся ногах вернулся в свою комнату, на столе лежала пачка сигарет и зажигалка. Никакой записки. Только выполненное обещание в обмен на сохраненный секрет.