Выбор

      — Отпусти меня!       Куникудзуши взрывается: голос её срывается, искрит жгучей ненавистью, а потемневшие сапфировые глаза пылают яростью. Она вся вздыбливается и ощетинивается — ситуация выходит из-под контроля.              — Я и не держу тебя, — пытается сгладить углы Кадзуха, что, очевидно, получается крайне плохо: ранее стоявшая в метре от неё Куникудзуши почти что подпрыгивает от бурлящего внутри недовольства и срывается с места.              Кицунэ реагирует мгновенно: она успевает схватить бакэнэко за запястье даже раньше, чем колокольчики на её поясе звенят в леденящей душу тишине ночи.              — Даже сейчас ты действуешь вразрез с собственными словами, — срывается с губ Куникудзуши холодно и безэмоционально. Она застывает на месте, не шевелит даже по обыкновению беспокойными хвостами, и лишь вглядывается в темноту, окружившую их небольшой и, должно признать, уютный дом. Дом, в который именно Кадзуха привела побитую и ничтожную в своей слабости, затмеваемой сумасшествием, Куникудзуши.              Посланница богини Инари, коей и является Каэдэхара Кадзуха, лишь проглатывает кольнувшие сердце слова, сжимая губы в тонкую полосу: она должна дать возможность бакэнэко выговориться.              — Я прошу тебя в последний раз: отпусти.              Кадзуха чувствует напряжение чужого тела; чувствует, как недовольство внутри Куникудзуши так и норовит вырваться наружу яркими, ослепляющими искрами, которые наверняка заденут и саму кицунэ.              Она ощущает бешеный пульс и ток, покалывающий кончики пальцев, но не сдвигается с места. Ни через несколько секунд, ни через минуту, тянущуюся маленькой вечностью для них обеих.              Сначала тишину нарушает тихий вздох, сорвавшийся с губ Куникудзуши. В следующее же мгновение ладонь Кадзухи простреливает от боли, а снаружи дома слышатся раскаты грома и молнии, бьющие по кронам ни в чём не повинных деревьев.              Во вспышках яркого света кицунэ удаётся рассмотреть до дрожи напряжённый силуэт Куникудзуши. И она настолько пугающе прекрасна в этих ослепляющих сполохах, отдающих жгучей болью прямо на коже, что Кадзухе нестерпимо сильно хочется точно так же сорваться с места. Но не для того, чтобы сбежать и поставить точку во всём том, что так странно и сумбурно закрутилось между теми, кто, казалось бы, находится по две стороны одной йены, а для того, чтобы заглянуть в манящие своей глубиной глаза, подведённые алой краской, прижать к своей бешено вздымающейся груди и успокоить, спрятав за белоснежными и мягкими хвостами.              Позволить быть слабой.              Когда оглушающие звуки подвластной Куникудзуши стихии прекращаются, она вздрагивает, слыша болезненное шипение за своей спиной. Тут же обернувшись, бакэнэко ужасается: Кадзуха еле держится на ногах, прижав уши к голове и сгорбившись от боли, отдающей в сердце, но упорно продолжает сжимать чужое запястье, не сдвигаясь с места.              — Что ты... — поражённо пытается осмыслить ситуацию Куникудзуши. — Почему ты не отпустила мою руку?! — звучит с болезненным надрывом.              Кадзуха ничего не говорит в ответ: лишь медленно оседает на пол, в тот же миг подхватываемая руками бакэнэко, что места ни себе, ни собственным чувствам не находит.              Куникудзуши мёртвой хваткой вцепляется в поражённую ладонь, оглядывая её со всех сторон: та выглядит крайне ужасно и плачевно, из-за чего она совершенно теряется в пространстве и собственных мыслях. Единственное, что в этот момент имеет смысл для бакэнэко — сидящая совсем рядом Кадзуха, которая еле дышит, пытаясь прийти в себя.              Куникудзуши совершенно не разбирается в медицине или восстанавливающих заклинаниях, но ей всё равно очень хочется помочь, даже несмотря на то, что такая рана не может убить столь сильную кицунэ, ведь та способна излечить саму себя.              Бакэнэко желает повернуть время вспять, чтобы не позволить собственным эмоциям выйти из-под контроля из-за разговора, которого она так долго избегала.              Но это невозможно. Она вновь допустила ошибку.              И всё, что Куникудзуши сейчас остаётся — это сжимать побледневшее лицо — о, Инари-сама, оно практически сливается с цветом её волос — в ладонях, безуспешно пытаясь найти ответ в чужих глазах.              — Скажи мне: зачем? — не выдерживает бакэнэко. Израненное сердце гулко бьётся о грудную клетку, а хвосты не могут найти себе места, ударяясь о деревянный пол.              Склонившись, Куникудзуши аккуратно убирает растрепавшиеся волосы с глаз кицунэ и поджимает губы. Чуть плывущим от волнения взглядом она пытается зацепиться за любой намёк на эмоцию или ответ, но всё безуспешно. Кадзуха лишь изредка хмурит брови от боли, кажется, потеряв сознание.              Минуты тянутся целой вечностью, в которой Куникудзуши практически успевает докрутить себя до мысли о том, что кицунэ может и вовсе не проснуться. В тот самый момент, когда тревога окончательно затмевает разум бакэнэко и она прижимается к чужой груди, чтобы услышать сердцебиение, Кадзуха внезапно вздыхает слишком громко и шевелит рукой, нащупывая вьющиеся около неё хвосты.              Тут же отпрянув, Куникудзуши сквозь землю провалиться хочет, потому что замечает на бледных губах слабую улыбку, а через мгновение алые радужки ловят её с поличным, не давая возможности отвести взгляда. Не то чтобы ей этого сильно хотелось, конечно, но чувствовать, как тревога постепенно отступает, сменяясь неловкостью — крайне странно, до непонятной дрожи во всём теле.              В этот самый момент, глядя в тёплые и такие родные глаза напротив, Куникудзуши даже начинает казаться, что ничего страшного пару вечностей назад не произошло. Будто бы эта ночь под одной крышей совершенно не отличается от десятка тех, что были ранее: всё та же интригующая недосказанность и неловкость, пропитывающая каждый случайный взгляд или прикосновение. Но потом Кадзуха болезненно стонет, падая на её плечо, и бакэнэко приходит в себя.              Отбросив глупые мысли, она вздрагивает и цепляется ледяными пальцами за кицунэ, аккуратно её приподнимая.              — Ты в… — Куникудзуши мысленно даёт себе пощёчину. — Что я могу сделать? Может, какие-то травы тебе помогут? Я… Я найду их, только скажи, где искать. Или…              — Всё… в порядке, — тихо прерывает её Кадзуха, вымученно улыбаясь.              Куникудзуши хочется крайне возмущённо заметить, что всё абсолютно не в порядке, но губы кицунэ что-то бесшумно проговаривают и её раненная ладонь немного исцеляется, более не пугая одним только своим видом. Виновато поджав губы, бакэнэко переводит взгляд на Кадзуху.              — Почему ты…              — Потому что пришло время отвечать за свои слова.              — К чему ты клонишь? — Куникудзуши хмурится, с сомнением поглядывая на Кадзуху, что постепенно перестаёт выглядеть слишком болезненно: мол, вдруг молнией ещё и мозг отшибло.              — Всё это время я не интересовалась тем, что чувствуешь ты, — звучит негромкое пояснение. — Лишь одна я решила, что так будет лучше — привести тебя сюда и показать, насколько всё может быть по-другому. Что необязательно жить одной лишь местью… Я попыталась кардинально поменять твои взгляды, но, очевидно, это было лишним.              Вздохнув, Кадзуха прячет обожённую ладонь за хвостом, улёгшимся поверх неё.              — Ты — кайбё. Ты была рождена в ненависти и желании мести за несправедливо погибшего хозяина. И, хоть я и не разделяю свои следующие слова, это — твоя судьба и путь к реинкарнации.              Опустив взгляд и прижав к голове уши, Кадзуха молчит несколько долгих секунд, тщательно подбирая слова. Будто бы решаясь на что-то.              — Я не могу делать выбор за тебя. Если ты действительно нашла след тех, кто убил твоего хозяина, то… Я не могу удерживать тебя здесь насильно. Если ты считаешь, что твой путь к реинкарнации — это убийство, то так тому и быть. Но если ты выберешь его, то путь в мой дом будет тебе заказан. Я не потерплю рядом с собой духа, павшего на самое дно.              Выдержав паузу, Кадзуха бросает мимолётный взгляд на поражённую сказанными словами Куникудзуши. Кицунэ жадно пытается ухватиться за каждую эмоцию на её лице, дабы отпечатать их в памяти, ведь она совершенно не знает, какой выбор та может сделать.              Поднявшись на ноги, Кадзуха выходит на веранду, где с минуты на минуту забрезжит рассвет, дабы перевести дух и дать Куникудзуши побыть одной.              Проследив за силуэтом кицунэ, Куникудзуши прячет своё лицо в ладонях, горько выдыхая. Казалось бы, всё было так просто: найди, убей тех, кто сделал тебя чудовищем из-за несправедливой смерти любимого хозяина, и получи возможность на реинкарнацию. То, о чём грезит каждый дух, оказавшийся в загробном мире, и Кадзуха — не исключение.              Вот только методы у неё другие. Долгие, утомительные и кропотливые, но…              Правильные? Звучит странно.              Приятные? Тоже странно… Хотя нет, именно это «приятно» в полной мере может характеризовать эмоции Кадзухи.              То, с какой внимательностью она выслушивает прихожан храма, вникая в их судьбы; то, как не боится браться за любую работу или поручение, если это кому-то поможет; тот факт, что она единственная, кто не избегает встречи с верховной жрицей и, более того, находится у неё в почёте.              Кадзуха даже не побрезговала протянуть руку помощи кайбё, что издревле имели плохую репутацию.              В этом — вся Кадзуха.              И Кадзухе хочется верить. Ведь её прикосновения самые приятные, а судьбу, быть может, возможно и изменить.