Море под влиянием ветра

Гию вернулась с миссии в таком виде, будто её переехал обоз из пяти телег — и это ещё комплимент. На хаори красовались рваные полосы, волосы выбились из причёски, а взгляд был такой пустой, что сам Будда смутился бы от неловкости. И, конечно же, первым человеком, который заметил её, оказалась Кочо Шинобу — маленький ядовитый цветочек, у которого на каждый вдох Гию находился комментарий. — Томиока-тян, — её голос звенел, словно колокольчик на похоронах, — как можно быть такой… рассеянной и безэмоциональной? Вот скажите, Томиока-тян, именно поэтому у вас нет друзей? Гию молчала. Как всегда. Но упрёки Шинобу сыпались, как град по весне. «Безэмоциональная», «надменная», «неуклюжая». Словно она сама виновата в том, что демоны не вручают ей букеты и благодарственные письма за бойню. И в какой-то момент это море, которое годами хранило молчание, вспыхнуло штормом. — КОЧО, ХВАТИТ! — голос Гию ударил так резко, что в воздухе будто хрустнул лёд. На лице Шинобу впервые за долгое время появилось выражение искреннее — испуг. Она даже едва слышно прошептала: — Прости… Но было поздно. На шум собрались остальные Хашира. И первым, кто вышел вперёд, оказался Шиназугава Санеми — сама буря в человеческом обличье. — Смотри-ка, — хмыкнул он, — наша вечная айс-кукла не выдержала? Тебе мало того, что ты всегда нос задираешь? Так ты теперь ещё и на слабых орёшь? Какой позор. Он говорил язвительно, с привычной злостью, но в его взгляде мелькнул странный интерес — будто впервые за годы Томиока перестала быть мраморной статуей и треснула, по казав огонь внутри. Гию ещё не успела отдышаться после собственного крика, как Шинобу, оправившись от шока, уже готова была включить привычный режим «сладкая язва с функцией пояснения». — Н-но… — голос её дрогнул, но она всё же поднялась, будто намереваясь защитить и себя, и Гию разом. — Это просто недоразумение. Томиока-тян не хотела— — Кочо, — перебил её хриплый голос. Из тени колонны выступил Обанай. Его змеиный взгляд был холоднее любого упрёка. — Не защищай её. Как можно кричать на человека, который всегда ко всем так добр? Слова прозвучали остро, будто удар хлыста. Но Гию даже не вздрогнула. Всё это — обвинения, объяснения, извинения — было лишь пустым шумом, белым фоном, к которому она давно привыкла. Синие глаза её смотрели куда-то мимо — туда, где не существовало ни Шинобу, ни Санеми, ни Обаная с его моралью. И, не сказав ни слова, Гию резко развернулась и вышла из Поместья Бабочки. Шаги её были быстрыми и решительными, хотя сердце внутри сжималось. Она шла к себе, в своё поместье, туда, где стены молчали и никто не пытался объяснить ей, какой она должна быть. В своём поместье Гию наконец позволила себе выдохнуть. Тишина встретила её привычным холодом — здесь никто не ждал, не упрекал, не задавал вопросов. Только стены и скрип половиц. Но стоило снять хаори, как мир вокруг внезапно поплыл. Голова закружилась, ноги подкосились, и в груди будто вспыхнула пустота. Тогда-то Гию и заметила тёмное пятно на животе, медленно расползающееся сквозь ткань — демон, оказывается, всё-таки оставил ей «подарок». — Чёрт, — едва слышно прошептала она, хватаясь за косяк двери. И ровно в этот момент дверь разлетелась с характерным хлопком. — ТАМИОКА-ТЯН!!! — звонкий голос, наполненный тревогой и нежностью одновременно, принадлежал, конечно же, Канроджи Мицури. В один миг она оказалась рядом, словно розовое торнадо, и, увидев кровь, всплеснула руками так, будто увидела конец света. — Ты ранена! Почему ты не сказала?! Гию попыталась открыть рот, чтобы ответить что-то язвительное, но язык предательски замер. Тело шатнулось, и единственным, что удержало её от падения, стали крепкие руки Мицури. Розовый вихрь прижал её к себе, а голос дрожал уже от слёз: — Потерпи, я помогу, я всё сделаю! И впервые за долгое время Гию позволила себе закрыть глаза — не потому, что доверяла, а потому, что сил сопротивляться просто не осталось. Мицури, вся в панике, аккуратно уложила Гию на постель. Девушка едва дышала, грудь поднималась рывками, а губы побледнели до синевы. — Потерпи, я сейчас! — Мицури вскочила и, едва не спотыкаясь, выбежала за какуши и за Шинобу. Через несколько минут в комнату ворвалась сама лекарь-«бабочка». Её взгляд мгновенно упал на рану, и лицо потемнело. — Ясно, — холодно произнесла Шинобу, и в голосе впервые не было привычной игривости. — Из-за крика рана расширилась. Поздравляю, Томиока-тян, вы чуть не убили сами себя. Вслед за ней вбежали ещё двое. Шиназугава Санеми — с шумом, будто дверь была ему личным врагом, и Муичиро, который тихо скользнул следом. Муичиро, увидев Гию, сразу метнулся к ней, глаза потемнели тревогой. (В этом АУ она была для него почти сестрой) Впервые равнодушный юноша выглядел по-настоящему живым и растерянным. Санеми же замер на пороге. Его взгляд упал на бледное лицо Гию, на белые пальцы, вцепившиеся в простынь, и мысль сама прорезала голову: «А чего она вообще так закричала?.. Она ведь всегда тише воды, ниже травы. Всегда холодная, как лёд. А тут — будто прорвало». И это раздражало его сильнее, чем сама рана. Санеми стоял, скрестив руки на груди, и молчал дольше, чем обычно. Но стоило услышать от Шинобу, что рана Гию расширилась именно из-за крика, он резко поднял голову. — Подожди, — голос его был сдержан, но в нём звенел металл. — А чего ради она вообще орала? Шинобу, вздохнув, нехотя объяснила всё как есть: её подколы, упрёки, и то, как Гию вдруг сорвалась. В комнате повисла тишина, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание раненой девушки. Санеми с самым злым взглядом уставился на Шинобу, так что та впервые опустила глаза. — Ты ведь понимаешь, что подставила не только себя… но и её, — он рявкнул хрипло, будто каждое слово резало горло. И повернулся к Гию. Она лежала на простынях, белее мела, с прядями волос, прилипшими к вискам. В этот момент она показалась ему пугающе знакомой — такой же хрупкой и сильной одновременно, какой когда-то была Канаэ. Первая любовь. Первая потеря. И от этого сходства внутри Санеми всё скрутило узлом.