Кровосмешение

«Братья отправились в одно из таких путешествий,

где каждый шаг — это буква, каждая тропа — фраза,

а каждая остановка — число одной великой книги»

Милорад Павич — «Хазарский словарь»

1 августа 2025 года, Чикаго

            Трудно сосредоточиться. Сконцентрироваться. Особенно сегодня. Чикаго — почти Нью-Йорк, менее людный, но нисколько не отстающий по темпу. Сначала Дью предлагал сходить до огромной железной фасолины, выпуклой и странной, больше напоминающей драже берти-боттс из магазинов мерча по Гарри Поттеру, но, учитывая, что в каждом туре до этого они и так к ней ходили, Копиа отказался. Возможно, что не стоило, тогда бы он сейчас не сидел в этом ужасно глупом баре: неоновые вывески, красный кирпич стен, затертый шахматный кафель на полу, выцветшие постеры блюзовых музыкантов, сладко-горький запах жареного лука.       Вообще странно, что в Дью проснулось это нестерпимое желание срочной алкоголизации, хотя, учитывая, что он отыграл шесть концертов подряд, а до ближайшего выходного оставалось еще два… не странно. Копиа даже немного винил себя в его состоянии, потому что организация тура — это его работа, но, с другой стороны, Дью кричал громче всех, что хочет откатать быстрее и вернуться в ЛА. Так что мерзопакостную виноватость можно было и проигнорировать.       Дью пил с поразительным энтузиазмом, которого Копиа не разделял совершенно. Шел уже третий по счету бокал темного гиннесса со стопкой егеря, а Дью, все еще размазанный и ошалевший после двух часов выступления, так и не мог успокоиться: — Мне его не хватает, — он скулил, слизывая пивную пену с верхней губы, — никто больше не таскает вейп на сцену, я даже покурить не могу.       Копиа решил не уточнять, почему же он сам эту злосчастную приблуду с собой не пронесет, потому что, по сути, дело было совсем не в курении.       На фоне надрывался Энтони Кидис, в сотый раз повторяя избитую строчку про тяжелое сосредоточение. Опостылевшие песни о любви, Копиа сам написал таких тонну, хотя, конечно, о совершенно другой любви. Вот третий папа, он — да, вот он и с фанатками целовался, и Сестер Греха был не прочь завлечь в ближайшую кладовку. — Чего я совершенно не понимаю, так это нового бэк-вокалиста, — Дью пьяно качнулся на барном стуле, — совсем. Поет красиво, ноль вопросов, но как мне с ним взаимодействовать? Твой отдел пиара сценарий еще не выкатил, а я не представляю, что скажут фанаты.       За соседним столом громко завопили, захлопали по столешнице, домино посыпалось на пол. Дверь распахнулась, брякнулась об стену, ветер засвистел.       Фанаты, которые довели Свисса до ухода из группы, точно не скажут ничего плохого, если Дью позволит себе чуть больше заигрываний и эротизма в отношении нового демона, но поощрять гиен — мерзость. Копиа уже говорил со своими по поводу вариаций перфомансов, но пока они не сделали ничего толкового, так что оставалось только ждать и, увы, уповать на экспромт.       Мир поплыл перед глазами, алкоголь наконец-то дал в голову, и Копиа потянул Дью из бара на воздух. Перекур, перерыв, передышка. — А где, собственно, Свисс? — Копиа оперся спиной на стену, ноги казались совершенно ватными.       Бар — узкая постройка, плотно вписанная между домов. Кирпич, пожарные лестницы, ржавые и скрипучие, увивающие здания. Запах масляного попкорна. — Улетел домой на пару дней, присоединится к нам уже в Канзасе, — Дью пошатнулся, — дай сигарету, пока его нет — можно.       Первые капли дождя упали на асфальт. Дью шагнул под козырек. Плечом к плечу. Музыка сквозь шум дождя, вездесущий Кидис: Любитель губной помады Проболтался о своей зависимости…       Черная, водостойкая, матовая. Смыть можно только наждачкой. Стереть ухмылку с его губ — тоже, всегда растягивает их в тонкую полоску, вздергивает уголок. Хренов Ви с его хреновыми замашками. Наизусть помнить только свой номер. Нарцисс?       Стук. Тук. Стук, тук, стук. Капли окрасили асфальт в темно-серый. Дью стучит ногой в такт треку. Сердце стучит с аритмичным перебоем. Рваный ритм, рваный гитарный рифф, рваные обрывки фраз из открытого окна. Партии баса — лучшее в группе перцев, визитная карточка. У Копиа теперь — Брат Император. Стоит пойти к психотерапевту, невыносимо крутить в голове эти мысли. Папа Эмеритус Четвертый — Брат Император Первый. Игра в орлянку, никаких монеток на ребре, только однозначность, только одна сторона. Хотелось бы сказать, что изнывает от одиночества, но это слишком откровенная ложь. Был бы одинок — не был бы сейчас с Дью. Стоит рядом, плечом к плечу жмется, держит сигарету большим и указательным, мнет фильтр пальцами. В этой форме глаза голубые, нет ни намека на инфернальность, хотя, может, если упомянуть твиттер… Да даже если при Копиа твиттер упомянуть лишний раз, то взрыва не избежать, а Дью уж. Коллекционер: агрессия активная, пассивная и ауто. — Пойдем, ну, — Дью потянул Копиа за рукав черного пиджака. — В отель? — Копиа моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Детское время, в автобусе доспишь, полные восемь часов, то, что доктор прописал.       Доктор прописал здоровый сон, здоровое питание и здоровую атмосферу. О последнем и говорить нечего, а первые два пункта — опциональные, один раз нарушить режим — не критично.       Влажный теплый воздух помещения, душный после улицы. Много людей, запах пива и потных тел. Тянет сыростью из окна. Барный стул неудобен для больной спины, но все вычурные кожаные диваны заняты. Выбор без выбора. Как и с Дью: — Давай еще по одной, а?       Можно отказать, но вроде и не хочется. В холодильнике, за барменом, ряды банок с газировкой. Копиа бы сейчас не отказался от колы без сахара, но какой смысл думать о калориях, если закусываешь сырными палочками с брусничным соусом? Холестерин, транс-жиры… приятное с неполезным.       На кране осталось только светлое. Шот темного егермейстера в светлом пиве — алкогольный ураган. Смешать, но не взбалтывать. Первый глоток, второй, нефильтрованное, а от того мутное, с привкусом лекарства от кашля. Вкусно. Свежо. Та стадия алкогольного опьянения, когда уже любой напиток — вкусный, хоть чистый виски предложи, хоть красное сухое из пакета за два евро. Сколько долларов сейчас евро? Какой курс? А разница? Да без, в обменник ходил не он. — Так зачем Свисс уехал? — Копиа стер капли пота со лба. — Собачьи дела, Зеро нужно отвести к ветеринару, а Кумулюс боится одна этим заниматься, — Дью вздохнул. — Я так соскучился.       Телефон не переставая вибрирует в кармане уже с час. Проверить? И так строил из себя невесть… Кумулюс ушла из группы, потому что захотела отдохнуть. Копиа ее понимал, столько лет в разъездах, с короткими перерывами между турами и новыми альбомами. Жаль. Дью — истерик. В самом начале, после третьего концерта европейской части, когда стало понятно, что Свисс — все, устроил телефонный скандал. Ровно пять минут крика, однозначный смысл — можете искать нового лид-гитариста, если Свисса не будет рядом. Трагедия в одном акте. Вся новая эра — депрессивный сон невротика, который считает, что если все идет хорошо, то скоро пойдет по пизде. Невротик был прав, Копиа думает об этом даже без боли. Времена меняются, меняются нравы, меняются папы Церкви Сатаны, меняется аудитория и смысл треков. И все эти перемены уничтожают старое, чтобы построить новое. Каким оно будет? Ураган в желудке бушует с каждой минутой все больше. Контроль. — Дью, я на улицу. — Давай.       Вставать — ошибка, хотя, ошибка пить не вставая, потому что не чувствуется степень безнадежности положения тела в пространстве. Пятнадцать шагов до уже родной стенки и свежего воздуха. Запах мокрого асфальта и машин. Америка. Попкорн. Чикаго. Сладкий или соленый? С топленым сливочным маслом. Взрывной во всех смыслах.       Тонна непрочитанных сообщений в общих чатах, где и без Копиа спокойно разберутся, но мания контроля — штука без права на выбор. Одно сообщение от поставщика: «Вынуждены прекратить с Вами сотрудничество, приносим свои извинения…»       Блядство.       Сигарета, недокуренная даже до половины, точным щелчком отправилась в мусорку, но стукнулась о борт и отлетела. Красный огонек потух в луже. В ней же потухла вывеска продуктового магазина.       Какой-то мужик, почти подпирающий макушкой потолок бара, рубится в древний пинбольный автомат. Фиолетовый неон, долбежка по кнопкам. Стук, тук, стук. Ура! Пиу, пиу, у-у-у. Вы набрали максимум очков! — Эй, Дью, — Копиа сжал его плечо. — Быстро ты, — Дью оглянулся, глаза блеснули алым. — Чисто теоретически, — Копиа помедлил, пытаясь собраться с силами, — кто-то из демонов, ну, кроме Свисса, согласился бы стать донором?       Дью, до этого расслабленный и говорливый, напрягся. Плечо окаменело под пальцами. — Нет. — А ты? — Нет. — А если… — Нет, Копиа.       В человеческой форме Дью выглядит взрослым и суровым мужиком, хоть и остается слишком низким и хрупким. Копиа бы хотел надавить, хотел бы заставить, приказать. Да и мог. Но, что будет с ними, если так? Потом все оставшееся время, которое отмерено Создателем, придется вот так? Приказами, угрозами и сухими кивками в коридорах? Без пива в глупых барах, без шуток и хвостов на запястьях? Без дружбы? Тогда у Копиа не останется никого. За столько лет на сцене в окружении одни демоны, лукавые искусители, не праведные и милые, а всамделишные. Такой вот Адама с Евой плодом познания и накормил. Прародитель. Если бы не Апокалипсис в Инферно, то они бы никогда не сидели тут, а еще не видели бы дурацкую фасолину больше тридцати раз. — Прости? — Дью подпер щеку ладонью, он снова поранил обрубленный мизинец, так что полторы фаланги, оставшиеся от пальца, покраснели и вспухли. — Ничего.       Есть ли у Ви запасы? Есть ли хоть малейший шанс делегировать задачу? Нет, нет. Чем думало духовенство, назначая животное на роль нового главы Церкви? Чем думал он сам, когда молча вызвался на роль исполняющего обязанности по добыче пропитания для монстра на привязи? Да и о какой привязи вообще может идти речь, если точек давления на Ви нет никаких? Кроме демонов, естественно, но… Копиа никогда не превратит ни одного из стаи в убийцу. Театр закрывается, нас всех тошнит, роли, приписанные актерам, неактуальны.       Дью хотел что-то сказать, уже открыл рот, но Копиа молча мотнул головой и, всучив Дью деньги, вышел из бара. Дождь усилился.       Злость стояла комом в горле, когда он вернулся в отель, двадцатиминутная прогулка не помогла. Хотелось если не убить кого-то, то хорошенько проораться, Копиа почти не сомневался, что дело было именно в алкоголе, а не в праведном гневе.       Бельгийский мрамор на полу, золотые лифты, массивные дубовые двери. Никакого попкорна, только Том Форд. Весь персонал — модели на подбор.       В странной нерешительности он замер напротив номера Ви. Спят ли вампиры в час ночи? Копиа не знал, но какова вероятность, что вампир уснет голодным? Лично ему на пустой желудок сон не шёл. — Брат, — Ви открыл ему дверь спустя ровно пять стуков, — Император. — Впустишь?       Возможно, что он покачивался. Весьма вероятно, что от него несло баром и куревом. Без сомнений, выглядел он не очень дружелюбно. Таких впускают в помещение только по очень веским причинам, например, чтобы вернули долг. К дьяволу, Копиа никому и ничего не должен, только себе. В этом-то и проблема? Да. Ви — проблема мирового масштаба, вселенского коллапса, больной головы Копиа. Нечего перекладывать на здоровую.       Ви отступил, пропуская Копиа в номер, и не дожидаясь, пока он войдет, двинулся к дивану, сел, закинув ногу на ногу.       Чертовски длинные ноги, штанина классических брюк съехала вверх. Бледная кожа. Трогательно выпирающий голеностопный сустав. Голубые вены просвечивают. Тонкие губы, все еще выкрашенные в черный, снова изогнуты в ломаной ухмылке. Светлые глаза. Тоже голубые? Никогда не вглядывался настолько. Отводит взгляд? Верхняя пуговица чёрной шёлковой рубашки расстегнута. Серебряная полумаска скрывает лицо. Никогда не видел лица без. Да и видел ли когда-нибудь Ви на самом деле? Стойкий запах мирры и ладана, терпкое и сладкое. Аритмия, пять ударов сердца, два побочных. Почему не смотрит в глаза? — Поставка крови отменена, Свисс будет только через три дня, — процедил Копиа, едва открывая рот. — Хорошо, — Ви повернул голову в сторону окна. — Хорошо? — А разве плохо? — ответил Ви.       Действительно, что плохого в голодном вампире? Ничего криминального, ни-че-го. Только гробы потом оптом закупать. Полутьма номера, готовился спать? Но в одежде. Даже носки не снял. Сидит не в центре дивана, вжимается в подлокотник. Где диско-пиджак? А шейный платок? Кто вообще в двадцать первом веке носит шейные платки?

***

      Он — Маятник Фуко, только показывает не вращение Земли, а вращение безумной человеческой мысли. Шатается из стороны в сторону, пялит белым глазом, скалится и дергается. Не алкоголик, но пьяный и дурной. Дурной и страшный.       Кожаная жилетка с золотым узором. Рубашка с расклешенными рукавами. Кто вообще носит рукава-жюстокор? У нас на дворе шестнадацатый век и мы в каком-нибудь Гренобле? Франция, лягушки, Альпы… Пить шартрез и ни о чем не думать. — Выпей моей крови.       Пить или не пить… а вот и вопрос. Свисс спрашивал, почему это от Перпетуа теперь так сильно несет церковью, неужто в боголюбцы подался. Перпетуа отшучивался всегда не в тему, столько плохих каламбуров земля еще не слышала. Он чувствовал Копиа: запах вездесущего шоколада только усилился, смешался с табаком, пропитал не только одежду, но и пальцы. Самое тяжелое — перед концертами и после, когда брат вваливался в гримерку и, оперевшись бедрами о стол-подоконник, закуривал, начинал размахивать руками из стороны в сторону, читать нотации. Бесконечная череда нравоучений для вампира, приправленная агрессией и запахом. Мирра и ладан. Дитя тени пахнет, как настоятель храма. Папа Церкви Сатаны пахнет, как католический. Ну и… И. Службы ему нравились больше, чем концерты. Разница между сатанистами и католиками только в том, что последние все еще свято верят в то, что Бог их не оставил. В остальном — швах, каждый прихожанин жаждет эфемерного спасения, которого никто дать не в состоянии. Шоу-программа «Сдохни или умри», рубрика «спаси себя сам». Перпетуа бы кто спас, ей Богу. — Ви!       Почти бегает по комнате, что-то втолковывает про ответственность, безопасность и разумность, какие-то аргументы приводит, абсолютно без толка и расстановки, просто бросаясь в Перпетуа обрывками предложений. Достало. Новая статья так никуда и не продвинулась, никакого анализа современного литературного процесса, пока этот самый литературный процесс не будет закончен. Чисто теоретически, если Перпетуа достаточно повезет и никакой демон не загрызет его в пылу гнева, то он проживет так много веков, сколько сам захочет, а значит вся эта блажь про «умирающий литпроцесс» его вообще не касается. Как умрет, так и воскреснет, не велика печаль. Бессмертный исследователь — счастье для кафедры, когда-нибудь получит свою докторантуру… — Что не так с моей кровью? Почему ты не хочешь?       Бледный и пьяный, умрет и не заметит. Есть ли проблемы с сердцем, со свертываемостью крови? Насколько вообще можно доверять человеку, который вломился к тебе в номер в час ночи? — Почему ты не смотришь мне в глаза?       Почему. Почему? Злосчастный аромат греха душит, даже открытое нараспашку окно не помогает. Помимо того, что Копиа может скоропостижно приблизиться к литпроцессу, так еще и Перпетуа будет привязан к нему. Испив одного однажды… — Посмотри на меня!       Рожденные с разницей в семь минут. Первый — Копиа. Отказалась ли от них мать из-за того, что Перпетуа родился вот таким? Копиа пил молоко. Перпетуа прокусил сосок. Все ясно, как Божий день. Хтонь с рождения, вскормленная сердобольной тетушкой. Потом — сам, с четырнадцати, спасибо за жалость, но страх слишком отчетливо читался в зеленых глазах. Кровь для вампира — не обязательная, но желательная вещь. Можно не есть месяцами, но тогда смерть неминуемо настигнет. Забавная сделка: пить кровь живых в обмен на вечную жизнь. Проверка на эгоистичность? Может. — Ви!       Он сидел, смотря в окно. Полная луна ярко мерцала в темном небе. — Ты пьян. — Это не имеет значения, — Копиа остервенело закатал рукава рубашки, оголяя бледные предплечья. — Пей, кому говорят! — Так бесстыдно предлагать себя, братец, не очень-то хороший подход, — Перпетуа дернул головой, снова смотря на луну, вены, синеющие под кожей, остались без пристального внимания.       Конфликт бессмысленный и беспощадный. Белый глаз — признак рода, но зеленый… Скрывается ли в этой травяной радужке что-то кроме гнева и презрения? Сужается ли черный зрачок от страха, или Копиа бесстрашен и безбашенен? Возможно, безупречен. Выверенные движения на сцене, выверенная политика управления, выверенный образ четвертого папы. Хорош с прихожанами, хорош в поэтике, хорош в музыке. Красив. Его узкие драные джинсы на покатых, налитых силой бедрах. Черные кожаные перчатки, сводящие с ума. И запах, запах. И кровь. Кровь. Кровь.       Кровь.       Когда Каин убил брата, Господь изгнал его, оставив метку, чтобы никто не тронул. Может ли Перпетуа быть Авелем? Может ли оставить метку сам? Испить Копиа — подписать смертный приговор, получить клеймо на шею, превратиться в животное на цепи. Церковь любит манипулировать, но небытие не так волнительно, как кровь родного брата, предлагающего себя так бесстыдно и безумно в пьяном угаре, не понимающего, что творит, к чему призывает. До него не докричаться, не объяснить, что вот сейчас лучше хлопнуть дверью и бежать как можно дальше, а потом никогда не подходить к Перпетуа. В ушах набатом хриплое «пей». Перед лицом — чужое, но нет, его и не его одновременно.       Перпетуа страшно так, как никогда не было, потому что вот теперь-то он чувствует себя животным, которого хозяин дрессирует с какой-то садистской жестокостью. Держать себя в руках, отказываться от каждого предложения, хотя хочется заорать — да! Хочется без бесконечных иголок, без выверенных движений, без холодного пафоса, в котором Ви заперт, как в яичной скорлупе. Вонзить клыки в руку и слизывать тягучую бордовую кровь, а потом, обработав все хлоргексидином и заморозив, зашивать. Нежно поглаживать самыми кончиками пальцев рубец, который образуется на месте затянувшейся раны. Прижиматься к нему губами. Ви бы прижался. Ви бы. Ви.       Прикосновение пальцев к щекам — осиновый кол в сердце, Копиа отворачивает его голову от окна, отбирая такую успокаивающую луну. Запах мирры и ладана слабеет с каждой секундой все быстрее, ведь ладонь — та, раненая, зашитая наспех криво и косо, все еще кровит под перчаткой. Пальцы спускаются ниже, поддевают подбородок и надавливают, вздергивают его вверх. Взгляд скользит выше по кожаной жилетке, по золотым застежкам, к шее, скрытой пышным воротником. Клыки удлиняются, царапают нежную слизистую рта. — Перпетуа, — Копиа надавил сильнее, задирая его голову, — посмотри мне в глаза.       И Ви смотрит. Белый и зеленый. Бесстрашные.

***

— Видишь, не страшно, так ведь? — Копиа почти улыбнулся, кривя рот.       Силуэт Перпетуа плыл перед глазами. Шелковая рубашка прилипла к стройному телу, можно посчитать ребра пальцами. Хочется что-то сделать с ним, но что — непонятно. Кристально чистая голубая радужка. И белая, как у самого Копиа. Смотрит с нежностью, с такой преданностью, что сердце, аритмичное глупое сердце, бьется размеренно и ровно. Будто так и надо. Так и положено. Ситуация — сюр, размазанный тонким слоем по всему туру, по последнему году.       Ледяное спокойствие накатывает тяжелой волной. Многотонной. В голове должен полыхать Нотр-Дам-де-Пари, но вместо только сияние неоновой водной глади, как на картинах у Куинджи. Не «Девятый вал», а «Дарьяльское ущелье».       Копиа не хотел ломать стаю, чтобы кормить вампира, решил — себя, потому что не жалко, потому что сам виноват. По крайней мере, так казалось. Всегда плохо разбирался в своих чувствах, вроде и воспитывали в любящей семье, хоть и тетя с дядей, но так или иначе черствость и чванство проявились. Может, все дело в семинарии, читать до утра демонологию по Соломону, предаваться греху в узких монашеских кельях, потому что храмы в пользовании — католические. Или, может, услужение? Кардинал Копиа — чумной доктор, крысолов, спасение и напасть. Кроваво-красная сутана, тонкие усы и театральные жесты. Всегда один среди людей. Целовать перстень третьему папе, а потом держать его отрубленную голову в своих ладонях, позируя на обложку журнала. Да.       Хотел сломать себя, а сломал Перпетуа. Сейчас можно сотворить хоть что, брат не будет сопротивляться. Можно приласкать. Можно сделать больно. Не хочется. Что же тогда? Сладкий удушающий аромат церкви, не хватает только жженого воска и благовоний в кадильнице. И… хочется? — Копиа, — Перпетуа беззвучно разлепил высохшие губы. — Смотри на меня, — отпустил подбородок, демонстративно стащил с правой руки перчатку, оголяя бинты, пропитанные кровью. — Можно?       Заставлял силой взять, призывал, а вот как. Даже сейчас спрашивает разрешения, хотя все понятно. И с ним тоже. И с самим собой. Обманывать себя — дурь, Копиа — не дурак. Прихожане и фанаты любят романтизировать, вещать что-то про внутреннюю свободу и неправильное понимание Библии, только вот как жаль, что все — правда. И искуситель, и грехи, и бессмертная безмерная душа, которая сгорит, стоит только поддаться, вкусить плод познания и вседозволенности. Только зачем тебе праведная жизнь, если Бог покинул мир? Никакого суда не будет, как и второго пришествия. Все дети обречены. Грешно трахать кого-то своего пола. Грешно хотеть поцеловать брата. Грешно желать вампира. Противоречит Великому замыслу.       Грязно. Мерзко. Тошнотворно. Отвратительно. Неисповедимы пути Господни! Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою.       Копиа — Папа Эмеритус Четвертый, держащий в руках власть долгие семь лет, служащий Церкви с самого рождения. Грех — его второе имя и суть, внутреннее и изнаночное. Как можно развратить прихожанина и обратить его лицом к Владыке, если сам невинен аки агнец? Никак. Вот и ответ. Грех разъедает душу, плавит ее, отливает то, что хочет сам. Душа Копиа — сгнивший гранат, сочная кожура, плесень в зернах. Прелюбодеяние с Сестрами Греха, с Братьями Греха, с демонами. Демоны, окружающие его всю жизнь. Демоны, с которыми он заключил пакт о спасении человечества. Поцелуй Люцифера — печать Господа на Каине.       Братоубийство — меньший грех, чем тот, что он собирался совершить сейчас, но… Дьявольски силен, рожден во тьме, первый вампир, обозначивший начало конца времен, знамение брошенности мироздания. Покорно и смиренно просит о снисхождении, повинуется слабому человеку. Дорогого стоит. — Можно, Перпетуа.

***

      И Копиа впервые улыбнулся, открыто и искренне, так, как никогда не улыбался Ви. Только ухмылки, ужимки и оскалы, губы, сжатые в тонкую полоску, презрение, сквозящее в пространстве.       Дрожащими пальцами поддеть бинты и медленно потянуть, распуская повязку. Вот почему Копиа в последнее время отправлял только короткие голосовые в общий чат, глубокая рана от разбитого стекла на сцене. Небрежные швы от штатной бригады медиков, Ви бы так не зашил, Ви бы штопал аккуратно. Он — не мясник, Копиа — не мясо.       Хрупкая корка запекшейся крови. Ви приблизил лицо к ладони, почти уткнулся в нее носом, но не мог сделать последний шаг, отделяющий его от грехопадения. Хищная птица из горла, выгрызающая его плоть все это время, замерла в оцепенении. — Возьмите себя в руки, Ваше Святейшество, — Копиа ласково провел пальцами по щеке Ви, — и примите свою судьбу с гордо поднятой головой.       Ви поднял голову. Схватил ладонь Копиа, поднес к своему лицу.

***

      Ладонь обдало горячим дыханием. Копиа широко раскрыл глаза. Длинный и влажный язык брата тягуче проехался по ране. Перпетуа крепко держал его запястье, кожа под пальцами побелела от давления. — Прости, но твои врачи — мясники, — Перпетуа оскалился. — Мне придется сделать гадость, но после, — его клыки блеснули перламутровым в свете луны, — тебе будет очень хорошо.       Может быть, его сбоящее сердце было абсолютно нелепым и глупым, может, даже злобным и непримиримым, потому что оно не начало свой бесконечный двойной перестук, сводящий Копиа с ума последнее десятилетие. Сердце билось так, как должно. Нормализованное грехопадение. Последний шаг перед падением не в бездну, а в глубины геенны огненной. Хорошо, что в Инферно Апокалипсис. Слава тебе, Господи.       Копиа вообще мало чего знал о вампирах, кроме того, что человеческое оружие на них не работает, а большинство представителей — безумны. Сейчас же, смотря на то, как ногти Перпетуа превращаются в острые когти, Копиа понимал, что все его идеи костюмов — зыбучая метафизика. Черные кожаные крылья для Имперы, классические отсылки на Дракулу в Мелиоре. Судьба? Возможно. Скрытое желание? Вероятно. Вампиры влекли его еще до того, как правда о мироздании вскрылась.       Боль пронзила руку, Перпетуа указательным пальцем распорол скверно наложенный шов. Алкоголь давно выветрился из головы, зрение приобрело четкость, но желания сбежать с этой странноэротичной экзекуции не возникло. Подавленное гомосексуальное инцестуальное влечение? Все вело их к этому моменту, вся жизнь, казалось, должна была подготовить почву для точки невозврата.       Весь год он смотрел на его ноги. Длинные, всегда обтянутые безбожно узкими джинсами. Острые коленки, плотные икры, изящные ступни. Тогда Перпетуа отказался переезжать в Министерство, как всегда полагалось понтифику, а просто купил новую квартиру в Линчепинге и обустроился на свой вкус. Первое время Копиа ездил к нему, заставал доноров прямо там: мужчины и женщины, в основном молчащие и спокойно читающие, пока Перпетуа выкачивал из них кровь. С каждого по три пробирки, ни больше ни меньше. Он ходил полностью одетым: шелковые рубашки, узкие брюки, предусмотрительно ослабленные галстуки и полумаски. Черный и серебряный. И босые ступни. Трехкомнатная квартира с балконом, каменный пол, постоянно открытая нараспашку балконная дверь. Холодно, как в склепе. Запотевшие отпечатки ступней на камне. Перпетуа — горячий, хоть и мертворожденный. Узкий свод стопы. И сустав. Трогательный. Голеностопный. Потрогать бы сейчас, но сейчас будто совершенно не тот момент. Перпетуа крепко сжал его запястье. Мокро, больно и горячо. Горячечно. Кровь стекает, капает на колени брата, на кожаный диван, на мраморный пол. — Я наложу швы, — медленно и четко произнес Перпетуа, почти по слогам. — Потом. — Пей же, — нутро Копиа задрожало от предвкушения. — Ты понимаешь, чем это закончится?       Копиа понимал, но, наверное, все и должно было завершиться именно так? Вечный папа взошел на трон, чтобы привести Церковь к процветанию, а он снова в роли теневого кардинала, того, кто должен поддерживать и направлять. Власть сосредоточится в руках обоих. Всегда ведь так? Люцифер и архангел Михаил. Каин и Авель. Земля полнится историями о братьях. Копиа — донор, Перпетуа — зависимый. Но кто больше окажется в накладе? Жгучее влечение бурлило в венах, стекало по пальцам. Кровь — лава, страх — жажда, боль — наслаждение. — Неисповедимы пути Господни, — Копиа посмотрел в окно, луна сияла в небе, — пей.

***

      Мир схлопнулся до одной точки, до вкуса на языке. Никогда не пил такой крови. Никогда не пил такого человека. Никогда не, теперь всегда — да. Металл, вмешанный в терпкий гранатовый сок на грани брожения, уже почти вино. До одури сладко, до безумного идеально.       Он отчаянно вылизывал подставленную ладонь, унизительно и просяще, пытаясь не упустить ни капли, но уязвимость, откровенно выставленная напоказ, не ощущалась клеймом. Раненая птица в горле сыто клокотала, упрашивая поддаться пьяной крови и эйфории трапезы.       Черные пятна дьявольской благосклонности вокруг глаз Копиа, сам он — искуситель. Демоны Церкви не идут с ним ни в какое сравнение. В первый раз Ви выпил кровь матери. Вторым, иронично, оказался брат-близнец. Всегда брезговал, не выносил даже одной мысли о том, что ему придется прижиматься губами к чужой коже, а потом возиться с зашиванием ран или хладным трупом. Кожа Копиа — холодная и солоноватая, пропитанная табачным смрадом, на фалангах указательного и среднего пальцев желтые никотиновые следы. Круглые костяшки. Холеные ладони. Изнеженный физически, но не ментально.       Контролировать себя — извечная задача Ви. Даже сейчас, дорвавшись до чаши той, которую испить — честь, не способен отдаться моменту. Хочется поддаться инстинктам и всадить клыки прямо в ладонь, разворотить руку в мясо. Ви почему-то знает, что Копиа не будет сопротивляться, но Ви — будет. Эти руки ему еще нужны. Желательно на своем горле. Или члене. Прости, Господи, великого грешника, но ты сам породил его таким. По образу ли подобию — не ясно, но породил и даже шанса на приближение к себе не дал. Хотя, может, и нет, ведь хтонь — это не от Бога, а плод умирания вселенной. Ви всегда был чужим. Аминь.       Сейчас, когда во рту и на губах сталь и сок, чувствуется совершенно другое. Копиа — отражение, его и не его одновременно, брат-близнец, не похожий внешне, но похожий внутренне. Один набор клеток, одни родители. Разное прошлое, но одно будущее. Связаны. С каждой секундой нить, сплетающая их судьбы, все крепче впивается в кожу.

***

      Щеки Копиа пекло, его колено вклинилось между широко разведенных бедер Перпетуа, еще чуть-чуть и упадет плашмя, отнимет руку, упрется в спинку дивана. Пальцы в мягких кудрях. Острые уши Перпетуа розовеют в полумраке, рот — алое пятно, ткань рубашки сырая от слюны, пота и крови.       На журнальном столике дребезжал телефон, чей — не ясно, Копиа знал только то, что ему сейчас все это неинтересно.       Сфера интересов вообще вещь ограниченная, у служителей Церкви — подавно. Фокус внимания сузился до глаз. Весь немой диалог — там, хотя вроде не осталось уже ничего, что требовалось обсудить, потому что последние шаги уже сделаны, но все же Копиа ждал знака. Разрешения. Хотелось задержаться в этом моменте, насытившийся Перпетуа выглядел слишком, чтобы разрушить эту иллюзию конца. — Ну, — Перпетуа нетерпеливо двинул бедрами, пытаясь либо выбраться из ловушки, либо потереться пахом о колено Копиа, но нерешительность не позволила ему ни того, ни другого. — С сексом придется повременить, если ты намекаешь на это, — сердце Копиа снова замерло и, обманувшись, ударило лишний раз. — Какой же ты невыносимый придурок, все-таки, — Перпетуа закатил глаза, — ты всеми силами пытаешься разрушить атмосферу? Мне не двадцать, чтобы желать прямо здесь и сейчас. — Но ты желаешь, — Копиа провел мокрыми пальцами по щеке брата, стирая черный грим. — Убить тебя? Пожалуй, что да, — Перпетуа зло прищурился, — но ты не уйдешь, пока не…       Сердце дало два ложных удара, затрепетало в груди, и Копиа прервал Перпетуа на полуслове: — Я и не собирался.       Губы Перпетуа были тонкими и горячими, все еще выкрашенными черной помадой. Поясница Копиа жалобно ныла из-за такой неудобной позы, но… так вот каково целоваться с вампиром. С родным братом. Специально не втянул клыки?       Кровь смешалась со слюной, сердце долбилось о клетку ребер, пытаясь в поисках тепла выпрыгнуть прямо в чужие ладони. Перпетуа издал странный звук, почти шипение, втянул его язык в свой рот, пытаясь то ли достать до гланд, то ли сожрать. Он отстранился всего на секунду, чтобы схватить Копиа за жилетку, и дернул на себя, заставляя приземлиться прямо на колени, обхватил талию руками и прижал ближе. Еще. И еще. Впечатал тело Копиа в свое. Снова толкнулся языком в губы, но тут же судорожно, большим мазком проехался по подбородку.       Слизывает кровь? Перпетуа больше не смотрел на него, а только быстро и нервно, будто бы боясь, что отберут, неуклюже целовал все, до чего мог дотянуться: кончик носа, скулы, подбородок, кадык и снова губы. У него слишком длинный язык. Даже чересчур.       Копиа затерялся в моменте, хотя надо сосредоточиться, потому что здесь и сейчас — единственное ценное, что может быть в человеческой жизни, но гребанный язык гребанного Перпетуа длинный и влажный, и Копиа не в силах перестать думать о том, что еще кроме поцелуев Перпетуа может вытворить с его помощью. А он точно может. Копиа хочет, чтобы он мог. Грязные измышления роем в голове, каждая мысль хуже другой, но когда Перпетуа чуть ли не трахает его рот, то сексуальность, подавляемая годами, рвется наружу.       Аритмия — нарушение ритма сердца. Рейн и Маунтин никогда не теряют ритма, два ходячих метронома, Перпетуа — тоже, не сбавляя темп, шел ровно и четко, прямо к своей цели — оголенным нервам Копиа. Аритмия возникает из-за нескольких факторов, один из которых — нарушение работы в электрической системе, импульсы, генерируемые в синусовом узле, сталкиваются с блокадой. Брадикардия — медленный ритм. Копиа всегда был таким: давать по тормозам, тратить слишком много времени на то, чтобы начать вокальную партию. Перпетуа подгонял, рвался вперед, распахнул жилетку и забрался ладонями под рубашку, огладил мягкий живот, двинулся выше, к ребрам, с силой провел по бокам, переключился на спину, оцарапал плечи и поцеловал, вылизывая рот, шипя и постанывая.       Копиа больно и сладко, жарко и холодно, а еще невыносимо тесно в этих дурацких брюках. И всего этого так много и мало одновременно, что уже хочется взывать и сбежать или сделать что-то еще, потому что сам он отстает от своих мыслей и его руки все еще в мягких кудрях. Целоваться, когда на Перпетуа полумаска, неудобно, края больно впиваются в щеки.       Он сидел на его коленях, чувствовал, как чужой член упирается в его бедро, а руки спускаются все ниже и ниже, до самых ягодиц и… — Ты и сейчас все портишь, — Перпетуа отстранился, уткнулся лбом в плечо Копиа. — И как же я сделал это сейчас? — Копиа почувствовал, как нервный тик подчинил себе его левый глаз. — Истекаешь кровью, словно агнец на заклании, — прошептал Перпетуа, не отрываясь от плеча. — Так зажми мне ладонь, — Копиа раздраженно огрызнулся, но голос предательски дрогнул. — Ты не понимаешь, сколько уже потерял. — Верно. — И потеряешь. — Бесспорно.       Копиа потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову: — Тащи сюда свой хренов чемоданчик и зашей мне руку, — выдохнул ему прямо в губы, — и закажи еду в номер, я ужинал пивом. — У меня только ортопедические подушки. — Прекрасно. — И гель для душа с ладаном. — Замечательно. — И одно одеяло. — Восхитительно. — И… — Заткнись.