—
4 сентября 2025 г., 13:21
Запах появился из ниоткуда, и все же, когда он ждал снаружи, пока маршалы уберут его машину с трассы, наблюдал, как темный дым поднимается и растворяется в тяжелых облаках над ним, Ландо все еще пытался убедить себя, что мог бы что-то с этим сделать. Что, если бы он почувствовал раньше. Что, если бы он на мгновение убрал ногу с педали газа, дав машине несколько секунд передышки, что, если бы он сменил двигатель перед гонкой, что, если бы он приехал на поул, как, по его мнению, должен был, что, если бы он был быстрее на старте, что, если бы ему не пришлось отбиваться от Макса на каждом рестарте, что, если бы облака задержались подольше и омыли их дождем, что, если бы он не так сильно жал на тренировках, что, если бы… Кто-то позвал его по имени.
Ландо хотел не снимать шлем. Он чувствовал, как тяжелые тучи медленно сгущаются в его сознании, мешая понять, что произошло, превращая мысли во что-то достаточно острое, чтобы можно было пораниться. Это всегда происходило. У него никогда не было сомнений в том, кто из гонщиков сильнее морально, хотя надеялся, что в конце концов окажется быстрее.
Маршалы все еще говорили с ним, бормотали что-то, чего он не мог разобрать из-за закрытого забрала. Поэтому он вдохнул все свои страхи и держал их внутри: это не было ничьей проблемой.
— Что? — наконец спросил он. Шепот приближающегося дождя играл с волосами, ветер целовал щеки — это давало ему возможность дышать, а не разваливаться на части прямо сейчас.
— Мы можем отвезти вас обратно за секунду, — сказал один из них, и, хотя чужой голос звучал достаточно твердо, Норрис все равно заметил застывшую на его лице гримасу. Жалость. Хорошо, это именно то, что ему сейчас было нужно.
Ландо улыбнулся так широко, как только смог себя заставить, наклонил голову и пожал плечами.
— Все в порядке, приятель. Не волнуйся об этом.
Он не спешил возвращаться и смотреть, как Оскар выигрывает гонку.
Время от времени он видел оранжевые вспышки, шлем, который очень хорошо знал, человека, которого знал еще лучше, проносящегося мимо прямо сейчас, застывший во времени, удерживающий нити его сердца еще на какое-то недолгое время. Оскар Пиастри, будущий победитель Гран-при Нидерландов, лидировал от старта до финиша и завоевал поул-позицию. То, что Ландо понял с момента первой встречи с Оскаром, теперь стало очевидным: он был адски хорошим гонщиком. И у него была масса времени, чтобы совершенствоваться — не то чтобы Ландо считал, что ему нужны какие-то улучшения; Пиастри лидировал в чемпионате уже третий год подряд, участвуя в гонках Формулы-1, просто так.
Этого воспоминания было достаточно, чтобы успокоить его учащенное сердцебиение. Неловкая улыбка Оскара, когда их впервые представили друг другу, и то, как Ландо был удивлен крепостью рукопожатия австралийца. Ребенок, хотел он сказать, хотел думать, но Оскар всегда умел держать себя в руках, чего не смог бы добиться ни один ребенок.
Он вспомнил ходившие по паддоку слухи о том, как множество говорило о ледяном парне, обязанном заменить одну из звезд этого спорта. Ландо был огорчен внезапной отставкой Дэниела — так он сам решил отреагировать на это, — но прозвище, присвоенное Оскару, показалось ему слишком негативным. Пиастри не был холодным. Если честно, Ландо сказал бы прямо противоположное. Все те моменты, когда Оскар был достаточно близок, чтобы можно было коснуться, его окружало столько тепла и заботы, что это приводило его в замешательство.
Поначалу было трудно задавать ритм и быть самым опытным гонщиком в окружении, но Оскар редко обращал на него внимание подобным образом. В первые месяцы Ландо принимал это близко к сердцу, как будто Пиастри обвинял его в том, что он недостаточно хорош, чтобы ответить на вопрос. Затем он, наконец, начал понимать. Оскар ненавидел быть выставленным в центр внимания, поэтому он отказался делать это с Ландо.
Естественно, это было неуместное беспокойство, Норрис танцевал и смеялся, и все взгляды в зале были прикованы к нему — и вы бы никогда не заметили, чтобы он жаловался, — но все равно присутствовало беспокойство, и оно согревало его сердце изнутри.
Еще одна оранжевая вспышка, и они снова помчались. Он видел, как Red Bull Макса яростно преследовал Оскара, как все и ожидали; видел, как Оскар отвел свою машину в защиту, и в конце концов картинка стала слишком четкой для игнорирования: это были два чемпиона мира, сражающиеся друг с другом.
Вздох, который он издал, был похож на умирающий. Никто не услышал из-за шума гоночных машин, окружавших их.
В конце концов, его возвращение в паддок прошло гладко, и он смотрел на свои руки, а Шарль, сидевший рядом, время от времени вздыхал. Он даже не мог собраться с силами, чтобы изобразить небезразличие. Леклера вряд ли это сильно волновало.
Интервью проходили как в тумане, его внутренний голос разрывал на части, умоляя держаться. Оскар на подиуме — больно, как он и предполагал, хотя заставлял себя не закрывать глаза на протяжении всей церемонии. Он был там, внизу, и это была его собственная проклятая вина.
Вопросы были назойливыми, слишком назойливыми, и Ландо считал, что он был достаточно честен в ответах. Он снова и снова убеждал себя, что никто, кроме него, не слышит, как его сердце
разбивалось; все это было только в его голове — всегда только в его голове, лишь он знал способ закрывать на это глаза.
Пиастри оказался рядом с ним, и он просто не смог. Ландо никогда не думал, что Оскар так поступит, просто это было слишком больно. Поэтому он позволил прикоснуться к себе, потому что выбора не было, а в его глазах не было той теплоты, которую он всегда дарил товарищу по команде. Затем он ускользнул, в глазах начали стоять слезы, спина, где прикасался Оскар, горела от противоречивого желания вернуться туда и взять его с собой. Но Ландо был собственным, личным беспорядком, и Оскар был более чем прав, что отошел от этого.
☆☆☆
Даже спустя несколько месяцев Пиастри почувствовал разочарование, принесенное ему первой гонкой этого года. Одна секунда, одно скольжение, и подиум — возможно, даже победа — на глазах у его соотечественников не достигнут. Каждую гонку после он старался напоминать себе, как было больно, как горько, чтобы никогда не совершать одну и ту же ошибку дважды. В таком виде спорта, как его, можно совершить множество различных ошибок, и, хотя Оскар часто напоминал себе, что никто и никогда не может ошибаться, было трудно забыть, что все это может привести к проигрышу в чемпионате. А Оскар хотел этот чертов титул. Это было нормально, они все хотели того же. В конце концов, именно поэтому они были здесь в первую очередь. Когда дело дошло до борьбы 2025 года между ним и Ландо, он изо всех сил старался обуздать свои неуместные чувства. В Ландо Норрисе было что-то особенное: сияние, жизнерадостность, искорки смеха, всегда его окружавшие. Вспоминая об этом, Оскар понимал, что у него никогда не было ни единого шанса перед этим устоять. Поэтому каждый шаг с момента их мучительной первой встречи, во время которой Пиастри был невероятно смущен тем, как горячо все время выглядел Ландо, и тем, как сильно это на него действовало, хотя ничто — ничто — прежде не производило такого неизгладимого впечатления, был выверен настолько тщательно, насколько было возможно: с избеганием долгих разговоров, с избеганием долгих прикосновений, с избеганием взгляда Ландо любой ценой. За исключением того, что, в конце концов, у него вообще не осталось выбора. Тот, кто оказался бы на первом месте, сделал бы это с большим отрывом, и даже такая близость казалась ему чрезмерной. Или, по крайней мере, так они оба считали вплоть до Зандворта. Поломка машины, вот так просто. Не то чтобы Оскар не хотел брать очки, но он хотел совсем не этого. Возможно, он привык к приближенности, сам того не желая. И когда они, наконец, встретились, в глазах Ландо был блеск, который Оскар видел раньше только однажды. Какое-то мгновение — слишком долгое — он пытался вспомнить, откуда пришло наваждение, вспомнить его название. Когда он в последний раз видел… Бразилия? Оскар почти задохнулся, ахнув. Бразилия, 2024 год — именно тогда он в последний раз видел подобное выражение на лице Ландо, как раз перед тем, как тот провел двое суток без сна, ничего не ел и еще меньше разговаривал. Он балансировал на грани, и его пренебрежительное объятие было для Оскара явным сигналом держаться подальше. И он должен был посодействовать чужому желанию. Правда: если Ландо хотел побыть один, он этого заслуживал, даже когда Пиастри был уверен, что это последнее, что он должен был себе позволить. Хотя, честно говоря, он, наверное, и был последним человеком, которого Норрис хотел бы видеть в тот момент. Это было мгновенное решение, которое изменило ход событий. Оскар пребывал в блаженном неведении о его важности, пока бежал по коридорам McLaren. Ландо не мог уйти прямо сейчас, все его вещи были на месте, а Норрис никогда бы не бросил своих вещей. Оскар был быстр весь уик-энд, хотя это был первый раз, когда он мчался навстречу кому-то, за кого стоило бороться. Он был уверен, что Ландо сломается. Обрушится с такой силой, что потребовались бы месяцы, чтобы собраться с силами. И Оскар не мог стоять в стороне и смотреть, как это происходит. Это была не его проблема, и это было не его дело, но он никогда не был умен, когда дело касалось Ландо Норриса. Если все в комнате замирали, когда он вошел, то Оскар двигался. Он дышал, его сердце трепетало и отчаянно билось. Все двигалось так, как хотел Ландо, а Оскар все еще пытался разобраться. В другом парне была магия, и он не знал, как перестать быть зачарованным ею. Оскар знал свое место. Не только в команде или в борьбе за титул, но и в отношениях с Норрисом в целом. Они были напарниками, и между ними никогда ничего не могло быть. Он смирился с этим и будет рад каждому кусочку, который получит. Если их имена будут вписаны в историю благодаря этой титульной борьбе, то так тому и быть. Но это будет борьба. Пиастри было все равно; даже если ему придется тащить Норриса к финишу на своей машине, они сделают это вместе. Конечно, он хотел победить, хотел получить титул, как и каждый из них. Но он хотел выиграть честно. Все они знали, как работает Формула-1. Разбитое сердце могло быть не далеко; менее чем за секунду все могло сгореть, а Оскар не был настолько наивен, чтобы считать бой оконченным, даже на мгновение. Но это чувствовал Ландо, и застывшего в его глазах опустошения было достаточно, чтобы повергнуть Оскара в глубины отчаяния. Все шло не так, как должно было идти. Дверь в комнату пилота Ландо открылась прежде, чем Оскар успел к ней прикоснуться. Ландо стоял на пороге, лицо его превратилось в бесстрастную маску, и Пиастри видел его насквозь — на ресницах все еще блестели слезы, от которых Оскару стало больно в груди. — Оск, — на секунду ему показалось, что это все, что Ландо собирался сказать, но потом он продолжил, как только Оскар открыл рот, чтобы сказать… что-то. Что-нибудь. — Не сейчас. Пожалуйста. Я не могу прямо сейчас. Когда он не сдвинулся с места, Ландо протиснулся мимо. Оскар схватил его за запястье за секунду до того, как стало слишком поздно, однако отпустил, потому что не смог подобрать нужные слова при виде выражения предательства на лице Норриса. Все должно было пройти совсем не так. — Ландо… — позвал он, но тот уже исчез.☆☆☆
Существовал бесконечный список причин для сожаления, и обеспокоенное выражение лица Оскара должно было быть в самом конце этого списка. Чем дольше Ландо думал об этом, тем хуже он себя чувствовал. Оскар ни в чем не виноват. Он был виноват сам, и с этим ничего нельзя было поделать, и даже если он чувствовал, что имеет право пару часов поорать на самого себя без присутствия идеального Оскара Пиастри, ему не следовало отталкивать его с пути. Ландо не умел хранить секреты — они заставляли его нервничать. Пиастри, наверное, был единственным, кого ему удавалось так долго держать около себя. Норрис никогда не должен был позволять этому превратиться в то, чем оно стало, должен был покончить с этим при первой же возможности, и все же всякий раз, когда, смотря на Оскара, он оглядывался. И напряжение между ними не имело ничего общего с близкой борьбой за титул, хотя Ландо догадывался, что она уже не была такой близкой. Эта мысль сразу же выбросила Пиастри из головы — его ошибки были громче, чем глупое увлечение. Он тысячу раз прокручивал в голове поломку и каждый раз находил что-то, что можно было бы сделать для того, чтобы все продолжало работать. Или, что еще хуже, он был отброшен назад, к другим своим ошибкам, тем самым, которые изначально оставили его на втором месте в борьбе. Бесконечный цикл. Если бы он только послушал Оскара, по крайней мере, он мог бы найти что-то еще, на чем можно было бы зациклиться. Еда, которую Зак Браун заказал ему в номер, осталась совершенно нетронутой. Одна мысль о ней вызывала у него невероятную тошноту. Ландо намеревался принять долгий горячий душ, но обнаружил, что сидит на холодном мраморном полу, уставившись на входную дверь и оцепенев от того, что мог бы сделать все лучше. Его окружал пузырь ошибок, вызванный отсутствием контроля над собой. Они толкали его вперед, и пол казался слишком надежным — дальше упасть было некуда. Ему нравилось, каким прочным он был; было что-то поэтичное в том, чтобы достичь чертового дна, подумал он. Это было поистине чудо, что Оскар не раскусил его глупую влюбленность, если он был хотя бы на треть так же плох в контроле этих чувств, как и… ну, вообще во всем остальном… Каждый раз, когда Оскар смеялся над какой-нибудь его глупостью, по телу Ландо пробегал электрический разряд. Каждая улыбка, каждый наклон головы, каждый вздох запечатлевались в его памяти, чтобы можно было прокрутить их в голове позже. Оск был прекрасен сам по себе, но было и все остальное, все, что превращало влюбленность во что-то очень-очень опасное. Была доброта. Был смех. Было так много интереса к жизни Ландо и его маленьким причудам. Было понимание и благоговение. Была скорость и соперничество, и Ландо падал, падал, падал за единственным человеком, которого у него не было. На стук он не обратил внимания, слишком погруженный в мысли, чтобы вообще что-то услышать. Когда дверь начала дрожать, Норрис, наконец, открыл глаза. Звуки возвращались к нему, пока он не услышал их отчетливо; это было слишком похоже на чувство разбитого сердца. Как будто что-то, чего он так сильно хотел, снова и снова мелькало у него перед носом. Но тот день, когда Ландо Норрис смог бы игнорировать Оскара Пиастри, еще не наступил. Так что, конечно, он открыл дверь.☆☆☆
О, да, он знал все о том, что ему не следовало идти за Ландо. И, в защиту Оскара — а он действительно сосредоточился на этой части, — он не пошел за ним сразу. Просто они были в одном отеле. Оскар был более чем готов уважать желание Норриса побыть в одиночестве, потому что так поступали хорошие товарищи по команде, а друзьями они едва ли были. Пока он не начал расхаживать. Назад и вперед, назад и вперед, назад и вперед; выражение лица Ландо навсегда запечатлелось в его памяти. Все, о чем Пиастри мог думать, — это о Бразилии прошлого года и о том, насколько было больно слышать, как Норрис позже рассуждал обо всем; он знал, что спал в соседнем номере, а Ландо метался, ворочался и рвал себя на части, пока от него не осталось ничего. И — внезапно — он не мог больше сдерживаться. Если бы Ландо передумал, то он бы выгнал Оскара, и тот бы ушел. Он пообещал себе, что уйдет. Но на тот случай, если Ландо решил, что хочет кого-то рядом, Оскар должен был попытаться. Сначала он думал, что Ландо его игнорирует, что само по себе было настолько не похоже на Ландо и раздражало. Но потом Оскар представил его сидящим в одиночестве в наушниках. Ему просто нужно было быть немного громче. Скривившись при мысли о том, как жестко Браун убьет его, если он попадет на первую полосу какого-нибудь светского журнала за то, что выломал дверь своего напарника, Оскар продолжал. Для такого тихого человека, как он, он имел право на парочку сплетен, прежде чем руководитель команды решит его выгнать. Не то чтобы Андреа тоже был бы особенно горд, но у Пиастри были дела поважнее. А именно — его товарищ по команде. Он вздохнул с облегчением, когда Ландо наконец открыл дверь. Однако это чувство длилось недолго. На лице Норриса было написано столько чувство сожаления и боли, что могло бы ранить сердце любого человека. — Пожалуйста, не выгоняй меня, — выдохнул Оскар, что прозвучало в точности как мольба, которую он и имел в виду. Он все еще пытался убедить себя придерживаться своих слов. — Я не могу выгнать тебя из холла, — пробормотал Ландо, заставляя себя улыбнуться с наигранной шутливостью. Сердце Оскара замерло. — Не делай так, — прошептал Оскар, протягивая руку вперед, чтобы сгладить эту улыбку медленными движениями пальцев, пока давал себе время подумать. Ландо выдохнул удивленно, и Пиастри запомнил это, как делал со всеми его реакциями, пытаясь расставить их в правильном порядке, надеясь, что тогда сможет создать историю, которая ему понравится. Как будто Оскар мог как-то изменить чувства Ландо так, чтобы они совпадали с его собственными. Это было глупо, но он все равно продолжал. — Как? — спросил Ландо так тихо, что Оскар не расслышал бы, если бы не смотрел прямо на его губы. Это был сигнал к пробуждению, в котором он нуждался, и он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Ландо. — Не улыбайся так. Не надо. Не для меня. Потому что Оскар мог понять желание делать это для прессы, чтобы избежать ненужных заголовков, они оба прошли подготовку по работе с прессой, но здесь ее не было. Они были только вдвоем. Было так много причин, по которым его требование было глупым. Их было бесконечное множество. И Оскар все равно сделал это, потому что, когда дело касалось Ландо, он всегда балансировал на краю, отчаянно стараясь не упасть и мечтая о ситуации, когда сможет насладиться полетом вниз. История уже была написана для них. Она могла закончиться плохо. Она даже не могла начаться. В таком спорте, как Формула-1, не существует такого понятия, как встречаться со своим товарищем по команде. Однако это не помешало ему мечтать и желать. Пиастри никогда не был поклонником падающих звезд, но потом он встретил Норриса и получил то, о чем мог только мечтать. Теперь он не был уверен, что когда-либо насытится. Никогда не наступит момент, когда ему хватит Ландо — он всегда будет жадно хотеть большего. Все больше и больше, пока они не нарушат все контракты, которые когда-либо подписывали. Но Оскар хотел настоящего Ландо. Того, которого он постепенно узнавал с годами, а не ту идеальную улыбку, которую он приберегал для щелкающих камер. Оскару это было не нужно. Совсем. — Это просто улыбка, Оск. Разве ты не рад видеть меня счастливым? Ему хотелось смеяться почти так же сильно, как плакать. Вместо того чтобы указать на явную чушь, Оскар прочистил горло и подбородком кивнул на комнату. — Могу я войти? Ландо, казалось, некоторое время обдумывал просьбу, прежде чем молча кивнуть и отойти — параллель с их предыдущей встречей, которую Пиастри не мог не провести. — Ты принимал душ? — спросил он, когда его взгляд упал на брошенное на полу полотенце. Ландо с шумом захлопнул дверь и, обернувшись, встретил чужой озабоченный взгляд. — Нет. У меня не было времени, потому что ты ломал мою дверь, верно? — Оскар уже собирался ответить, когда в поле зрения появилась нетронутая еда. Его взгляд вернулся к Ландо. — Я съел кое-что еще, — быстро сказал он, но Оскар уже распознал ложь. — Ландо, — и это было всего лишь имя, тихая просьба впустить. Норрис с трудом сглотнул. — Ты бы тоже не захотел есть. Для момента, когда все части головоломки встают на свои места, существует множество названий. Оскар придумал имя для каждого из них. Это было обычным явлением в его жизни — тот миг, когда что-то очевидное полностью ускользало от него, а потом внезапно било по лицу. Однако такого чувства у него никогда не было, никогда. Потому что, впервые с того момента, как машина Ландо после полудня задымилась, Оскар понял: Норрис винит себя. Поломка машины, и Ландо считает, что это его вина. — Ландо… — но он не успел договорить — Ландо прижал обе ладони к его рту, энергично мотая головой. — Нет. Всего лишь. Просто нет. Просто нет, я не верю тому, что ты собираешься сказать. Просто нет, и Оскар разваливается на части прямо рядом с ним. Что ж, пусть будет так, твою мать. Тогда они могли бы разваливаться на части вместе. Когда руки Ландо отстранились от его лица, они оставили после себя постоянное ощущение жжения, как всегда бывало, когда они прикасались друг к другу. Оскар пытался убедить себя, что привык, но каждый раз, когда это случалось, ему требовалось не меньше пары секунд, чтобы собраться с мыслями — а каждый гонщик знает, что две секунды — это целый мир. Всего за две секунды столько всего могло произойти — и произошло! Машина Ландо сломалась, сердце Оскара разбилось вместе с сердцем напарника, а он влюбился еще сильнее. Потребовалось немало мужества, чтобы заниматься тем, чем они занимались, и еще больше — чтобы выйти из подобной ситуации и взять вину на себя. Оскар мог бы пересчитать по пальцам количество пилотов, которые поступили бы так же. DNF подобного рода обычно вызывал гнев, а не грусть. И все же — был Ландо, всегда винящий себя, всегда верящий, что мог бы добиться большего. Пиастри не выдерживал. — Думаю, тебе нужно поесть. И принять душ. Я подожду здесь. По лицу Ландо было видно, что ему не очень-то хочется, но Оскару на самом деле было абсолютно наплевать. Норрис впустил его в номер, и ему придется выставить его оттуда физически, если он больше не захочет его рядом. — Возможно, позже. — Не позже. Сейчас, Ландо. Норрис открыл рот. Закрыл. Прижал ладони к глазам, и Оскару потребовалась секунда, чтобы заметить, как его дыхание участилось. Черт. Черт, черт, черт, вот и все — он заставляет его, блять, плакать! — Я не хочу оставаться один. Оскар почувствовал, что кусает щеки, чтобы не реагировать. Потому что, о боже, так вот что это было? — Все в порядке. Я посижу у двери. Ты можешь принять душ, Ландо, — и он попытался улыбнуться. Улыбка вышла настолько печальной, что он удивился — Норрис не рассмеялся над его глупой попыткой. — Я больше не хочу думать, Оск, а когда я… я больше не могу думать. Оскар очень сильно хотел отказаться от всего. Всего, что не имело значения, потому что ничто никогда не имело такого значения, как правильные слова. Как стоять рядом, но не слишком — просто достаточно близко. Это была уловка номер 22, безвыходная. Ландо не хотел думать, а Оскар не мог сформулировать ни одного связного предложения, чтобы улучшить ситуацию. Они были настоящей парой. Он вздохнул. — Хорошо. Хорошо, Ландо, все в порядке, — и ему следовало бы сказать что-то получше, потому что Норрис развернулся на пятках и ушел.☆☆☆
Было что-то приятное в том, как взгляд Оскара скользнул по мышцам его спины, когда он избавлялся от футболки. Он даже не мог этого видеть, но чувствовал достаточно хорошо: кожа горела в том месте, где скользил взгляд Оскара. Это заставило его почувствовать себя немного лучше, тем более когда он услышал, что австралиец прочистил горло, и, обернувшись, увидел ярко-розовый румянец на чужом лице. Милый Оскар. При мысли о том, что он будет стоять один в холодной, незнакомой ванной, захотелось броситься к нему в объятия. Но Пиастри был прав: нужно было принять душ хотя бы для того, чтобы смыть с кожи пот и отчаяние. Ему не пришлось просить Оскара сидеть у двери, пока на него лилась горячая вода. Потому что ему никогда не приходилось ни о чем просить Пиастри, младший гонщик просто точно знал, что делать, что говорить, как себя вести. Знал Ландо. Как никто другой. И вот Ландо принимал душ, а Оскар говорил — даже когда Норрис был уверен, что слышал чужое перехватывающее дыхание, даже когда знал, что Оскар физически ненавидит говорить, когда ему нечего сказать, и все же он говорил: все время, пока Ландо принимал душ, он говорил обо всем на свете, окликая его по имени каждый раз, когда чувствовал, что Ландо погружается обратно в свои мысли. С волос на пол капала вода. Рука Оскара коснулась его спины. Это должно было его испугать — пальцы Пиастри были ледяными, но на самом деле прикосновение лишь пробудило в нем что-то, чего он не мог чувствовать в тот момент. Он спрятал это глубоко внутри, вместе со всем остальным, что скрывал. — Ландо? Ландо что-то тихо промычал и слабо улыбнулся. Он не мог объяснить Оскару, что в тот момент, когда мысли вернулись к нему, это произошло для того, чтобы проанализировать, насколько красивым выглядел его напарник, насколько идеальным. Поэтому он просто кивнул, надеясь, что этого будет достаточно. Ландо притворился, что не заметил, как Оск отдернул руку. Они вернулись в безопасность комнаты. На Оскаре было больше одежды — что не было особенной безопасностью. Ландо не сразу взглянул на кровать. Он заставил себя отойти от Пиастри, создавая столь необходимую дистанцию между ними, хотя совершенно открыто отказался надевать футболку, потому что флирт с опасностью его веселил, а Пиастри провожал его взглядом — это отвлекало его мысли о поломке машины, которые вертелись в голове с тех пор, как все случилось… Взгляд Оскара постоянно возвращался к еде. Совсем не изящно. Ландо застонал. — Уже остыло. Но Оскар улыбнулся, как будто заранее знал, что скажет Ландо. — Я закажу что-нибудь другое. Для нас обоих. Я тоже ничего не ел. Шах и, мать его, мат. Пиастри знал, что Ландо не позволит ему уйти, пока он сам не поест, а Оскар и не собирался класть в рот ни единой ложки, если Ландо не сделает того же. Мудак. Его переиграли, и все же раздражение на его лице было не более чем притворным. Оскар держался на расстоянии, как и надеялся Ландо, хотя ему от этого было не легче. — Хочешь поговорить об этом? Такой простой вопрос, но он требовал самого сложного ответа. Потому что Ландо вообще никогда не хотел об этом говорить. И все же что-то внутри него дрожало от потребности выплеснуть все слова наружу и позволить Оскару аккуратно склеить его обратно, как будто ему был небезразличен результат. — Тут не о чем говорить, Пиастри, — ему не понравилось, как вздрогнул Оскар, услышав собственную фамилию, однако было слишком поздно брать свои слова обратно. — По сути, ты уже выиграл. — Что ты имеешь в виду? — Именно искреннее недоумение на чужом лице заставило Ландо остановиться. Потому что Оскар не мог не подумать о том же: исход чемпионата был решен как раз в тот момент, когда он проеб… когда машина остановилась. — Чемпионат. Поздравляю, Ос, — прозвучало горько, и Ландо презирал себя за это. Он надеялся, что, если до этого дойдет, он сможет искренне поздравить Оскара с титулом, и все же нельзя было отрицать плохо сдерживаемую горечь в его тоне, его резкость. Он даже не подозревал, что Оскар подобрался так близко, пока тот не заговорил, усмехаясь. — Чемпионат еще не закончен, Ландо. Прекрати. Ты же знаешь. Но Ландо не знал. Его взгляд на полсекунды задержался на красивых губах Пиастри. И если бы борьба была окончена, то, конечно, не было бы ничего плохого в том, чтобы… Нет. Нет, он бы на это не пошел. У него не было такого человека, как Оскар, когда он продолжал совершать эти ошибки. Если бы Оскар когда-нибудь решил, что кто-то будет рядом с ним, это был бы тот, кто побеждает, а не тот, кто срывается при каждой ошибке, как это делал он. — Давай согласимся не соглашаться… — и если он и хотел что-то еще сказать, то это было потеряно в ту же секунду, как Оскар толкнул его. Оскар Пиастри толкнул его. — Оставь эту чушь, Норрис. Ты выше этого. У меня нет трофея, они не назвали меня дерьмом, потому что это еще не конец, — и более тихий, потерянный шепот: — Это еще не конец. В этом не было никакого смысла. Разве Оскар не должен был этого хотеть? Разве он не должен был оставить Ландо в покое, чтобы тот пропустил несколько часов сна и приема пищи и запутался в беспорядке, который он сам устроил, пока от него ничего не останется? Если и был кто-то, кто должен был воспользоваться этим, так это Оскар. А не пытаться исправить это. Не приносить ему еду и не стоять рядом, пока он принимал душ. Он не мог понять Пиастри. Он, блять, не мог. — Что с тобой не так, Пиастри? Он вздрогнул от собственных слов. — Ты! Как ты вообще можешь говорить такие вещи, Ландо? Словно это была твоя вина? — Или, может быть, я этого заслужил, — пожал плечами Ландо. Его заставили замолчать довольно быстро. — Ландо. Это неправда. Ландо снова пожал плечами, радуясь, что принесли еду, и воспользовался тем, что Оскар поблагодарил персонал, чтобы взять себя в руки. Это была не вечеринка жалости, и Оскар не должен был быть там с ним. Они ели в тишине, и Ландо старался делать вид, что не замечает, как пристально Оскар за ним наблюдает. Когда они покончили с едой, он лег, полностью игнорируя Оскара. Возможно, тот уйдет. Возможно, тот наконец сдастся. Он не мог удержаться от того, чтобы не желать обратного — еще одна вещь, которая была в нем неправильной. — Что я могу сделать, Ландо? Это был скорее даже не вопрос — всего лишь шепот. Он неуверенно пожал плечами. Ничего нельзя было изменить к лучшему. — Я просто не хочу больше думать, — рассмеялся он, но без веселья, и он скорее почувствовал, чем увидел, как Оскар вздрогнул от этого звука. — Кстати, как ты это делаешь? Стойкий Оскар, всегда отмахивающийся от всего. — Я не знаю, Ландо. Ландо усмехнулся. Конечно, Оскар не знал. Он даже не знал, зачем вообще спросил. Он сел и уставился на Оскара. Тот уставился на него в ответ. — Жаль. Я надеялся, что ты научишь меня своим приемам. Он хотел пошутить, но сказанное было чистой правдой. Он закрыл глаза, не желая видеть выражение лица Оскара. Вдобавок ко всему, ему удалось опозориться перед человеком, о котором он не мог перестать думать. Чертовски здорово. Мягкие пальцы Оскара, коснувшиеся его щеки, заставили снова открыть глаза. Они сидели так близко, что Ландо чувствовал чужое глубокое дыхание на собственном лице, вызывающее привыкание. — Чего ты хочешь, Ландо? То, чего хотел, он не мог получить в полной мере, правда? — Забыть об этом. Я… Черт, Оскар, я не смогу снова сотворить Бразилию. Только не снова. И я чувствую, что это приближается, клянусь, я чувствую это, и я не знаю, как, блять, остановиться, потому что это была моя вина, и я продолжаю слышать и видеть это в своем воображении, и я не… — «знаю, как остановиться» должно было стать концом предложения, пока Оскар не решил остановить его, прижавшись губами к его губам. И Ландо — все.☆☆☆
Оскар не стал бы врать: он представлял, как целует Ландо столько раз, что сбился со счета. И все же ни в одном из этих сценариев ему и в голову не приходило, что Норрис будет плакать. Оскару захотелось отстраниться в ту же секунду, как он начал — непроизвольная реакция на слезы, хлынувшие из глаз, и на то, как у Ландо перехватило дыхание, когда он закончил говорить. Он хотел, чтобы все прекратилось, и Оскар прекратил все за него. Хотя, когда секунду спустя Ландо все еще не отреагировал, Оскар подумал о том, чтобы убежать. Он начал отстраняться, готовя все свои извинения, когда рука Ландо погрузилась в его волосы и снова притянула к себе. И это был поцелуй. Медленный, но уверенный, словно они оба боролись со своими инстинктами: Оскар боялся совершить ошибку, чего Ландо нужно меньше всего, а Норрис боялся, что позволит себе расслабиться и выкопает яму еще глубже. Но в том и дело, что тихая влюбленность не может длиться вечно. В какой-то момент страсть прорвется наружу, и они оба обожгутся. Как Оскар и предполагал, он нисколько не возражал против этого, особенно когда Норрис толкнул его обратно на кровать. Откуда-то издалека он услышал, как разбились тарелки, а сразу после этого звякнули о пол столовые приборы, и из-за того, как Ландо целовал его, Оскар решил, что это его вообще не волнует. Ландо вызывал привыкание, его манера целоваться была такой, словно он всеми силами стремился сломить Оскара, разорвать его на части. Возможно, именно так все и закончилось бы, а он все еще не мог справиться ни с одной каплей беспокойства. Оскар почувствовал, как Ландо задрожал в его объятиях, и от этого все вернулось к прежнему. Он старался держаться как можно осторожнее, увеличивая между ними дистанцию, хоть Ландо все еще отчаянно сжимал в кулаке его кофту. — Не думаю, что нам следует это делать, — заставил он себя признать. Только не тогда, когда Ландо ломался на части. Только не тогда, когда он был готов протянуть руку любому, кто предложит. Только не тогда, когда это значило для Оскара все. — Давай все равно это сделаем, — попросил Ландо, уже выгибая спину так, что его тело соприкоснулось с Оскаром. Они повернулись так, что Оскар смотрел в эти красивые глаза с бешено колотящимся сердцем, умолявшим его просто насладиться моментом. Но он не мог. Только не тогда, когда Ландо был в таком состоянии. — Ландо, — твердо сказал он, — ты расстроен. Все не так… Мне не следовало целовать тебя. Мне жаль. Я перешел все границы, а ты расстроен, — повторял он в слабой попытке убедить себя, насколько все было плохо, хотя его тело этого не понимало. Он уже собирался продолжить объясняться, когда Ландо начал целовать его в шею. У него подкосились руки, и он чуть не упал лицом на Ландо, но сумел удержаться в последнюю секунду. Ландо рассмеялся, а Оскар вздрогнул. Разве это было справедливо? Как он мог положить этому конец, когда это было все, на что он когда-либо надеялся? — Ландо, — простонал он, сам не понимая, что означает это предупреждение. — Это безрассудно. — Не правда, — запротестовал тот и поморщился, когда Оскар взял его за подбородок и приподнял так, чтобы они смотрели друг на друга. Было трудно дышать: Норрис был слишком красивым. — Ладно. Но если тебе от этого станет легче, я уже пару лет подумываю о том, чтобы поцеловать тебя, так что. И Оскар с таким же успехом мог умереть. — Ты не можешь так говорить, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, вновь поцеловал. Ландо, не теряя ни секунды, запустил руку под кофту Оскара и впился ногтями ему в грудь, жадно глотая стоны. Оскар предупреждающе потянул Норриса за кудри, вызвав стон, и Ландо развернул их так, что их тела прижались друг к другу. Все, что касалось этого, было плохой идеей. Но это был Ландо, и Оскар никогда не смог бы найти в себе силы об этом пожалеть. Пожалеть о нем. Чем дольше они целовались, тем отчаяннее, казалось, становился Ландо: он тянул и царапал Оскара, задирал одежду, пока Пиастри не рассмеялся. — Тогда скажи мне «нет», — с вызовом произнес Ландо. Оскар улыбнулся. Да, если бы. — Ты же знаешь, что не скажу. Ландо пожал плечами, не нуждаясь в словах. Конечно, он знал, и если бы не сияющие глаза Оскара, то, как он целовал его, было бы понятно. Особенность Оскара Пиастри и Ландо Норриса заключалась в том, что они еще миллион раз разобьются и сгорят, бок о бок, друг против друга, но в основном друг за друга. Ландо бы разбился, а Оскар проиграл бы, и если бы в один день они были друг у друга, Оскару было бы наплевать на все остальное. — Обещай, что скажешь мне, если тебе понадобится помощь, Ландо, — умолял он. Потому что было важно. Потому что он хотел, чтобы у него был шанс быть рядом. — Зачем? Ты примчишься, Оск? — Да. Примчусь, — пожал плечами он. В этот раз, когда Ландо улыбнулся, это была не его обычная улыбка, хотя она и не была бы одобрена прессой. Нет, эту улыбку он приберег только для Оскара. Впервые в жизни Оскару не нужно было ничего переставлять, все само собой встало на свои места, и он обнимал Ландо, пока тот не заснул, пока его сердцебиение не успокоилось, пока все не изменилось. Оскар Пиастри не отпускал его.
