Идти на красный

Раннее утро субботы. Идеально, чтобы поваляться в тёплой постели или под чашку свежесваренного кофе посидеть на балконе с сигареткой, но вместо мягких подушек и порции ароматной бодрости у Юнги многокилометровая пробка и лазером прожигающие щёку солнечные лучи. Правда, сигарету он всё же достаёт и прикуривает, смахивая пепел на раскалёный в сорокаградусное пекло асфальт, да только никотиновая доза собрать нервы в кучу не помогает: табло электронных часов слишком быстро бегущими цифрами доводит до бешенства. Юнги опоздает, теперь уже без вариантов, а как итог — публичная порка из микса нравоучений и саркастических острот: Чон Хосок не терпит безответственность, а на вымученные оправдания у него стальной иммунитет. Юнги знает этого парня несколько месяцев, но уже успел уяснить, что за телесной хрупкостью и миловидной внешностью прячется тот ещё жёсткий педант, и иногда Мину кажется, будто Хосоку больше подошло бы руководство строевой подготовкой где-нибудь в военном училище, нежели ли ведение уроков в классе растяжки. Юнги ненавидит физическую активность, но после операции на плечо регулярные тренировки становятся необходимостью, и если тягать железо ему даже нравится, то вот упражнения на гибкость вызывают скуку, неловкость, а порой и чувство корейского и испанского стыда. Правда, Чон Хосок так не думает, когда на крыльях энтузиазма в обтягивающих лосинах перед двадцаткой неуклюжих птенцов делает прогибы на прямых ногах округлой задницей напоказ. Возможно, именно по этой причине Юнги всё еще ходит на пилатес. Возможно, именно по этой причине он ему немного и нравится. Но Юнги не нравится опаздывать. Забегает он в класс уже после дозы утреннего кардио с подземной парковки. Сумка со сменкой висит на плече, ведь тратить драгоценные минуты на переодевание слишком рискованно: первым делом лучше показаться учителю Чону, дабы сбавить градус его праведного гнева. Порцию пиздюлей Юнги всё равно получит, но попытаться смягчить удар всё-таки стоит. На его запоздалое появление реагируют вполне себе обыденно: оборачиваются и, заприметив знакомую взмыленную физиономию, тут же теряют интерес, но только не Хосок — он ловит растерянный взгляд Юнги даже через панорамное зеркало во всю стену. Продолжает вести урок, но нахмуренные брови выдают его негодование с потрохами. Юнги сглатывает. Юнги постыдно обрывает зрительный контакт и натыкается на что-то красное — в общем визуальном шуме это пёстрое пятно магнитом притягивает его внимание. Шорты. Короткие красные шорты, мягкими волнами ласкающие загорелые стройные ноги. Юнги снова сглатывает. Он забывает про собственный косяк и ожидающую его взбучку. Забывает о нормах приличия и необходимости перестать пялиться. Забывает о том, кто он и что здесь в принципе делает. Отныне он в персональном аду, где котёл с его варящейся тушкой помешивает дьяволёнок в огненных шортах.

***

Юнги не гей, но ему нравится всё красивое, а Чон Хосок, хоть и зануда редкостная, но красивый до чёртиков. Юнги бы ему вдул. Он это понял ещё на первом занятии, когда вспотевший Хосок с прилипшими ко лбу волосами что-то вещал про связки и осторожность. Юнги не слушал. Он смотрел. На блестящую от пота шею, на шевелящиеся губы с крошечной родинкой на верхней, на длинные пальцы, что подпирали изгиб талии, так несправедливо все сорок минут скрывающийся под балахоном оверсайз футболки. Второе посещение было предопределено — тогда-то нахально глазеющего мэна Хосок впервые публично и пристыдил, выводя в центр для демонстрации плохенькой подготовки. С того дня Юнги чётко уяснил, что за удовольствие смотреть надо платить физическими страданиями, а ещё заметил, что стал центром внимания педантичного Хосока. Каждое занятие тот только и делал, что критиковал, подкалывая и подстёбывая, и если поначалу Юнги действительно всё делал на отъебись и понимал, за что получает, то после корректно выполняемых упражнений при продолжающихся словесных тумаках он пришёл к выводу, что дело в личной неприязни. После тренировки, когда зал почти полностью опустел, на ключом бьющем адреналине праведного гнева Юнги подошёл с вопросом «какого черта», а в ответ получил флиртовое «отстану, если купишь мне кофе». Он купил. Фраппучино с высокой горкой взбитых сливок, которые Хосоку так греховно измазюкали губы, — сдержаться от желания утереть сладость большим пальцем — а лучше своим языком — стоило немалых усилий. Они разговорились. Поход в ближайщую кофейню рядом с бизнес-центром превратился в размеренную многочасовую прогулку. Юнги не любитель трепаться, но с Хосоком слова сами собой вылетали изо рта. Парень умел слушать, умел правильно задавать вопросы, умел наводящими незаметно тянуть всё больше и больше информации. Юнги рассказал про операцию и получил извинения за подстёбывающие оплеухи перед классом, а вот сам Мин извиняться за косые взгляды на чужую задницу не стал. Одно занятие. Второе. Третье. Хосок прекратил публичкую порку, но пытливого взгляда во время ведения урока не сводил. И это было, чёрт возьми, взаимно. Из категории педантов, приходящих ровно по часам, Юнги перевёлся в число ранних пташек. Они болтали до урока. Болтали после. Несколько раз спускались за кофе, а потом Юнги начал приносить бумажные стаканчики с собой. В диалоге расстаяли формальности. С каждым днём общение перерастало в тёплую связь двух приятелей со своими саркастичными подколами и двусмысленностью на базе пошлого флирта. Порой это выходило за рамки и вызывало недоумевающие взгляды, а после и волну шепотков, обсуждающих яркую химию между преподователем и его самой негибкой занозой в заднице. Юнги не видел проблемы. Ему нравилось с Хосоком. Ему нравился Хосок. Во всех блядских смыслах. А теперь ему ещё и до одури нравятся его красные шорты. Завалившись в раздевалку, Юнги вытирает вспотевшие ладони о штаны и материт себя за незрелые гормональные всплески. Будто он раньше ног Хосока не видел, особенно когда под футболкой-туникой второй кожей сидели лосины. Всё дело в стрессе из-за опоздания. Перенервничал. А ещё давно не трахался. Очень давно не трахался, — думает Мин, когда битых десять минут не может сосредоточиться на упражнениях, вовлечённый в изучение чёртовых красных складок. Блестящая ткань послушно вторит каждому движению. Хосок тянется — шорты следуют за ним; Хосок принимает позу — шорты ложатся тесным объятием, прорисовывая плавные контуры стройных бёдер. Тонкие лодыжки, изящные икры, аккуратные округлые девчачьи коленки, а выше подтянутые, с мягким рельефом натренированных мышц ляжки, так несправедливо на середине прикрытые красной оборкой. Как загипнотизированный, Юнги пялится на этот соблазнительный стык, озабоченно глотая каждую счастливую секунду, когда красная ткань задерётся чуть выше. Какого чёрта? В таких условиях невозможно заниматься! Сегодня Юнги не ждёт, пока все свалят, чтобы поболтать с Хосоком — сегодня он валит первым, в раздевалке заливая в себя залпом целую бутылку воды. Дальше только хуже. Те же красные шорты, те же упопомрачительной ахуенности ноги, но над левым коленом, залепленное прямоульником матовой плёнкой, красуется вытатуированное печатное hope. Будь проклят тот день, когда для физических допов на разогрев мышц Юнги выбрал пилатес под руководством тренера Чона. Сконцентироваться и позаниматься? Размечтался. Юнги сорок минут задницей подпирает пол в своём обособленном закутке у окна и глотает слюни. Хосок в курсе его бездействия — его зоркий глаз отыщет Юнги, забейся тот хоть в шкафчик в раздевалке, — но не делает ни одного замечания. Подобравшись на расстеленном коврике, он с закинутыми за голову руками тянется из стороны в сторону, позволяя коротенькой футболке на животе чуточку задраться. Ноги согнуты, пятки под задницей, слегка растянутое hope идеально читается на выставленном напоказ колене. Юнги ревностно осматривается и хмурится, когда несколько девушек из его группы жадно смотрят именно туда. Совсем совесть потеряли! И неважно, что сам Юнги делает то же самое, но с куда большей фетишистской вовлечённостью: ему можно. Интересно, Хосок пробовал с мужчинами? — Не знал, что тебе нравятся татуировки, — фыркает Мин, отбирая у своего тренера бутылку воды. Снова не сбежать, сверкая пятками, его подзадорило взыгравшее чувство собственности: хрен тем дамочкам, а не этот горячий парень с красным хлопковым бантом вокруг ног. — А ты не спрашивал. — Чего я ещё про тебя не знаю? Хосок прижимает полотенце к шее и приподнимает уголок губ. В мокрой от пота футболке и прилипшими ко лбу волосами он выглядит как божество, сошедшее с глянцевой обложки. — Допустим, мой любимый цвет. Это зелёный. — А я думал, что красный. — Юнги нахально утыкается в сидящие на бёдрах шорты, вовсе игнорируя тот факт, что Хосок это видит. — Полагаю, красный нравится тебе. — Вот тут ты ошибаешься: красный меня бесит. — Значит вот почему ты так реагируешь. Юнги нехотя поднимает взгляд. — Как? — Будто бык на красную тряпку: заводишься весь и давишься слюнями. Молния прошибает тело вспышкой жара. Нет, не стыд, а волна липкого возбуждения. Юнги сглатывает, сильнее сжимая пальцы на полупустой бутылке. — Тогда ты знаешь, что быки источник своей ярости могут разодрать в клочья. Не боишься? — Я хорошо бегаю, — улыбается своими припухшими влажными губами так сладко, что у Юнги аж зубы сводит, как хочется попробовать эту дерзкую самоуверенность на вкус. — Пусть этот бык сначала доберётся до меня. Окей, Чон Хосок. Вызов принят.

***

Новая неделя, а наряд всё тот же. Прежде Хосок ни разу не повторял свои образы на тренировках, блистая ассортиментом цветастого гардероба, поэтому прилипшие к его ногам красные шорты Юнги расценивает как провокацию. Возможно, не его одного, да только он один как пубертатный школьник ведётся. Сегодня Мин на полчаса раньше и с кофейным подгоном. Он ненавидит в выходные подниматья ни свет ни заря, но возможность выкроить минутку наедине подстегнула ровно по будильнику сползти с постели. — Фисташка или мята? — выгибает бровь Чон, рассматривая цвет напитка через прозрачный пластик. Парень сидит на подоконнике, бессыдно закинув ногу на ногу, демонстрируя прелести обнажившегося бедра. Подзажившая татуировка уже без плёнки красуется над коленом. — Мята. Ты же сказал, что любишь зелёный. — Но я не говорил, что люблю мяту. — Я не угадал? Хосок вытаскивает трубочку и кончиком языка смазывает дорожку сливок. — Угадал. — Довольная улыбка растягивает его измазанные в сливках губы, а у Юнги предательски тяжелеет в паху. — Я и мятный шоколад люблю. — Буду иметь в виду. — Что? Решил задобрить меня вкусняшками? Думаешь, я не вижу, что ты перестал заниматься? — У тебя в классе двадцать человек. Не пробовал хотя бы раз смотреть на кого-то другого? — Ты же не смотришь. Почему я должен? — Потому что ты тренер? Лицо Хосока медленно расплывается, и он закусывает губу, сдерживая смешок. — Ладно. Подловил. Юнги хмыкает и отворачивается, пряча дебильную улыбку за собственным стаканчиком. — Ты снял плёнку? — интересуется, когда взгляд снова примагничивается к красным шортам и загорелым ногам. — Хочешь посмотреть поближе? Кофе в горле превращается в камень. Юнги утирает рот тыльной стороной ладони и скептически выгибает бровь. Хосок в ответ язвительно цокает языком и протягивает руку. — Просто иди сюда. Юнги позволяет парню утянуть себя на подоконник. Их бёдра почти соприкасаются, и даже через ткань спортивных брюк Мин ощущает жар чужого тела. — Ей чуть больше двух недель, — поясняет Хосок, указательным пальцем обводя четыре крошечные буквы чуть выше колена. — Корочка почти сошла, но я по-прежнему должен её увлажнять. Юнги смотрит. Смотрит и ощущает себя не быком, а собакой, у которой по рефлексу на вкуснятину выделяется слюна. Он представляет. Тот самый крем на тонких пальцах, что Хосок жирным слоем наносит на татуировку. Наносит на всё своё тело, неспеша размазывая и мягкими массажными движениями втирая. Как от приятных ощущений он заламывает брови и закрывает глаза. Блять. — Было больно? — Ну-у-у… Точно не укус комара. — В следующий раз возьми меня с собой — буду держать тебя за руку. — Ты можешь взять меня за руку и без такого весомого повода. Юнги переводит озадаченный взгляд и понимает, что этот парень не шутит. Изогнутые в улыбке губы смыкаются вокруг трубочки и медленно тянут коктейль, образуя вакуумные впадинки на румяных от солнца щеках. Чон невинно хлопает ресницами, будто не сказал ничего такого. Его глаза кажутся Юнги огромными. Ореховый в ярком свете переливается тёплым янтарным. — Могу потрогать? Слизав с соломинки убежавшую каплю, Хосок шепчет кроткое «да». Рука тянется и лишь кончиками пальцев касается чернильной метки — секунда, но медовая кожа Чона тут же покрывается мурашками и даже движение машин за окном не позволяет утаить его крошечный вздох. Юнги сглатывает. Проводит по выбитой «е» одной лишь подушечкой среднего и чувствует покалывание. Предательскую дрожь, что нервным комом застревает в горле. — Не бойся. Я не кусаюсь. Действительно. Бояться голодного и одержимого Юнги, сдерживаемого цепяти хлипкого самообладания, должен как раз-таки Хосок. Движения становятся уверенными. Каждая линия очерчивается под пытливыми пальцами, выводя фантомное hope на пышущем жаром бедре, но этих цивильных касаний Юнги недостаточно. Он хочет ощутить упругость гладкой кожи под ладонью. Хочет провести до красной кромки шорт и забраться под ткань. Хочет сжать пальцы и выбить из чужой груди стон. Интересно, как Хосок прозвучит? Это будет мягко и томно или же хриплый надрыв на границе мольбы? Дверь в класс открывается, и громкое «здравствуйте» отбрасывает руку Юнги в сторону. Он лишь кивает, а спрятавшийся за подтаявшим фраппучино Хосок бормочет приветствие в ответ. Как много так не вовремя заявившаяся девчонка видела, не ясно, но озадаченность на её смазливом личике подсказывает, что, к сожалению, много.

***

Ничего не меняется со следующим занятием — красные шорты всё так же облепляют стройные бёдра. Вроде как повторение должно выработать привычку и снизить уровень тревожности в ответ на раздражитель, но с Юнги работают обратные процессы: чем больше видит — тем больше хочет. Хосок наклоняется — обтянутая красным задница становится главным объектом наблюдения; Хосок делает планку — в чужой голове вспыхивает мысль «лучше бы он эту планку делал на мне»; Хосок, лёжа на спине, работает в воздухе ногами — все фантазии Юнги вертятся вокруг желания эти ноги раздвинуть и лечь между ними. Шорты задираются, они блядскими складками собираются у паха, всему классу давая поглазеть на мягкий рельеф гладких ляжек с крошечным hope над левым коленом. Занятие по растяжке превращается в эротическую провокацию. Порно с эффектом 7Д. Юнги краем футболки утирает пот со лба и поглядывает на потолочный светильник — какая жалость, что на нём нельзя повеситься. Тренировочный зал медленно пустеет, а Юнги так и сидит на расстеленном коврике, подпирая собой стену. Загнанно дышит, будто все сорок минут усердно занимался, а не боролся с возникновением эрекции. Хосок делает вид, что не замечает его, но, как только последний ученик закрывает за собой дверь, разворачивается и вопросительно выгибает бровь. — Я устал, — объясняет Юнги. — Устал делать что? Смотреть на меня? — Ты знал, что красный цвет сильнее других напрягает зрительный нерв? — Предлагаешь перекрасить шорты? — Предлагаю их снять. Юнги сам не понял, как это ляпнул. В его черепушке не мозг, а подборка порнографических картинок, сгенерированная подёргивающимся в штанах членом. — Думаешь, так будет лучше? — самодовольно улыбается Чон, промакивая шею полотенцем. — Боюсь, если я их сниму, положение усугубится. — Прям-таки боишься? Полотенце мягко плюхается на пол — распластанное валяется беспомощно у этих невъебически красивых длинных ног. Юнги бы тоже там валялся, если бы ему позволили. — Ты кажешься плохим мальчиком — от таких мне нужно держаться подальше. Но вопреки своим словам он подходит ближе и опускается на корточки, прямо перед чужим лицом светя своей хорошенькой красной промежностью. Одним нажатием опускает Юнги согнутое колено и, перекинув через него левую ногу, усаживается сверху. — Нужно, — театрально вздыхает, поёрзывая задницей, — но не получается. У Мина по горлу ползёт нервный червяк, а сердце заходится как у подростка. Всё, что он видит, — поджарые ляжки вокруг своих бёдер и натянутые красные шорты, задравшиеся максимально высоко. У Хосока недвусмысленно округлых пах, и Юнги с опаской предсказывает, что его член тоже с минуты на минуту поднимется по стойке смирно — прямо под чужой аппетитной задницей. — И с чего это я вдруг плохой мальчик? — Хорошие не пялятся на других так, будто хотят сожрать. О да! Он хочет — толкнуть, завалить на коврик, забраться между ног и вонзиться зубами — искусать Хосока сверху до низу, чтобы тот скулил и извивался. От дикого желания прикоснуться к нему аж пальцы покалывает. — Знаешь, что ещё не делают хорошие мальчики? — в ответ на чужое обвинение язвит Юнги. — Не провоцируют. — Провоцировать? Это как? Вот так что ли? Руки накрывают чужие и перетаскивают себе на бёдра. От контакта с горячей гладкой кожей Юнги давится вмиг загустевшим воздухом. Его глаза темнеют. Он сам становится мрачнее тучи, въедаясь в Хосока требующим пояснений взглядом. А тот улыбается самодовольно, свои припухшие губы облизывая. Покачивается мягко и чужие ладони по крепким ляжкам поднимает. — Приятно, правда? — Его пальцы впиваются до боли, заставляя с ощутимым нажимом себя гладить. — Ты ведь представлял, как делаешь это? — Прекрати, — звучит предупреждающе, и Юнги не узнаёт свой хриплый голос: в горле вместо слюны перекатывается песок. Мужчина напрягается, непринуждённая игривость сменяется сосредоточенностью. Ему больше не весело: из последних сил держится, чтобы не сорваться, а вот Хосока обнажённые нервы заводят сильнее: парень чувствует свою власть. — Давай же. Потрогай. — Под чужим контролем руки Юнги ползут выше, подбираясь к кромке шорт. Когда кончики пальцев забираются под ткань, Хосок прогибается, ягодицами проезжаясь по компрометирующе твердеющей плоти. — Тебе нравится, — заключает он, гаденько улыбаясь. — Тебе очень нравится. — Ты доиграешься. — Это угроза? — Чон насмешливо выгибает бровь и резко заводит руку под шорты — к самому паху, где нежно, чувствительно и жарко — настолько, что мозг Юнги в бурлящем кипятке ощущений взрывается. Он сгребает шорты в кулак и, оторвавшись спиной от стены, вжимается в Хосока грудью. — Бесишь, — шумно выдыхает ему в губы. Вторая ладонь тоже забирается под красную ткань и стискивает покрывшееся мурашками бедро. Хосок роняет что-то неразборчивое. Мягко качнувшись всем телом, подаётся ближе и почти губами касается губ. — Ну так накажи меня. Юнги чувствует себя пьяным. Он сдавливает Хосоку бёдра и, найдя опору в пятках, резко поднимает таз в имитации толчка, идеально попадая своим набухшим членом между ягодицами. Возбуждение внизу живота частой пульсацией поднимается выше, каждую клетку мокая в тягучий растопленный мёд. Этим мёдом смазать бы Хосока между ног и вылизать. — Если ты ещё раз появишься в этих шортах, я тебя выебу. Прямо в них выебу. Чужое дыхание сбивается. — Вот значит как? — Лучше не доводи меня, Хосок, чтобы потом самому не пришлось жалеть. — Окей, — тихое куда-то в щёку, как бы случайно задевая её губами. — Я тебя понял. — Рад, что мы всё выяснили. Юнги остраняется и сталкивает Чона с колен.

***

Дорога до дома на полной скорости как в тумане. Первым делом горячий душ. Очень горячий, чтобы кипятком стереть с себя чужой запах и фантомную тяжесть восседающего тела. Наваждение. Рука сама тянется к члену и сжимает головку. Юнги утыкается лбом в прохладное стекло кабины и закрывает глаза. Какого чёрта? В какой момент их безобидный флирт зашёл так далеко? Фантазировать о близости с Хосоком не одно и то же с реальной возможностью её получить. А если никакой возможности и не подразумевалось — лишь искажённое восприятие воспалённого похотью сознания? Где стирается граница их игры? Юнги сорвётся, а Хосок всего-навсего шутил, кокетничал забавы ради, уверененный в безобидности своего оппонента. Тугой кулак уверенно скользит по стволу. Юнги слизывает воду с губ и делает глубокий вдох, ощущая, как жесткие капли бьются о его сгорбленную спину. Воздух спертый и влажный, клубками пара оседающий на запотевшем стекле душевой. Ноющая боль в паху пульсирует сладкими волнами. Рядом с Хосоком едет крыша. Рядом с ним Юнги теряется и не знает, куда себя деть, потому что хочется куда больше, чем дозволено. Симпатия, влюблённость, животное желание обладать — неважно, что именно, но Юнги тянет, и этому влечению нет сил противиться. Особенно когда Чон провоцирует. Когда играет на нервах и делает всё то, что самому Юнги в рамках их неопределённых отношений делать не разрешено. Красные шорты — апогей накалившихся страстей, — спичка, брошенная в стог иссохшегося сена. Холодный рассудок и здравый смысл без объяснений покидают чат. Тормоза сорваны. В следующий раз, когда Хосок захочет позабавиться, Юнги не сможет оттолкнуть. Качнувшись бёдрами, мужчина толкается в узкое кольцо своих пальцев. Оттолкнуть, чтобы вдавить в стену и впиться в пухлый рот с драматично опущенными уголками. Забраться под одежду и пытливо блуждать, изучая каждый соблазнительный изгиб. Хосок будет скулить, вертеться, короткими ноготками царапать шею, пока его тонкие запястья не окажутся прижатыми над головой. Коленом между ног, ладонью — под задравшийся край красных мини. Пальцы вопьются в кожу — Юнги помнит её бархатистость и упругость, — а губы поймают сдавленный стон. Юнги и сам стонет, содрогаясь всем телом в сладкой истоме. Проводит кулаком по дёргающемуся члену и через пелену полузакрытых век наблюдает, как вода смывает со стекла струйки брызнувшей спермы — смывает следы его постыдной несдержанности, его слабости, его нужды. Юнги предупредил. Хосок сказал, что понял.

***

Не понял. Нихрена он не понял. Красные шорты вросли в его кожу или, блять, что? Пританцовывает и бесстыже крутит задницей, протирая от пыли хореографические станки. Юнги так и застывает в дверях студии, всё своё негодование вымещая на бедном кофейном стаканчике, скукожившимся в его руке. Он ненавидит вовремя закончившиеся дела и уже ставшее привычным заблаговременное появление — лучше бы он опоздал, ведь после случившегося оставаться с Хосоком один на один пытке подобно. — Привет, — воодушевлённой пташкой щебечен Чон, ловя чужой взгляд в зеркале. — Сегодня не угощаешь, да? Юнги смотрит на свой помятый стакан, где на дне плещется остывший американо, и нервно сглатывает. — Прости. В следующий раз. Хосок разворачивается — сжавшийся кулак превращает стаканчик в бумажный ком, остатками кофе заливая напряжённую руку. Под шортами нет белья. Даже с расстояния десяти метров Юнги видит выпуклые очертания его мошонки. — Ничего страшного, — улыбается невинно, похлопывая кукольно-длинными ресницами. — Если хочешь, угостить чем-то вкусненьким тебя могу и я. Видит Юнги это вкусненькое, что так недвусмыленно прорисовывается под шортами. Или под вкусненьким он имел в виду свои ахуенные ноги? А может… Стоп. Что, блять? На второй ноге над и под коленом тоже сидят татуировки — крошечные надписи аккуратным курсивом. Всё, приехали. Конечная остановка — летальный исход. — О-о-о! Ты заметил? Что именно? Новые тату или его свободно гуляющий под шортами член? Юнги хочет ударить себя по лицу. Врезать хорошенько с размаху, чтобы прийти в чувства и не стоять оцепеневшим ослом. Пересохший язык царапает нёбо. Рот открывается, но вместо чёткого ответа что-то нечленораздельно хриплое вырывается из глотки: — Миленько. Две молоденькие подружки залетают в студию и нечаянно задевают Мина плечом. Он глупо промаргивается, первым делом осматривая свою залитую кофе правую руку. Девули извиняются, да только Юнги не слышит: в голове флэшбэком проносится их разговор. Хосок заверил, что уяснил. Тогда какого чёрта здесь сейчас происходит? Этот парень такой смелый и полагает, будто ему ничего не будет, или он просто сделал неправильный выбор?

***

Это невозможно — смотреть, как под шортами от малейшего движения дрыгается член. Группа Юнги на девяносто процентов состоит из прекрасного пола, и каждая — каждая, чёрт побери — недвусмысленно глазеет на живущую своею жизнью промежность. Что должно быть в башке, чтобы заявиться на тренировку без трусов? Давно не было секса? У Юнги как бы тоже, но он не позволяет себе крутить пенисом направо и налево. Минутная стрелка на настенных часах ползёт издевательски медленно. Никогда прежде Юнги ни хотел завершения спортивного часа так сильно. Он злится. Замечает эти сальные женские взгляды, шепотки, улыбочки и злится. Нет, он не считает Хосока своей собственностью. Не считает, будто любоваться его прелестями может только он сам. Вовсе нет. С чего бы? Никаких оснований, никаких… Да! Он ревнует! Смотрит на эти загорелые гладкие ноги и мечтает о том, чтобы они его задушили и он перестал наконец-таки мучаться. Ещё минута, и, Юнги клянётся, он выйдет в окно девятого этажа. — До свидания, господин Чон. Прекрасно сегодня позанимались. Растекающуюся в сантиментах девицу Мин гневным взглядом прожигает насквозь. Зал медленно пустеет, но каждая вторая норовит перед уходом посредством лести и миленьких мордашек обратить на себя внимание тренера, а тот вовсе и не против — улыбается во все тридцать два, жеманно хихикает и встречно обсыпает слащавыми дефирамбами. Отвратительно. Юнги чувствует себя отвратительно, в числе последних складывая свой коврик в рулон. И нет, он не выжидал, чтобы остаться с Хосоком наедине — он бдил, дабы эти оголодалые мадамы не позволили себе лишнего. — А ты любишь внимание, — не без осуждения подмечает, стоит последней особе вынести себя из танцевального класса. — С чего такие выводы? Юнги прилагает коллосальные усилия, чтобы в качестве ответа не посмотреть на топорщащийся пах. — Может с того, что они все сорок минут смотрели на тебя так, будто хотят сожрать? Хосок открывает бутылку воды и пожимает плечами. — Ты так всегда смотришь — и ничего. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Чего ты блять добиваешься? — Дыхательные практики не помогли, и мужчина, заведённый, как бык на корриде, делает выпад навстречу. — Давно не трахался? — Давно. Правда, кто-то на днях обещал меня хорошенько оттрахать. Всё то, что копилось в Юнги с момента появления в его жизни красной тряпки, сейчас взрывается. Зрачок мазутным пятном заливает глаза. Потрясывающимися руками с пульсирующим в глотке адреналином Мин толкает своего тренера к хореаографическому станку. — Ради этого всё? — хрипит парню в лицо, в его изогнутые в улыбке губы. — Ты просто хочешь мой член? Чон своими тонкими пальцами обнимает Юнги за подбородок. Выгибается и прижимается всем телом, позволяя бедром почувствовать не стеснённую бельём округлость. — Я всего тебя хочу. Он подаётся ближе и касается губами губ. Мягко обхватывает нижнюю, ощущая, как чужое тело заходится дрожью, как крепко впившиеся в его плечи руки слабеют в своей хватке. Юнги перестаёт дышать. — Остановись. Последний раз тебя прошу. Хосок облизывается и тянется за поцелуем вновь. — Прости, но я вынужден тебе отказать. Нет. Огромный воздушный шар внутри лопается именно сейчас. Лопается, изливаясь бурлящими потоками жидкого огня, обугливающего до кости обнажённые нервы. Юнги рычит и сильнее вдавливает Хосока в холодный металл станка. Хватает его губы в плен и кусает, выбивая хнычащий мученический стон граничащего с болью удовольствия. Мягкие и пухлые, податливо приоткрытые — язык жадно собирает их вкус. Верхний ряд зубов, нёбо, уголки рта — Хосок приторно-сладкий абсолютно везде. Его крошечные вздохи, его гуляющие в волосах пальцы — Юнги сводит с ума каждая деталь, внизу живота завязывая тугие узлы ноющего возбуждения. Бёдра несдержанно толкаются, а руки накрывают спрятанные под шортами ягодицы. Чон вздрагивает, ноготками царапает кожу головы. Он с пылкостью льнёт ближе, негласно умоляя продолжить его касаться. — Что же ты делаешься со мной… — мурлычет Юнги в запрокинутую шею, сжимая пальцы на округленькой заднице. — Я ведь просто съем тебя. — Делай со мной, что захочешь: я полностью твой. Хосок кусается. Натянув на затылке чёрные прядки, он начинает елозить своим затвердевшим членом по чужому. В его помутневших глазах столько нужды, что Юнги давится слюнями от желания утешить это сладострастное отчаяние. Руки в последний раз мнут мягкие половинки, а затем мужчина отсраняется, рисуя на раскрасневшемся лице Хосока трогательную растерянность. — Что ты… Весь воздух стоном вылетает из груди, когда Юнги опускается на колени. Накрывает ладонями тоненькие щиколотки и по мягкой смуглой коже медленно ведёт вверх. Вытатуированная hope вблизи выглядит ещё прекраснее, как и крошечные I’m your и you’re my по-соседству. — Твои ноги меня с ума сводят, ты понимаешь? — поднимает вожделенный взгляд и к чернильным меткам прижимается губами. Хосок вздрагивает. Его девчачьи коленки подгибаются, и, чтобы не упасть, парень хватается за нижнюю планку станка позади себя. Он абсолютно пьяными глазами наблюдает, как влажная цепочка поцелуев стелется вдоль его покрывшегося мурашками бедра. Руки тоже поднимаются — по гладким ляжкам до красной линии злосчастных шорт. — Юнги… Он дрожит. Мучает зубами и без того припухшие губы и глотает рваные вдохи. Щёки красные, волосы липнут к лицу. Под вспотевшей футболкой торчат крупные бусины сосков. Искусство. Возбуждённый Хосок — грёбанное порнографическое искусство. Пальцы забираются под шорты — там жарко настолько, что кожа ладоней буквально пылает. Чон неосознанно раздвигает ноги чуточку шире и задушенно всхлипывает, когда Юнги зарывается меж его бёдер лицом. Мышцы напрягаются. Парень весь сжимается, вспотевшими ладонями елозя по нагретому металлу станка. Хаотичные мазки губами будто электрические разряды. Потряхивает. Возбуждение накрывает сладкими спазмами, вздёрнутый под шортами член заставляя пульсировать. Чужие руки блуждают буквально везде. Поцелуи сменяются касаниями щёк, а затем Юнги кусает — в самую мякотку у паха. Чона ломает как от удара. Он выгибается и вплетается в смоляные волосы, не позволяя Юнги отстраниться. — Ещё. Сделай так ещё. Впившись пальцами в нежную кожу до белых отметин, Юнги голодным хищником набрасывается вновь. Ноги Хосока разъезжаются. Он чувствует себя теряющим форму воском. Мозг плавится. Тело плавится. Рот жадно хватает воздух, но тот сахарной ватой забивает горло. Юнги кусает и зализывает. Кошкой комкает в ладонях шорты, задирая их всё выше и выше. От его губ остаются ожоги — аллеющие бутоны неудержимой похоти. — Ты знаешь, какой на самом деле красивый? — выпытывает Юнги, прикусывая зажившую hope над коленом. Разомлевший под его лаской Хосок выглядит как полуночный десерт — запретное и вожделенное в одной сладкой обёртке. — Наверняка знаешь. Ты пользуешься этим. Разводишь таких вот мальчиков, как я, на секс. — Никто не виноват, что у тебя встаёт на меня. Юнги влажно чмокает чернильную I’m your и поднимается на ноги. — Виноват. Ты. Руки хватают Хосока за плечи и переворачивают лицом к зеркалу, вжимая грудью в хореографический станок. В туманном отражении Чон распознаёт себя — комок беспорядка с горящими похотью глазами, а после за спиной распознаёт Юнги — «от» и «до» одержимого собой. Его каменный стояк недвусмысленно упирается в задницу. — Ну почему ты такой непослушный? — выдыхает Мин в покрасневшее ушко, губами обмазывая чувствительную мочку. — Я ведь просил тебя. Не раз просил. Хосок тонет в мурашках. Этот низкий голос резонирует в каждой клеточке. Парень судорожно сглатывает и в сладкой истоме закрывает глаза. — О чём просил? Ему нравится дразнить. Нравится ходить по острию ножа. Нравится, когда за свои провокации он хорошенько получает. — О-о-о, так ты не помнишь? — с наигранным удивлением произносит Юнги, а Чон клянётся, что кончит лишь от голоса, если этот дьявол продолжит и дальше ему на ухо озвучивать вибратор. — Я покажу. Крупные ладони грубо ложатся на бёдра и сминают обнимающую их красную ткань. — Это, Хосок. Это. В голове кружится. Хосок даже через зеркало вязнет в этих диких чёрных глазах. У него вот-вот подогнутся колени. — Какой я, оказывается, плохой. — Ты очень плохой, — соглашается Юнги, зарываясь носом во влажный горячий затылок, провоцируя ноющий спазм внизу живота. — Только посмотри, что сделал со мной. Хватка на бёдрах усиливается, а затем меж ягодиц толкается налитый член. Блять. Блять-блять-блять-блять-блять. Возбуждение пронзает молнией от макушки до кончиков пят. Собственный член в тисках шорт дёргается. Хосок поджимает губы. Он хочет ещё. — И как же нам поступить, Хосок~а? — мырлычет Юнги, елозя влажными губами по шее. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Обессиленные пальцы на станке подрагивают и немеют. Хосоку становится страшно от отчаяния в собственных глазах. — Накажи меня. — Сделать что? — Накажи. — Вот так? — Рука замахивается и со всей силы шлёпает по правой ягодице. — Ты хочешь вот так? Закусив губу, Чон опускает голову, но Юнги тут же хватает его за подбородок и силой заставляет через отражение посмотреть на себя. — Я, кажется, задал вопрос. — Ты можешь делать всё что захочешь. — Даже это? На колом стоящий под шортами член ложится ладонь. Хосок задушенно стонет и выгибается до хруста в позвонках. Его голова безвольно падает мужчине на плечо. Он и сам медленно оседает, но удар по заднице приводит в чувства. — Юнги, пожалуйста… — Что ты хочешь? Чон сейчас взвоет. Он смотрит на себя в зеркало и не узнает. Одурманенный близостью Юнги, он растопленным воском растекается по его пальцам. Жалкое зрелище. Ещё более жалким оно становится, когда парень оттопыривает задницу и потирается о налитый стояк. Рваный выдох щекочет шею. Хосок сжимается, закрывая глаза. Он чувствует руки на своих бёдрах, как они подтягивают шорты и забираются под них, а затем резко задирают до самого паха. — Я тебя понял. Толчок, и Хосок скулит. Сам себя вдавливает в металл станка, задыхаясь в клетке собственного тела. К его члену даже не прикоснулись, а парень уже готов кончить. Толчок, и трясутся коленки. Чон держится на честном слове — на пальцах Юнги, натягивающих его шорты. Толчок, и зубы смыкаются на загривке, — кусают так сильно, что боль отрезвляет и вынуждает двинуться — самостоятельно вжаться в округлый пах топорщащихся спортивок. — Блять… — Юнги разгребает кончиком носа влажные волоски на затылке. — Как же сильно я хочу тебя трахнуть. Грязь из его уст самый экзотический афродизиак, что Хосок когда-либо принимал. Каждое слово пульсирует возбуждением под кожей. — И как бы ты это сделал? Парень подсталяется под поцелуи. Податливо выгибает шею и льнёт спиной к очагу пышущего позади себя жара. Руки на его бёдрах сжимаются. Настырно мнут до синяков, но эта боль лишь сильнее заводит, как и шёпот на ушко со словами «я покажу». Несопротивляющееся тело Юнги подтягивает на себя и по выпяченной заднице ударяет ладонью. — Я бы отшлёпал тебя. Прямо через эти шортики. Шлёпал бы так долго, пока твоя задница не станет такого же красного цвета. Новый удар выбивает из Хосока стон. Он облизывает губы, ловит в зеркале взгляд Юнги и с придыханием спрашивает: — А дальше? Мужчина хватается за шорты и по шву на пятой точке разрывает ткань. — Дальше я бы сделал это. Щекотное дуновение прохлады затмевает пылающее жжение шлепка. Под шортами нет ровным счётом ничего. То, как соблазнительно в красную щель проглядывают карамельные полушария, Юнги превращает в дикое, управляемое инстиктами животное. Он ударят снова. Ещё и ещё, пока Хосок не начинает скулить и дёргаться — хочет уйти от грубой ласки, но впившиеся в бёдра руки притягивают его обратно и вбивают в скрытых под спортивками член. — Отсутствие белья меня с ума сводит, — рычит в шею, толкаясь снова. — Я хочу взять тебя вот так — в дырявых шортиках. — Продолжай. — Сначала в тебя войдут мои пальцы. Я буду растягивать тебя мучительно медленно. Буду трахать, пока не попросишь быстрее, пока сам не начнёшь вилять своей сладенькой попкой, умоляя о большем. — А потом? Юнги пролезает ладонями в рваную прорезь и разводит мягкие половинки в стороны. — А потом? — судорожно повторяет Хосок, едва удерживая вес на ногах. — Мокрая головка моего члена прижмётся к твоей розовенькой промежности, и я сделаю первый толчок. Ты примешь меня, Хосок~а. Примешь мой член целиком. — Я хочу, — вырывается со стоном. — Я очень этого хочу. Пожалуйста. Умоляющий Хосок безжалостно размазывает. Дерзкий и язвительный, всегда держащийся свысока и одним острым взглядом ставящий оппонента на место, он сейчас с отчаянием в глазах просит Юнги дать ему член. И как он может отказать? Спортивки приспускатся до бёдер, а вместе с ними и резинка мокрых от предэякулята трусов. У Юнги стоит так, что малейшее касание доводит до дрожи и искр перед глазами. Когда он тычется головкой в карамельную ягодицу и рисует на гладкой коже влажное пятно, Хосок весь поджимается. — Я давно так сильно никого не хотел, как тебя, — признаётся Юнги, пристраивая ствол между половинками. Поместив его достаточно глубоко в жаркую расщелину, он делает пробный толчок и несдержанно ахает от удовольствия. — Ты моя смерть, Чон Хосок. Этот Чон Хосок и сам ни жив ни мёртв. С обессиленно опущенной головой он мутными глазами смотрит на свой вздёрнутый под шортами пах — ткань больше не сдерживает обилие влаги — предэякулят тягучей нитью свисает с тёмного мокрого пятна. Уткнувшись лбом в чужую спину, Юнги повторяет скольжение. Трогает талию. Трогает бёдра. Ведёт руками по гладким ляжкам, собирая красные шорты в кулак. Багровая головка его члена то пропадает в межягодичной узости, то соблазнительно выглядывает, красуясь свежими капельками выступившей смазки. — Пожалуйста, сожми меня, — просит он Хосока — впервые за вечер сам о чём-то просит, потому что безумно хочет кончить, но Чон притворяется, будто не слышит. Тогда по его заднице приходится шлепок. — Давай же. Сделай это для меня. Выпрямляясь на мягких руках, Хосок встречается в зеркале с чёрными поплывшими глазами, а после бросает со всей оставшейся в нём дерзостью: — Заставь меня. Не нужно повторять дважды. Левая рука поднимается к набухшему соску, а правая хватает за подбородок и развораивает к себе: пальцы сжимают, а губы жадно впиваются. Слившиеся стоны звучат в унисон. Хосок делается невозможно узким, и Юнги толкается ритмичнее. Он продолжает теребить сосок, а языком напористо ласкать внутри. Пальцы больно давят на челюсть, но Чону нравится эта боль. Нравится трение у себя под ягодицами, нравится прижатое к спине тело, нравится животная похоть, превращающая поцелуй в грязное траханье рта. В паху сладость шариком набухает и пульсирует, рваными толчками разливая удовольствия по каждой клеточке. И вот в какой-то момент этот шар лопается. Истекая спермой через шорты, Хосок заходится дрожью. Теряя опору в руках и ногах, он сжимает Юнги ещё сильнее и оседает в его руках. — Боже… — хрипит ему в губы, хватаясь за бёдра и притягивая к себе вплотную. — Боже, блять… Юнги сгребает шорты на ляжках и резко вбивает парня в себя, рвано потираясь о его задницу, пока тело не начинает сотрясатьсяся в оргазме. Картина, как сгустки спермы растекаются по смуглым ягодицам и красной ткани порванных шорт, станет самым горячим порно-кадром в его жизни. Пылающим влажным лбом Мин упирается в чужую спину. — Меня давно так не накрывало, — признается, стоит немного привести дыхание в норму. И он сейчас обо всём и сразу: обсессия на Хосока, красные шорты, пубертатное возбуждение как по щёлчку, один из самых ярких оргазмов. Хосок переносит вес на руки и облокачивается на станок. В зеркале на него глядит не человек, а в буквальном смысле плод греха и похоти. Растрёпанные волосы, пунцовые щёки, опухшие губы, засосы на шее, а ниже пояса тёмная лужа на красных шортах. Когда в последний раз он был таким затраханным? И был ли вообще? — Я кончил без прямой стимуляции, — откровенничает в ответ. — Со мной такое впервые. — Сочту на комплимент. — Сочтёшь, когда я кончу от твоего члена внутри. Юнги поднимает голову и ловит в отражении озорством блестящий взгляд. — Так быстро на продолжение намекаешь? — А у тебя с этим какие-то проблемы? — бросает с усмешкой Хосок, игриво подвиливая своей «порванной» задницей, на что получает шлепок, а затем хватку на подбородке. — У меня? — шепчет Юнги ему в губы. — У меня никаких. А вот как долго продержишься ты, если можешь кончить лишь от банального трения? Хосок слушает, но не слышит: он беспомощно тонет в бездонных тёмно-карих глазах. Сморгнув капли пота с рениц, тянется и почти что касается приоткрытого рта. — Поцелуй меня. Юнги целует. С необъяснимым трепетом сминает податливые губы, нежно проходясь по их размытому контуру кончиком языка. Эта лишённая животной похоти чувственность крыльями бабочек щекочет под ему рёбрами. Эмоции странные. Давно забытые. Но невозможно приятные. — Мне было хорошо, — заключает Хосок, выпутываясь из горячих объятий. Он суетливо пытается привести себя в порядок. — Ответь только честно: ты теперь будешь избегать меня? Чон оборачивается и улыбается, но как-то чересчур грустно. — Боюсь, это как раз ты из тех парней, которые на утро говорят «это было ошибкой». — Почему ты такого мнения обо мне? — Дело в ситации: мы вроде как сблизились, а ты не кажешься тем человеком, который готов вот так просто перейти черту и испортить дружеские отношения сексом. — Если ты знал, что наша связь может всё разрушить, зачем тогда провоцировал? Зачем умышленно соблазнял? Хосок запрокидывает голову и делает глубокий вдох. — Потому что хотел. Тебя безумно хотел. Пошёл на поводу у чувств и желаний, а теперь боюсь. Боюсь, что на следующем занятии уже не увижу тебя в зале. — Я не сбегу. По крайней мере до тех пор, пока ты не кончишь от моего члена. Чон усмехается, но в его глазах по-прежнему читается тревога. — Послушай… — Юнги должен это сказать. Должен, хоть и невозможно плох в проявлении чувств. — Я ведь не дикий зверь, который инстинктивно бросается на мясо. Много красивых девушек. Красивых парней. Много красивых шорт на красивых ногах. Меня не интересует абстрактный объект, каким бы совершенным он ни был. Я не сексуализирую что-либо без эмоциональной привязки. В первую очередь мне нравится именно Чон Хосок, а затем уже всё то, что имеет к нему отношение. Неважно, что именно. Этой обсессией могут быть даже грёбанные красные шорты. А всё потому, что они сидят именно на твоих ногах. Хосок в стремлении подавить улыбку поджимает губы. — Ты репетировал? — Что? Нет! Когда мне было? Пока я размазывал сперму по твоей заднице? Улыбка всё же расцветает на припухших губах. — Подбросишь меня до дома? Я только быстро приму душ и переоденусь. — Я сегодня пришёл без кофе, поэтому, если ты хочешь, мы можем заехать по дороге что-нибудь выпить. — Хочу. — Тогда я подожду тебя на первом этаже. — Договорились. Юнги забирает свой коврик, чтобы отнести в раздевалку, и с сияющим идиотским лицом подходит к двери, но слышит своё имя. — Есть ещё кое-что, — говорит Хосок, пальцами теребя край футболки, — мой любимый цвет — он поменялся. — И какой же сейчас? — Красный.