Цветение двух сердец у сакуры

⸻ Шепот сакуры Глава I — Первые столкновения Киото, 15-й год эры Мэйдзи, ранняя весна. Вишни ещё спят, но школа уже цветёт криками. ⸻ Школа Кансэй Гакуэн раскинулась на пригорке, где ветер с гор ласкал старинные ставни и трепал знамёна на входе, будто шепча каждому вошедшему: «Здесь ты станешь тем, кем должен быть.» Здание — суровое, выстроенное по образцу европейской архитектуры с черепичной крышей, широкими окнами и высокими потолками, — напоминало крепость, охраняющую тайны юных душ. Здесь учились отпрыски богатых купцов, потомственные самураи, дети префектов и тех, чьи родословные знали свои корни до эпохи Гэндзи. Среди них особенно выделялись двое. — Ты опять опоздал. Голос, холодный, как лёд, что ещё цеплялся за камни в тенистых уголках двора, принадлежал девушке с идеальной осанкой и тяжёлым, пронзающим взглядом. Она держала журнал, будто меч, и стояла перед дверью класса, как привратница порядка. — А ты опять встречаешь рассвет с камнем в сердце. — Парень, появившийся на крыльце, даже не попытался поклониться. Он только пожал плечами и насмешливо прищурился. — Я решил, что весна не нуждается в твоём разрешении, чтобы начаться. Менди Фудзивара не ответила сразу. Её глаза, как два замёрзших озера, обратились к нему. Ветер тронул складки её формы, сшитой строго, почти по-мужски, и на мгновение казалось, что в ней скрывается весь устав этой школы. Он же — растрёпанный, галстук болтается, рубашка чуть навыпуск, волосы вьются у висков, словно в насмешку традициям. Честер, сын игрушечного купца, хохотун, балагур, по мнению многих — бесстыдник с золотыми глазами. — Ты позоришь наш класс. — произнесла она тихо, но в её голосе не было ни злобы, ни раздражения — только обида, как будто кто-то запачкал свиток с каллиграфией. — А ты позоришь сама себя, раз каждый день встречаешь солнце словами, от которых даже чай завянет. Сзади собрались ученики. Кто-то хихикнул, но быстро смолк, поймав взгляд Менди. Её холод был известен. А его — заразителен, как весенняя лихорадка. И так было каждый день. ⸻ — Он невыносим. — Менди сидела в комнате для девушек, опустив глаза к чайной чашке. — Груб, легкомысленен, как листок в ветре. — Может, потому что он говорит то, что думает? — робко отозвалась Хана, её подруга, младшая по курсу. — Не все умеют быть прямыми. — Он не прям. Он прячется за смехом, как трус за ширмой. Люди, у которых есть честь, не бросают слова, как камни в воду. — А если он не трус, а просто… ранен? Менди отвела взгляд в окно. За стеклом ветер трепал тонкие ветви сосен, и она вдруг почувствовала, как в груди поднялся странный жар — не злость, нет — будто кто-то прошёл по сердцу босиком. ⸻ А в это время, на крыше школы, где воздух был свежее, а город простирался до горизонта, Честер сидел, свесив ноги, и жевал бамбуковую веточку. — Фудзивара снова пыталась расплавить меня взглядом. Он говорил сам с собой. Или с ветром. — Наверное, если бы я помер прямо на пороге, она бы велела унести меня без шума. Чтобы не мешал её порядку. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. Только тихая, очень глубокая усталость, которую он прятал каждый день за смешками, шутками и бесконечным хохотом. — А ведь красивые у неё глаза. Будто замёрзшее озеро. Туда бы кинуть камень… и посмотреть, что всплывёт. ⸻ На следующий день всё повторилось. — Ты опять без шапки. — Менди смотрела на его растрёпанные волосы. — А ты опять без улыбки. — Ты невыносим. — А ты прекрасна, когда злишься. И всё бы так и продолжалось, если бы не объявление, повесившееся на доске: «Весенний проект: дуэтное сочинение на тему “Почтение и своеволие”. Пары назначаются жребием. Ответственные: Фудзивара и Такахаши.» Тишина была звенящей. Они посмотрели друг на друга, как самураи перед поединком. — Ты… шутка судьбы. — А ты — её упрямый каллиграф, Менди. Посмотрим, кто кого перепишет.