Потерян

Тишина в комнате Ёсики была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным стуком дождя о стекло. В воздухе висели запахи старой бумаги, мокрой шерсти и горьковатой пыли, поднятой с книжных полок. Свет настольной лампы отбрасывал тёплые, дрожащие тени, выхватывая из полумрака лицо гостя. Хикару сидел на краю застеленной кровати, его плечи были напряжены, а пальцы бесцельно теребили край одеяла. Обычно оживлённое, полное беззаботной энергии лицо теперь было застывшей маской. Белые пряди волос, слипшиеся от дождевой влаги, падали на лоб, скрывая пустой, отсутствующий взгляд, устремленный в никуда. — Он не должен был умирать, — прошептал он, и голос его был плоским, чужим, лишенным каких-либо оттенков. — Это была… ошибка, случайность. Ёсики молчал, сжимая кулаки на коленях. Каждое слово отзывалось ледяной тяжестью в груди. Он знал. Он видел эту перемену с самого возвращения — подмену, скрытую за знакомыми чертами. — Я нашел его. Тело ещё хранило тепло, — голос «Хикару» оставался ровным, но в нём появилась трещина, едва уловимая дрожь. — Его воспоминания… они обрушились на меня. Я увидел тебя. А я помнил одно из всего особенно. Он смотрел на тебя, как и я сейчас смотрю на тебя, без возможности оторвать взгляд. Он поднял голову, и глаза его наполнились густой, чёрной, словно дёготь, субстанцией. Она застилала белки, превращая взгляд в бездонные колодцы тьмы. — Я так хотел бы почувствовать что-нибудь, Ёсики. Хоть что-то. Просто чтобы понять. Из уголков его глаз медленно, тягуче потекли слёзы, смешанные с чёрными сгустками, оставляя на бледной коже блестящие, маслянистые дорожки. — Я — не он. Я уродливая подделка. Я занимаю чужое место. Но другого у меня нет. И твоя доброта, твоё терпение… они сводят меня с ума. Чьи это чувства во мне? Его? Или мои собственные, которые я украл вместе с этой оболочкой? Я не понимаю. Мне больно.. Его голос сорвался, превратившись в сдавленный, горловой звук, полный настоящего, ужасающего отчаяния. Кожа на его висках и щеках пошла тонкими, паутинообразными трещинами, обнажая пульсирующую, тёмную, живую массу под. Он не плакал. Он разваливался на части от горя, которое не мог полностью осознать. — Не могу понять… Ёсики смотрел, и в его груди клубилась буря — леденящий ужас перед неизвестным, острая, режущая тоска по другу и щемящая, всепоглощающая жалость к тому, кто сидел перед ним сейчас. К существу, которое отчаянно пыталось стать человеком, чтобы заполнить пустоту, которую само же и создало. Медленно, почти преодолевая инстинктивный страх, Ёсики поднялся и опустился на колени перед кроватью. Их лица оказались на одном уровне. Он посмотрел прямо в эти бездонные глаза, в трещины на лице, за которыми клубилось нечто иное, древнее и одинокое. — Я тоже одинок, — его собственный голос прозвучал хрипло, с непривычной пронзительной искренностью. — И я скучаю по нему. Каждый день. Но… — он осторожно, кончиками пальцев, коснулся трещины на щеке Хикару. Кожа была холодной и неестественно гладкой, но чёрная субстанция под ней отозвалась слабой, жаждущей пульсацией, потянувшись к человеческому теплу, — но ты здесь. Ты страдаешь и пришёл именно ко мне. Ёсики сделал глубокий вдох, вбирая запах дождя, книг и чего-то ещё — острого, металлического, нечеловеческого. Это было безумие. Но его одиночество кричало в унисон с одиночеством этого существа. — Мне всё равно, чьи это чувства, — выдохнул он, и это была правда, — ведь мои — настоящие. Он закрыл расстояние между ними, прижавшись губами к губам Хикару. Поцелуй был горьким, как пепел и полынь. Но в ответ Хикару издал сдавленный, прерывистый звук — звук чистейшего, немого изумления. Трещины на его лице начали стягиваться, чернота отступала из глаз, возвращая им привычную голубизну, но теперь они были влажными от настоящих, соленых слёз. — Ёсики… — прошептало существо, и в его голосе впервые прорвалась слабая, но живая надежда. Вместо ответа Ёсики мягко потянул его за собой, на кровать. Они оказались рядом, дыхание смешалось. Ёсики снова поцеловал всё ещё неумело его, но уже увереннее, глубже, проводя языком по линии губ, прося, умоляя. Разрешение было дано без слов. Его руки скользнули под футболку Хикару, касаясь горячей, почти обжигающе гладкой кожи. Он чувствовал, как тело под ладонями вздрагивало — не по-человечески, а со странной, прерывистой дрожью новизны, как будто миллионы нервных окончаний просыпались впервые. Он помог Хикару снять одежду, потом сбросил свою. В тусклом свете лампы кожа Хикару на груди и животе мерцала темным перламутром, и под ней проступали те самые тонкие, сходящиеся к сердцу линии-трещины, пульсирующие в такт тяжёлому дыханию. — Можно? — хрипло спросил Ёсики, проводя пальцем по одной из таких линий на ребре. Хикару кивнул, его глаза снова потемнели, но теперь не от отчаяния, а от жадного, ненасытного любопытства и предвкушения. Ёсики надавил. Плоть под его пальцем поддалась беззвучно, без крови и боли, просто разошлась, обнажив мерцающую глубину. Не органы, не кости — живую, дышащую тьму. Ёсики сглотнул ком страха и острого, запретного возбуждения. Это было одновременно отвратительно и прекрасно. Он медленно погрузил два пальца внутрь. Там было тесно, влажно и невероятно тепло. Черная субстанция немедленно обвилась вокруг его пальцев, сжимая их, втягивая в себя, и по руке Ёсики разлилась волна странного, щекочущего, почти болезненного удовольствия. Хикару застонал — низко, гортанно, и в этом звуке смешался его собственный голос и что-то еще, многоголосое и древнее. Ёсики убрал руку, и плоть мгновенно сомкнулась, не оставив и следа. Теперь он понимал. Прямой контакт. Это был единственный способ. — Ложись, — тихо сказал Ёсики, откидываясь на подушки. Он видел немой вопрос в глазах Хикару, но подчинился, опускаясь рядом. Ёсики додумался использовать вместо смазывающего вещества чёрную вязкую жидкость изнутри Хикару, что всё ещё оставалась на его пальцах. Он готовил себя сам, под пристальным, изучающим взглядом того, кто лишь теоретически знал из просмотров различных страниц в том же браузере, что должно происходить. Каждое прикосновение было специфичным — боль и предвкушение, стыд и жажда. Когда он был готов, он кивком подозвал Хикару ближе, на себя. Тот двинулся неуверенно, почти неловко, его руки уперлись в матрас по бокам от бедер Ёсики. — Медленно, — прошептал Ёсики, глядя снизу вверх в его лицо, в котором смешались концентрация и детское недоумение. Хикару кивнул. Его руки, холодные и удивительно сильные, легли на запястья Ёсики, прижимая их к постели. Он двинул бёдрами, и Ёсики закинул голову назад, глухо застонав от боли и шока вторжения. Было тесно, непривычно, почти невыносимо. Но потом Хикару замер, и его лицо исказилось гримасой чистого, неподдельного изумления. Его глаза снова потемнели до черноты. — Так вот… каково это… — прошептал он своим странным, наложенным голосом. — Так прекрасно... Он начал двигаться — сначала неуклюже, робко, потом, нащупав ритм, всё увереннее. Ёсики, теряя голову, отвечал движениям навстречу, боль постепенно сменяясь нарастающим, огненным удовольствием. Он видел, как на груди и плечах Хикару снова расходится кожа, обнажая ту самую пульсирующую черноту. — Теперь… — выдохнул Ёсики, освобождая одну руку и протягивая ее к нему. — Дай мне коснуться тебя. По-настоящему. Его пальцы погрузились в раскрывшуюся на груди Хикару тьму. Мир взорвался. Тело Хикару затряслось в немом экстазе. Его голова запрокинулась, и из его горла вырвался не крик, а низкий, вибрирующий гул, исходящий из самой глубины его существа. Чёрная субстанция хлынула из всех раскрывшихся трещин, обвивая руку Ёсики до предплечья, сжимая ее с нечеловеческой силой, пульсируя в такт их яростным соединениям. Для Ёсики это было слияние с ураганом. Он чувствовал каждое движение внутри этой тьмы — каждую вибрацию, каждый всплеск энергии, которые отзывались огненными спазмами в его собственном теле. Это было не просто чертовски хорошо. Это было проникновение в самую суть. Он видел, как сущность внутри Хикару трепетала, напитываясь ощущениями, впервые по-настоящему чувствуя жизнь — боль, удовольствие, интимность, во всей их шокирующей интенсивности. Хикару, теряя последние остатки контроля, двигался всё быстрее и резче, его пальцы впивались в запястья Ёсики почти до боли. Ёсики, захлебываясь, погружал руку глубже в пульсирующую, прохладную плоть тьмы, на грани между ужасом и самым острым наслаждением в своей жизни. Кончил он с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь под телом Хикару, чувствуя, как его внутренности охватывают спазмы. Вслед за ним рухнул и Хикару — его тело содрогнулось в мощном, всепоглощающем оргазме, и черная субстанция внутри руки Ёсики взорвалась всплеском чистейшей, нефильтрованной энергии. Это был крик вселенной, впервые ощутившей плоть. Они рухнули на кровать, беспомощные, истекающие. Черная слизь медленно, лениво втягивалась обратно в тело Хикару, затягивая трещины, возвращая коже видимость нормальности. Он лежал на Ёсики, тяжело и прерывисто дыша, совершенно обессиленный. Его глаза были ясными, светлыми, и в них стояли настоящие, чистые слёзы. Ёсики, не в силах пошевелиться, просто обнял его за спину, чувствуя под ладонью привычную теперь теплоту кожи. — Спасибо, — прошептало существо, уткнувшись лицом в его шею. Его голос был слабым, но своим, хоть и надтреснутым от пережитых чувств. Ёсики молча прижал губы к его мокрым от пота вискам. За окном дождь стих, перейдя в тихий, убаюкивающий шепот. Было страшно. Было странно. Но никто больше не был одинок. И это странное, сломанное существо на его груди, наконец, обрело покой, позволив телу провалиться в сон.