Спи, сердце, ты ничьё

      После этапа домашнего Гран-при и перед нацчемпом всё происходит так, как Женя и опасается. Там дыра. Ширящаяся с каждым днём — если так продолжится и дальше, она уже станет размером с душу. Но Петя так долго отсутствовать не должен. Он вернётся к нацчемпу. Даже раньше. Обещал же.       Женя сам не ожидал, что его будет так сильно крыть — но его кроет. Очень. Всё хуже день ото дня. Ему самому за себя стыдно, но поделать он ничего не может; вспоминает Петины горячие объятия, его жаркие губы, ласковую готовность быть рядом и тихо тлеет в одиночестве.       Кажется, всё-таки он и правда влюблён. Как идиот. Как кот мартовский. С одной стороны, так, конечно, честнее, но с другой… ох. Женя даже и перечислить себе по пунктам не может, что именно входит в это «ох», только думает о нём с обречённо-усталой интонацией, а там, внутри — миллион проблем.       И даже Петино предложение отправлять откровенные фотки с течением времени перестаёт казаться таким уж нереальным и смешным.       Правда, поначалу Женя честно держится. Удовлетворяет свою жажду близости сообщениями и звонками, жадно прислушивается к голосу в трубке, густому и ласковому. Но вскоре становится очевидным, что этого недостаточно. Не после всего того, что произошло между ними в Омске. Теперь удовлетворяться созвонами — всё равно что пытаться залить стаканом воды пылающее море. Женя пристально сканирует все фото и видео в Петиных соцсетях — этого недостаточно недостаточно недостаточно — и всё же рискует заикнуться о большем.       А помнишь, ты говорил тогда в Омске?..       И после первого же напоминания Петя без лишних слов скидывает ему совсем другую фотку. Такое, очевидно, в соцсетях не появится никогда.       Кажется, что-то в этом духе и называют словами «случайный Ренессанс». Лица на фото толком не видно, сверху кадр обрезается чуть выше линии губ, зато видны концы влажных тёмных волос, чуть вьющихся от влаги, щекочущих плечи так, что даже через расстояние хочется поцеловать. От плеч взгляд сам собой пробегает по разлёту ключиц, от которого пересыхает во рту, и соскальзывает ниже, по груди, по мягко, но отчётливо очерченному рельефу пресса на животе, ещё ниже, туда, где мышцы начинают сходиться деликатной латинской буквой V — и когда нижняя граница кадра срезает эту букву в самый дразнящий момент, даже выть немного хочется.       >Так годится?)       Петя даже не представляет себе, насколько оно годится. У Жени что-то пылает внутри, жарко и едко. Он рассматривает фото снова и снова, то приближая, то отдаляя, губы кусает, забываясь, до боли, и сам до конца поверить не может, что дошёл до этого. Рассказать кому — не поверят. Впрочем, да кому он расскажет? Это тайна. Неприличная, даже в чём-то грязная, сладкая тайна.       Пете он так и пишет, что это огонь и пожар. И получает в ответ полуиздевательское обещание присылать ещё фото похожего плана. Вернее, Петя-то наверняка обещает от чистого сердца — а у Жени внутри только туже закручивается клубок, горячий и едкий.       К концу Петиной стажировки у Жени в телефоне набирается вполне себе галерея обнажёнок — небольшая, но отчётливо развратная: стоит Пете только понять, что Жене нравится, и он смелеет, начинает делать более откровенные кадры. Жене стыдно и хорошо одновременно. Пару раз вечером, уже почти ночью, забившись под одеяло, он стыдливо ласкает себя, по сотому кругу разглядывая будоражащие фото, и думает, что надо бы тоже прислать что-нибудь такое в ответ, дать Пете хоть крупицу равноценности — но всё никак не решится.       >Фотки огонь. Мне тоже прислать?       >Как хочешь       >Если не хочешь, то забей, ерунда       >При встрече что-нибудь покажешь)       Женя краснеет и немного задыхается от очевидной, но от этого не менее жгучей шутки. Ему неожиданно требуется время, чтобы успокоилось сердце, бешено застучавшее от прямого намёка.       Нельзя так изводить самого себя волнением, но Женя волнуется. А вдруг кто-нибудь узнает? — и от того, что ему всё-таки и правда стала нравиться непозволительная, теперь уже точно неприличная связь, нервы дрожат лишь сильнее.       Но потом Женя снова прокручивает диалог, бегло перечитывает тёплые сообщения, наискосок проглядывает фото, от которых волнующе щекочет под ложечкой, и ему становится спокойнее. Он в этом не один, Петя с ним вместе. Они не спятили — так с ума хором не сходят. Всего-навсего отклонение. Женя твердит себе, что так бывает, ничего страшного. В конце концов, неизвестно ещё, существует ли она вообще, эта абсолютная норма.       И всё-таки, если бы Петя был рядом и его тёплую поддержку можно было почувствовать не только на словах, но и физически, эта жизнь была бы гораздо проще. Женя с нетерпением ждёт встречи.       Конечно, Петя возвращается. Как иначе, не похитят же его там, в Америке.       Они устраивают в переписке небольшой хаос, пытаясь сообразить, где и как им будет удобнее встретиться перед нацчемпом — Жене хочется, ему нужна эта встреча, они ещё успеют урвать себе хотя бы один вечер. Каждый готов проявить инициативу и вместе с тем готов уступить другому, и из-за этого обсуждение затягиваются, а споры, несерьёзные по сути, подолгу топчутся на месте, гораздо дольше, чем они того заслуживают. Но наконец у них получается перестать без нужды цепляться за детали и договориться, остановиться на одном решении, выбрать вечер, время и место. И после этого остаётся только дождаться.       На тренировках Женино нервное, неуверенное состояние не остаётся незамеченным. Над ним то мягко подтрунивают — что, каждый чемпионат страны как первый? — то начинают встревоженно кружить заботливыми птицами — у тебя точно всё хорошо, может, что-то случилось? Женя терпеливо объясняет, что у него всё в порядке. Просто немного волнения, но к нацчемпу это обязательно пройдёт.       В назначенный вечер и час Петя звонит в дверь его квартиры, точный, как хронометр.       Происходящее немного ощущается как постпекинское эхо: опять Петя только недавно вернувшийся из-за границы, опять у него пакетов с сувенирами столько, что хватило бы осчастливить целую группу, опять у Жени грудь слегка трещит от неловкости и он осторожно пытается выведать, сколько денег Петя на это угрохал, чтобы понять хотя бы приблизительно, насколько глубокий минус теперь на его стороне баланса. Но Петя только смеётся и о деньгах говорить отказывается.       — Я скучал по тебе, — прямо заявляет он, улыбается ласково и жарко. Женя не может не ответить на эту улыбку, скорее тащит Петю вглубь квартиры, чтобы перестать уже наконец торчать на пороге.       Нет, это лучше, чем было после Пекина, лучше в разы. Тогда на Женю давило его собственным враньём — а сейчас всё гораздо более настоящее, и смотреть на Петю можно прямо, не смущаясь, не отводя глаз, как последний лжец, и даже дышать легче.       — Ты сегодня какой-то очень тёплый. Теплее обычного, — замечает Петя, когда они тащат в комнату кухонный стол, чтобы устроиться со всем доступным удобством. Женя виновато вздрагивает плечами, не зная, как ответить на этот вопрос. С одной стороны, ответ-то он знает. С другой — озвучивать его напрямую категорически нельзя.       — Ну, я сегодня соскучился особенно сильно? — предполагает он. Петя принимает от него этот ответ. Улыбается. Выглядит довольным донельзя. Жене нравится видеть его таким. И в груди что-то негромко поёт от того, что наконец-то между ними всё правильно.       Вдвоём они наскоро накрывают на стол, и из одного из пакетов Петя достаёт бутылку ликёра, которую, как он говорит, ему насоветовали купить. Жене в такие моменты всегда немножко совестно, потому что со спортивным режимом это имеет крайне мало общего, а у него нацчемп на носу, — но только немножко. Ничего страшного. Они с Петей вовсе не планируют сносить режим до основания.       Хотя, по уму, стоило бы отложить разгул на после нацчемпа.       Но с другой стороны, так долго Женя бы не вытерпел. У него и так уже всё зудит, в неприличном смысле в том числе.       — Но ты, конечно, даёшь, — качает головой Женя, когда они устраиваются рядом на диване и то и дело задевают друг друга коленями. — Столько фоток мне накидал! Я, когда рискнул попросить, даже не думал, что ты осыплешь меня натуральным дождём из нюдсов.       Петя смущённо усмехается и на миг прячет лицо в ладонях.       — Вообще-то, было неловко, — признаётся он, краснея. — Нет, не в том плане, что я себя глупо чувствовал или боялся, что кто-то зайдёт в самый ответственный момент. Просто думал: а вдруг тебе не понравится? И вообще даст строго противоположный эффект, и ты только отворачиваться от меня начнёшь? Вот об этом было неловко думать. Даже не просто неловко — страшно. Я первую фотку столько раз переделывал, что со счёта сбился. Мне кажется, с полчаса над ней торчал, если не больше. Даже пальцы тряслись, когда отправлял. А потом ты написал, что вышло хорошо… и, знаешь, так легко-легко стало.       — Ты понятия не имеешь, что ты этими фотками наделал, — ласково ворчит на него Женя и от одних только воспоминаний краснеет. — До чего меня довёл!       Петя лукаво косит на него тёмно-зелёным глазом и задерживает взгляд на его запылавших щеках.       — Отчего же. Мне кажется, я очень даже догадываюсь, — возражает он. И раскрывает объятия Жене навстречу: — Давай. Иди сюда. Перестанем уже наконец только фантазировать и наконец что-нибудь реализуем.       Женя подаётся к нему.       В первые мгновения в груди ещё покалывает остаточный стыд, но он быстро выгорает. У Пети знакомо тёплые объятия и знакомо горячие губы. Женя позволяет себе провалиться в эти объятия, довериться. И с затаённым замиранием сердца наслаждается тем, что опять, опять, опять — совершенно ничего страшного не происходит. Только жар вязко растекается по жилам, и гладить друг друга по плечам и спине вызывающе приятно. Женя зачёрпывает ладонями Петино тело, горячее даже сквозь футболку, и ощущает, как Петя касается его в ответ с осторожной, чуть пугливой нежностью, и прикосновения сплетаются в тёплую паутину, запутаться в которой легче лёгкого.       Впрочем, как бы хорошо ни было, позволять делу зайти дальше Женя совершенно не готов. Он упирается ладонью Пете в плечо, когда чувствует, как его горячий напор начинает понемногу усиливаться, бережно отстраняет, стараясь не обидеть.       — Извини, — говорит он, чуть задыхаясь, — давай сегодня лучше не будем… форсировать?       Ему самому искренне казалось, что после такого разогрева откровенными фотографиями он на Петю запрыгнет с порога, даже не поздоровавшись толком. Но вот Петя здесь, и как-то… не прыгается. Хочется просто побыть рядом, без лишних вспышек, успокоиться в тягучих прикосновениях. Позволить миру снова обрести уверенную точку равновесия, не шататься туда-сюда. И главное — глупостей не делать. От глупостей никому из них толку не будет.       Петя нехотя, но всё же отстраняется.       — Ладно, — соглашается он — а Женя слышит, с каким отчётливым разочарованием он переводит дыхание. — Хорошо. Как скажешь. Но можно ты тогда хоть что-нибудь закинешь мне на плечо? Руку там или голову?       Женя охотно обнимает его за плечи.       — Я и поцеловать ещё раз могу, — предлагает он. Но Петя неожиданно жмурится и мотает головой.       — Нет уж, теперь ты придержи коней, — просит он. — Сначала сам меня заводишь рассказами о твоих фантазиях, потом сам просишь притормозить… Нет, ты имеешь полное право. Я приторможу, раз ты просишь, не вопрос. Но и ты тогда не дразни больше, ладно? Или я у тебя взорвусь прямо здесь.       Жене становится жарче от его прямой откровенности.       — Я не дразню. В смысле, не хотел дразнить, я не думал, что ты так это видишь, — бестолково оправдывается он. И сам себя чувствует козлом равнодушным, и в попытке хоть как-то загладить свой проступок всё же лезет с губами, невзирая на предупреждение.       Петя хватает его за плечи, до боли впивается пальцами. И бестолково пытается дёргать туда-сюда — очевидно, сам не знает, то ли ему оторвать Женю от себя, то ли наоборот, вжать в себя окончательно.       — Ну что ты творишь! — почти стонет он, пока Женя осыпает его лицо поцелуями. — Я же только что сказал тебе!..       — Да, да. Я понял, — кивает Женя, ни на миг не сбавляя пыла. — Но ты же ждал, да? Не могу я тебя вот так бросать, будто я динамо какое-то. Что я могу сейчас сделать для тебя? Скажи мне, пожалуйста. Просто скажи, я постараюсь.       — Не надо, — возражает Петя. Вопреки собственным словам тянет ближе, целует, и всё-таки ещё пытается переубедить: — Ты не обязан. Нормально всё. Я… как-нибудь так.       — Кажется, я понял, — бормочет Женя, нащупывая пуговицу на чужих джинсах.       Петя вспыхивает под его рукой почти мгновенно, горит так, что стыдно становится, что Женя пытался его бортануть совсем — он же, наверное, очень этой встречи ждал, накручиваемый Жениными сообщениями. И теперь он уязвимо всхлипывает, отзываясь на осторожные движения руки, нетерпеливо поддаёт бёдрами навстречу, за Женю держится так, что на плечах наверняка останутся синяки, жадно тянет ближе. Женя отзывчиво клонится к нему, целует глубже, ласкает настойчивее — и, в целом, не чувствует особой неловкости. У него более-менее получается, так что это, кажется, не сложно. Это похоже на то, что он может периодически делать для Пети, не чувствуя тяжести или, тем более, отвращения.       Петя пачкает ему ладонь и крупно вздрагивает от последних прикосновений. И тянется было дотронуться до Жени в ответ — Женя мягко отводит его руки.       — Не надо, — негромко просит он. — Я в порядке. Тебе хорошо? Вот и супер. И всё, ничего мне больше не надо.       Петя размазывает по его плечу растрепавшиеся волосы длинными темными прядями, и дыхание у него потяжелевшее, горячее и влажное.       — Нет, это же нечестно, что я вот так просто… — ещё бормочет он.       — Нормально, Петь, — настойчиво повторяет Женя. И подаётся чуть ближе, чтобы поцеловать его в висок. — Правда. Всё и так хорошо. Не сломано, не чини.       Петя смотрит на него с глухим обожанием с глазах.       — Я явно люблю тебя недостаточно, — говорит он. — Ты заслуживаешь больше.       Женя думает, что с учётом своих фортелей он, вероятно, не заслуживает вообще ничего. Но вслух этого не говорит. Только теснее обнимает Петю, бережно прижимается щекой к его макушке.       Что бы это в итоге сейчас ни было между ними — Жене это очевидно уже стало дорого.

***

      Петя вылетает на нацчепм с огромным зарядом воодушевления в груди. Ему кажется, что уж в этот-то раз у него должно получиться. Как будто всё указывает на то, что звёзды наконец сойдутся. Он в форме, о цветах не вспоминает уже не первую неделю, почти ничто не тревожит его и не царапает изнутри — а те небольшие мелочи, что есть, легко подавить силой воли, временно отмести, чтобы сосредоточиться на более важных вопросах.       Он готовится к серьёзной борьбе, и после первого дня турнирная таблица именно на неё и намекает: там толкотня бешеная в пределах верхних пяти-шести строчек. С одной стороны, конечно, хотелось бы пройти этот турнир поспокойнее, без лишних нервов. Но если подумать — нет, на Олимпиаде всё будет в разы более напряжённо и нервно. Лучше лишний раз отрепетировать предварительно, если будет возможность. Вот как раз её-то нацчемп и даёт. Нет, это даже хорошо, что у них тут намечается напряжённая борьба до последнего прыжка.       Главное только, чтобы она ничего не испортила.       — У нас ведь всё по-прежнему? Пусть победит сильнейший в честном поединке на четверных, никаких обид и всё такое? — чуть тревожно уточняет у него Женя после коротких. Тоже наверняка понимает, о чём говорит турнирная таблица в текущем её виде, и представляет себе, какой масштаб махача на поражение ожидает их завтра.       Петя кивает. И говорит как можно теплее: — Конечно. Спортивный принцип, кто сильнее, тот и молодец. Зачем выдумывать что-то другое? В прошлый раз же отлично сработало, вроде все остались довольны.       На Женином лице проступает отчётливое облегчение. А Петя думает, что как раз Женьки-то и боится больше прочих.       Женька — двукратный. Получается, самый титулованный на этом нацчемпе. Хотя бы поэтому уже рука тянется отметить его как самого опасного соперника, чисто статистически. Дальше — хуже. К нацчемпу Женька в последние годы раз за разом набирает отличную форму, становится стабильный как ёб твою мать. Нечего и рассчитывать, что он покатится кубарем с первого же квада, как когда-то. Наверняка ведь отпрыгает всё, что заявляет. Потому-то и давит так сильно, когда он оказывается прямо за спиной, в считанных баллах — это всё равно что ощущать, будто он каждую ошибку чутко караулит, каждую непременно использует как шанс подобраться ещё ближе, а то и перегнать. С другими ещё можно надеяться, что получится разменяться ошибкой на ошибку; с Женей — чёрта с два. Никаких разменов. С ним всё, что упущено, гарантированно пойдёт Пете в минус.       Но нельзя же заявлять это Женьке в лицо! Он вовсе не виноват в том, что воплощает собой главную опасность для этом нацчемпе. Вернее, конечно, он сам делал всё для того, чтобы добиться таких стабильных и мощных прыжков, но у Пети язык не поворачивается назвать это словом «виноват». Все к этому стремятся в спорте. Какая же здесь может быть вина.       Петя старается не давать воли тяжёлым мыслям. Потому что, во-первых, ничего хорошего они с собой не принесут, а во-вторых, в какой-то момент даже кажется, что из-за них начинает неприятно, ноюще потягивать в груди, и вот это уже совсем не дело. Как будто новые цветы растут. Нельзя сейчас такого допускать, для них совершенно не время.       Вечером перед произвольными Петя бродит по их с Женькой общему номеру и прилагает дикие усилия к тому, чтобы не накручивать самого себя, не думать о плохом сверх необходимого. Одно дело — учитывать вероятность того, что некоторые вещи могут пойти не по плану, и совсем другое — накручивать самого себя, только на этой вероятности и концентрируясь, как будто она стопроцентная. Умом Петя понимает, что ему надо ограничиться первым, но всё тот же беспокойный ум то и дело заваливается во второе, стоит лишь немного забыться.       Естественно, Женя замечает эти хождения по комнате туда-сюда с тяжёлыми вздохами. И немедленно начинает волноваться сам — это по глазам видно, по заострившемуся взгляду, которым он цепляет Петю снова и снова. И очень быстро срывается на расспросы.       — Что? — напряжённо спрашивает он, всматривается в Петю так, словно пытается его прямо тут взглядом просветить насквозь, как рентгеном, и сразу диагноз поставить. — Тебе просто нервно или больно тоже?       — Да ерунда. Ничего такого, — уклончиво отвечает было Петя. Но перехватывает Женин взгляд — похолодевший, посерьёзневший — и сам себя пинает за то, что закрывается, когда Женя к нему со всей заботой, и всё-таки признаётся: — Жень, да я сам толком не понимаю. Иногда ощущение такое, что потягивает внутри, так, знаешь… словно бутон затягивается. А иногда просто кажется, что я дурью маюсь и что ничего такого там нет.       — М-м. И нам никак это не проверить, да? Фигово, — бормочет Женя, озабоченно хмурясь. — А впрочем… иди-ка сюда. Попробую послушать.       — Да ну, что ты выдумываешь. Там же без стетоскопа небось и не разобрать ничего. Или ты возишь с собой на всякий случай?       — Не вожу. Хотя судя по тебе, надо бы. Но попробовать-то мы можем? Давай, иди ко мне. Ну в худшем случае, останемся в том же неопределённом состоянии, что и сейчас, вот и всё.       — Сказал бы сразу прямо, что тебе хочется меня полапать, — шутливо ворчит Петя, но слушается. Подходит к Жениной кровати, садится, стягивает футболку. От окна слегка потягивает холодом, и обнажённая кожа тут же покрывается мелкими мурашками — ну, Петя старается убедить самого себя, что дело именно в этом и только в этом.       — Ясное дело, и полапать тоже хочу. Но сначала твоё самочувствие, а потом уже, по мере возможностей, всё остальное, — строго говорит Женька. Требует: — Ложись давай, — и Петя послушно откидывается на спину, утыкается взглядом в потолок.       Почему-то всё ощущается так, словно в этом есть своеобразная ласка. Женя наклоняется над ним, даже скорее нависает, медленно приближается, пока наконец не прижимается ухом к Петиной груди. Ухо у него прохладное — но стремительно нагревается, то ли от Петиного тепла, то ли от общего жара ситуации. Пете и самому жарко лежать вот так и чувствовать, как Женя к нему прижимается, как елозит по обнажённой груди пылающей щекой и щекочет волосами, устраивая голову удобнее. У Пети от всего этого у самого пылают щёки, и так и тянет не сдержаться, распустить руки, сделать неприличное.       — Я ничего не слышу, — отмечает тем временем Женя. И ухо от Петиной груди отнимает, голову поворачивает, смотрит снизу вверх зелёными глазами так, что голова кружится и дыхание в рёбрах застревает. — Ты нормально дышишь. Так, задыхаешься немного — но по-другому. Короче, ничего болезненного нет. Можешь быть спокоен.       — Я не могу быть спокоен, когда ты так по мне ползаешь, — шутливо ворчит в ответ Петя. Хотя какие уж тут шутки? Ему искренне горячо от Жениной близости. И хочется в Женьку вцепиться, притянуть к себе, позволить вскипающему внутри жару хоть ненадолго выплеснуться. Со всей доступной сейчас честностью Петя предупреждает: — Я вот ещё максимум до десяти досчитаю, а потом начну к тебе приставать. Слезай с меня, если не хочешь ничего такого.       Но Женя… неожиданно колеблется. Приподнимается, упираясь ладонями Пете в грудь, смотрит чуть растерянно, чуть тревожно. И негромко спрашивает: — Но почему ты думаешь, что я не хочу?       Петя слышит в этом вопросе обжигающий намёк.       — Ну как. Завтра же произвольные. Самый важный день. А тут я. С руками, — рвано объясняет он. — Ну сам скажи: разве я с этим вовремя?       Женя в задумчивости склоняет голову к плечу. Прикусывает губу. Размышляет.       — Наверное, нет, — медленно соглашается он наконец. А у самого щёки горят так, словно внутри себя он пришёл к какому-то совершенно другому выводу. — Пожалуй, ты прав, но… — пауза, во время которой у Пети сердце взволнованно колотится Женьке в ладонь, — мы же не собираемся заниматься этим всю ночь, верно? И успеем и успокоиться, и выспаться, и к произвольным у нас всё будет нормально. Правильно? Я думаю, что я… наверное, всё-таки хочу.       Когда Женя, краснея, признаётся в таких вещах — это подлый, запрещённый, убийственно действенный приём.       — Ущипни меня, — шепчет Петя и жмурится. — Не верю, что ты это наяву. Ущипни, пожалуйста.       — Ах, значит, не веришь, — возмущённо бормочет Женя. Уши у него становятся совсем пунцовыми, но он не останавливается. Наоборот, сам наклоняется к Пете, опаляя дыханием, кусает за плечо ближе к шее, заставляя вскрикнуть: — Вот! Ну что, так достаточно реально?       — Более чем, — жарко заверяет Петя. И наконец позволяет себе распустить руки так, как хотелось: обхватывает Женю за затылок, теснее прижимает к себе, утягивает в горячий поцелуй. Жене чертовски идёт, когда он вот такой — не стесняющийся своих желаний, говорящий о них в открытую. И целуется он с каждым разом всё смелее, а значит, всё жарче. Петю под его губами начинает вести, кажется, за считанные секунды. Он тянет Женю за футболку, нетерпеливо выдыхает между учащающимися поцелуями: — Ну же, снимай уже это всё.       Ему приходится ненадолго разжать объятия, чтобы позволить Женьке раздеться и самому выпутаться из своих штанов. Каждое мгновение, когда Женя всего лишь на расстоянии вытянутой руки, но его не удаётся коснуться, болезненно жалит. Поэтому Петя спешит на грани суеты, так, что в итоге едва не выходит наоборот, медленнее, торопится снова потянуть Женю к себе, ощутить его как можно теснее и ближе.       Ох, это сон какой-то.       Женя без сопротивления наваливается на него снова, пламенеет щеками, глазами сверкает как никогда раньше. Петя охотно распластывается под ним — как Женя близко сейчас, как это чудесно, — и бёдрами обнимает без стыда — как близко! — помогает им обоим устроиться так, чтобы было удобно прижаться друг к другу, двигаться вместе, распалять друг друга обоюдным жаром.       — Неловко как, — чуть слышно шепчет Женя, нависая сверху на локтях. Но двигаться не перестаёт, жмурится и охает от накатывающего удовольствия — а всё остальное неважно.       — Ерунда. Всё отлично, — рвано отзывается Петя, сам как может толкается навстречу, всё вернее захлёбывается разделённой близостью. — Продолжай, прошу.       И Женя продолжает, пока всё вокруг не сгорает и не рассыпается.       Потом они лежат рядом, уткнувшись друг в друга, и Пете так расслабленно-хорошо, что нет никаких сил думать о завтрашних проблемах. Он завтра подумает. Если будет необходимость. По мере поступления проблем — может, их и не будет вовсе. И Женя рядом тоже кажется расслабленным. Как будто неловкость его наконец отпустила — Петя думает об этом с надеждой, бережно гладит Женю по волосам, приглаживает пальцами слегка взмокшую чёлку. Было бы чудесно. Тогда можно было бы наедине друг с другом совсем ничего уже не стесняться и не опасаться. Ну, в разумных пределах, конечно.       — Ты знаешь, мне кажется, я… привыкаю, — тихо говорит Женя, изворачивается, чтобы подставить щёку под Петину ладонь. — Наверное, не так быстро, как тебе хотелось бы — но понемногу привыкаю, да.       — У меня вообще-то очень скромные пожелания, — с любовью возражает Петя. — Меня устраивает любая скорость, с которой ты движешься ко мне навстречу. Да если бы ты сказал, что мы сегодня можем только держаться за ручки и иногда целоваться в щёчку, а всё остальное в такое важное сложное время — это перебор, я всё равно был бы счастлив.       Женя смешливо, недоверчиво фыркает.       — Да-да. Рассказывай больше про свою скромность. Кто ко мне постоянно лезет с руками, с губами и со всяким? — шутливо обвиняет он.       — Эй, вообще-то сегодня я вёл себя как ангел, — в тон ему возмущается Петя. — Это ты сам ко мне полез, с руками и со всем остальным. Ещё и раздевать меня сразу начал.       Женя фыркает ещё раз, не меняя тона, просто на этот раз чуть громче.       — Может, ты сейчас ещё скажешь, что тебе не понравилось? — вызывающе интересуется он.       — Понравилось, — не видит смысла отрицать Петя. — Очень. Да я бы из кожи вылез только ради того, чтобы ты почаще так делал.       Женя кладёт ладонь ему на грудь. И даже от этого простого жеста в собственной коже уже становится немножко тесно.       — Не надо, — говорит Женя с теплотой. — Не надо крайностей. Просто дай мне ещё немного времени. Я пообвыкнусь, и всё у нас будет так, как тебе хочется. А кожа у тебя чудесная. Оставь как есть.       — Принято, — шепчет Петя, задыхаясь от любви.       Женя в этот вечер устраивает ему такую моральную перегрузку, что все сомнения стирает, все мысли стягивает к сладим мечтам. И после этого, в таком приподнятом, очень воодушевлённом состоянии Петя даже на следующий день не чувствует никакой тревоги. Только приятную уверенность в том, что всё получится. Не может не получиться.       Эта чрезмерная уверенность в итоге всё же выходит ему боком — но только слегка. В одном месте Петя ошибается, лепит двойной сальхов там, где ему вообще не место, как может пытается исправить это по ходу проката, а потом за бортиком тщится объяснить тренерам, откуда что взялось. Но на итоговом результате это не сказывается. Петя так и остаётся на итоговой первой строчке. И руки немного дрожат, когда он думает: наконец-то. Ох, наконец-то. Поначалу даже не верится. И только потом, уже где-то в районе пьедестала всё-таки накатывает осознание — яркое, почти оглушающее.       Петя старается не радоваться совсем уж неприлично — в конце концов, он тут не единственный, кто хотел победить, и сам прекрасно понимает, как обидно не добраться до заветных медалей. Но эйфория так и хлещет через край — наконец-то, спустя столько попыток, после преследовавшего ещё какое-то время турнира, на котором золото ускользнуло с самых кончиков пальцев, — наконец-то. Петя с трудом может сдержать кипящие в нём эмоции. В какой-то момент они начинают прорываться наружу, и отчаянно хочется с кем-нибудь их разделить. И в порыве нахлынувшего радостного перевозбуждения Петя в раздевалке пытается поймать Женю за запястье и утащить за собой в туалет — чтобы там тайком от остальных обнять крепче крепкого, а если получится, то и добиться чего-нибудь ещё.       Но Женя вдруг вырывается с неожиданной резкостью.       — Прости, но нет, — говорит он твёрдо, почти обиженно. — Если хочешь, можем провести время вместе вечером, когда вернёмся с катка. Но обжиматься по туалетам я не буду. Извини. Считай это моим принципом. Границей, если хочешь. — И краска у него на щеках выступает непривычными, почти что болезненными пятнами.       Петя не уверен, что понимает, но давить он не хочет. А потому уступает почти сразу же, соглашается: — Я понял. Не трогаю. Нет, ничего — наоборот, это ты извини меня. Мы же их так по-нормальному и не обсудили. Границы. А вообще-то давно пора.       Женя кивает.       — Да. Давно пора, — чуть деревянно повторяет он. И после короткой паузы уточняет: — Всё в порядке? Я тебя не задел?       — Нет. Нет, конечно, что ты. Просто давай вечером поговорим об этом подробнее, чтобы больше в такие ситуации не попадать? Потому что мне сейчас не понравилось, да и тебе, думаю, тоже.       — Что, прямо сегодня вечером? — сомневается Женя. — Может, не стоит? У тебя всё-таки Олимпиада вот-вот, тебе о ней надо думать, а не о моих загонах. Вот вернёшься из Милана, и всё обсудим.       Петя оглядывается, убеждаясь, что никто не подглядывает и не подслушивает, насколько это возможно в общей раздевалке, — а потом берёт Женю за руку, чтобы он не вздумал удрать от разговора. И просит: — Нет уж, пожалуйста, давай не будем откладывать так сильно. Ну хорошо, если не хочешь сегодня — давай поговорим завтра или послезавтра, выбери сам, какой день тебе нравится. Но до Милана. Пожалуйста. Я бы хотел не таскать с собой так долго мысль о том, что могу чем-то тебя обидеть и сам того не понять.       В первые мгновения Женя смотрит с сомнением. Потом его взгляд теплеет, и он кивает: — Хорошо. Сегодня. Только давай как-нибудь… без драмы, ладно? Просто спокойно поговорим.       — Никакой драмы. Обещаю, — с готовностью заверяет Петя.       Ему и самому не интересно трагически заламывать руки, повышать голос, скандалить и что там ещё входит в классический набор для драмы. Наоборот. Хочется разобраться, как сделать так, чтобы всё это ему совершенно не пригодилось. И в Милан увезти с собой тихую ясность и веру в лучшее. Без каких бы то ни было мутных утяжелителей.