Расскажи мне о любви

Любовь слепа, ты это знаешь, но не можешь признать.

      Любовь – слово, несущее за собой множество смыслов и эмоций.       Пока для одних она отдается бабочками в животе, чистейшей улыбкой и счастьем, для других может оказаться градом слез, отчаяния, разочарования и горя.       Лаксас Дреяр никогда не верил в любовь. Он не верил, что чувство может быть столь иррациональным и сильным. Не способен ни один шторм превратиться в штиль от одного лишь слова. Невозможно, чтоб вкус чьих-то губ опьянял столь же сильно, как самый крепкий алкоголь в знойный день.       Все эти дешевые драмы, наигранные слезы и страдания от его одного лишь "нет" никогда не трогали Лаксаса.       Он знал многих девушек. Был с многими девушками. И из раза в раз всё скатывалось в один сценарий, подстать дешевым бульварным романам – мятая постель, она остается одна, находит его после, пощечина, крики и... Ничего. Пустота глаз. Равнодушие. Дреяра не трогали эти слезы. Его не волновали эти страдания.       "Как ты мог?"       "Я не девушка на одну ночь!"       "Помотросил и бросил?" "Я думала, всё серьёзно!"       Девушки менялись. Города, в коих он их встречал на своих заданиях, тоже. И каждая, как на пробы в театр, твердила одно и то же.       Если любовь действительно настолько сильное и искренное чувство, то отчего же слова каждой кажутся ему глупой фальшью.       И каждый раз Лаксас возвращался с заданий лишь с сожалением о потраченном времени. Никто из всех дам, казалось, не понимал, что он не способен любить. Не способен дарить желанное ими тепло и нежность дольше, чем того требовала постель от близости тел.       Стоило ему преступить порог гильдии, как ноги сами несли Дреяра в угол гильдии, где на столе стояли пустые бочонки вина и аккуратно разложены карты. Пощечины и возмущения он не получал лишь от одной девушки. И лишь к одной девушке он возвращался в постель больше одного раза.       Она ничего не требовала взамен и, как ему казалось, тоже не умела любить.       Кана Альберона – та еще психопатка. Ведь однажды она была первой, кто затащил его в постель.       "Даже не надейся на что-то большее, чем одну ночь", — однажды она сказала ему после очередной гильдийской пьянки. И он не надеялся. Но одной ночью это не ограничилось.       — Карты говорят, кому-то снова не везет в любви, — хитро мурлыкала Альберона ему на ухо, обвивая руками шею Лаксаса.       — А карты тебе случайно не говорят, когда лучше о них не вспоминать? — резко переворачивает он Кану на постели, оказываясь сверху.       — Могу разложить их прямо на тебе, — всё так же мурлыча смеется она, чувствуя, как по телу бегут легкие искры тока от каждого соприкосновения их тел.       — Мне больше нравится раскладывать тебя, — и чем резче становились его движения, тем меньше Кане хотелось говорить.       Со временем он выучил ее тело наизусть, сам того не осознавая. Знал, как заставить ее молчать, либо, наоборот, стонать, что есть мочи.       Такой расклад устраивал Дреяра. Никто никому ничего не должен. Никто не просит о любви. В их положении было бы довольно глупо просить о подобном – они ведь не такие. Но Лаксас не любил привязываться. И он не ограничивался одной лишь Альбероной.       — Лаксас, ты мудак! — очередная девушка, кажется, Снежа, одарила Дреяра пощечиной недалеко от дверей гильдии. Стояло раннее утро, улицы были пусты, и Лаксас был рад лишь тому, что не перед кем не придется объясняться. Гильдии не стоило знать, чем живёт их товарищ вне стен дома.       — Дреяр, ты прямо мой папаша, — тихий смешок донесся из-за спины, и ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кому же тот принадлежал.              О том, что Кана смотрит, Лаксас понял по смеси фиалок и ежевичного вина, что донеслись до его носа. Обоняние драконоубийц – прекрасный способ не удивляться сюрпризам.       — Понравилось? — повернул голову он в ее сторону, кивком указывая на двери гильдии.       Они поровнялись и впервые вместе проступили порог в названный всеми дом.       За барной стойкой стояла Мира, намывая бокалы, почти все столы были пусты, лишь редкие ранние пташки уже выбирали себе задания. Лаксаса это мало интересовало, сейчас его вниманием завладела Альберона, коей можно было видеть устроенную ранее сцену. И ее комментарий от чего-то слегка задел Дреяра. Но вместо "не неси ерунды, я не Гилдартс" он решил узнать ее мнение.       — Просто любопытно, на скольких тебя хватает, — легко пожала плечами Альберона, лучезарно улыбаясь Мире и быстро уходя к ней.       Они никогда не разговаривали слишком много. Вне постели, казалось, не общались совсем. Перебрасывались парой фраз, скорее похожих на уколы в адрес друг друга. И большего им не нужно было. У Дреяра никогда не поворачивался язык назвать это отношениями. Причислить подобный акт редкой близости к любви. Они ведь прекрасно существовали друг без друга. Ни надежды, ни ожиданий – идиллия. Кана никогда ничего не спрашивала, и оттого Лаксас из раза в раз возвращался к ней.       Однажды Альбероны не оказалось за облюбованным ею столиком. Он заметил это совершенно случайно – просто не услышал пробивающий легкие запах фиалок и вина, а глаза не зацепились за пустые бочонки. Их просто не было. Как и самой Каны. Спросить у кого-то, где же ту носило, казалось чем-то из ряда вон – ему же всё равно.       Весь день глаза то и дело бегали по всему зданию гильдии, в попытках найти ее. Быть может вернулась? Кана же редко ходила на задания и всегда брала кого-нибудь с собой. Но не было только ее.       Лаксас прогонял эти мысли прочь сразу же, как утыкался в них.       И Альберона в самом деле не была на задании. Под вечер в гильдию ее занес Церберов. Она свисала с его рук без сознания.       — Эта крошка снова проиграла мне, — объявил волшебник во весь голос, аккуратно опуская Кану за один из столов. В подтверждение его словам девушка икнула, удобнее устраиваясь на своем месте. В стельку пьяна. Закатные лучи солнца с окон падали прямо на ее лицо, заставляя ту чуть жмурится в попытках прикрыть глаза локтем. Для Альбероны сейчас это было главной проблемой.       — Че-его? — протяжный крик Нацу средь всеобщего оцепенения от представшей картины заставил Лаксаса оторвать глаза от лица Каны.       И все события завертелись, как в калейдоскопе.       Леви несла плед, Лисанна бежала к Кане с подушкой, Люси пыталась вкратце объяснить Нацу, что же это за парень.       Баккус Грох – попеременный собутыльник Альбероны, падкий на спаивание картежницы.       До Лаксаса лепетание Хартфлилии едва долетало. Он оттолкнулся руками о перила второго этажа, уже собираясь уйти куда-нибудь подальше отсюда.       — Лакс! Отнеси Каночку наверх! — крик Миражанны, как гром средь ясного неба.       Почему именно он?       — Мне больше заняться нечем? — возмущался Дреяр, пока ноги сами медленно несли его вниз по лестнице.       Половицы поскрипывали от каждого шага, а вниманию вновь внемлила спящая Альберона – уже укутанная в плед и обнимающая подушку.       Оперативность ее подруг была на высоте, но не имела никакого смысла, стоило только Кане оказаться в его руках.       И в отличие от того, каким мертвым грузом она висела в хватке своего собутыльника, сейчас Альберона по-свойски обвила шею Лаксаса, устроив голову на его плече. Ее жаркое дыхание, пропитанное алкоголем, касалось его кожи даже сквозь шёлковую рубашку.       Дреяр не придавал никакого значения этому действию, спокойно неся даму наверх – к ближайшей кровати. Но всякий раз, когда Кана выдыхала, он старался не пускать искры с пальцев, покрепче обхватывая девушку за бедра.       На кровать ее опустил Лаксас невероятно аккуратно для своей внешней грубости, украдкой поглядывая – а не проснулась ли картежница от таких передвижений.       Она отвернулась от Дреяра, подминая одеяло под себя. Его кожу перестал жечь жар, а в голове впервые закрутилась мысль – а был ли у нее кто-то еще, помимо него?       И этот глупый вопрос пронзил сознание насквозь. Быстро, мимолетно, практически незаметно. Но трещины из сомнений начинали расходиться по всему сознанию. На это Лаксас лишь недовольно мотнул головой, будто пытаясь выбить дурь из нее.       Нужно было уходить. Оставить ее одну, дать проспаться. Глаза Дреяра, как под сильнейшим гипнозом, застряли в каштановых волнах ее волос. Невероятных усилий стоил первый шаг назад, второй – куда проще, за третим последовал и четвертый. Деревянная дверь со скрипом закрылась за ним, а на прикроватной тумбе остался стакан воды, как неминуемый намек – Кана, прости ее алкогольную душу, Альберона добралась до кровати точно не сама.       Хотя вряд ли она что-то вспомнит, как придёт в себя... Но Лаксаса это уже не касалось.       Жизнь Альбероны впринципе не касалась его.       — Расскажи мне о любви, — однажды серьезно спросила Кана, водя указательным пальцем по груди Дреяра.       Они провели прекрасное время вместе, отдыхая на его огромной кровати. Одеяло прикрывало ее фигуру, выделяя своими складками лучшие части тела волшебницы. Лаксусу пришлось оторваться от созерцания, встречаясь с омутом ее уверенных фиалковых глаз. Это был первый раз, когда кто-то из них преступил грань – задал личный вопрос. Дреяр понятия не имел, что ответить ей. Он глупо молчал, и в этом молчании раскрывалось куда большее знание, чем хоть малейшая попытка открыть рот.       — Карты показали мне, что у тебя, — ткнула Кана пальцем в его грудь, выводя мужчину из оцепенения, — большие проблемы с любовью. С какой из девчонок?       Альберона слегка нахмурилась, искренне переживая за чувства своего... Кем бы он ей не приходился. В уголках глаз появились небольшие морщинки, и лицо ее было столь близко, что можно было разглядеть каждую из них.       Забавно, даже они, вечно молодые и шумные волшебники гильдии "Хвост феи" начинают стареть. Думать о будущем, а не упиваться настоящим.       И вот он – вопрос про любовь. Лаксас так и не нашел своего смысла этому слову. О каких проблемах может идти речь, если в его жизни вовсе не было любви.       — Спи уже, ненормальная, — накрыл Дреяр ладонью ее лицо, впечатывая голову Альбероны в подушку.       Тяжелый вздох сорвался с ее уст, а глаза даже не попытались прикрыться. Под лунным светом в синеве ее глаз особенно ярко выделялись желтые вкрапления – по одному на каждом глазе, подстать настоящим фиалкам.       — Мои карты не лгут, так что подумай об этом на досуге.       И Лаксас думал. Каждый день в гильдии, наблюдая за Альзаком и Биской, Гажилом и Леви, да теми же Нацу и Люси. Как-то просто спросил у Миры "а кто у нас парочки в гильдии?", и не ожидал, насколько большой список с энтузиазмом выдаст ему Миражанна, так еще и вопросами сверху завалит.       Лаксас ничего не видел. Не понимал, что такого в поведении каждой из названной парочки.       Люси постоянно лупасила Нацу за его глупые шутки. Альзак и Биска крутились вокруг Аски. Гажил приносил Леви книги... И всё. Только Джувия тут и там кричала о своей любви к "милому Грею", но на них Лаксас особо не задерживался, нарываясь от долгого взгляда на угрожающее "соперник" со стороны Локсар. Только и чесал головой, думая о глупости совета Альбероны, но отчего-то продолжал ее слушать.       В такие тихие моменты наблюдения Дреяр частенько встречался с глазами Альбероны. Каждый раз он отмечал новую деталь – темную окантовку радужки, помимо желтых крапинок встречались едва различимые черные. И ее глаза всегда улыбались. Кана впринципе улыбалась глазами – даже если ее рот скрыт за бочонком вина, в глазах читалась яркая улыбка. И эта улыбка порой в ответ смотрела в его глаза.       Никто не обращал внимание на Лаксаса, что прятался от лишних лиц на втором этаже, а она обращала. Наверняка проверяла, послушался ли Дреяр ее совета и задумался ли о своих чувствах.       Подобные мысли вызывали лишь смешинку на устах Лаксаса, и эта смешинка каждый раз касалась Каны.       Со временем Дреяр всё чаще украдкой старался поймать глубину ее фиалковых глаз, и отчего-то это дико веселило, но причину всему своему веселью Лаксас и не думал искать.       Стояла глубокая ночь. Луна освещала собой небольшой бульвар у дома Дреяра, выделяя собой каждый цветущий кустик и каждое дерево. Лето стояло в разгаре, отчего ночи были знойными. Окно, что обычно зашторено темными партьерами, полностью распахнуто. Лаксас был один, но совершенно не мог уснуть – уже неделю его одолевал непрекращающийся кашель.       Фрид то и дело намеревался отправить своего товарища к Полюшке, но он лишь отмахивался. Обычная простуда точно не стоила пречетаний старухи.       — Лаксас, ты уже почти месяц кряхтишь, как старый дед, когда уже лечиться начнешь? — закинув руки за голову, глянул на него вышагивающий рядом Бикслоу.       Громовержцы впервые за долгое время решили собраться полным составом и развеется на задании – поимка воров священной реликвии из музея.       Небольшой городок, Милдан, славившийся своим почтением к истории, давеча разразило несчастье – маги из темной гильдии нагло похитили важный артефакт, что украшал собой главный музей города. Непыльное дельце для громовержцев, чтобы размять кости.       Узнав все детали квеста, они сразу же отправились на поиски предполагаемой гильдии в темную чащу леса, расположенного подле города.       Вековые дубы уходили далеко ввысь своими ветвями, закрывая своей кроной доступ к солнцу. Совсем ничего не разглядеть было в столь темных условиях, и если бы не острый нюх драконоубийцы, путь громовержцев не был бы столь беспечным.       — Просто ворвемся внутрь и разнесем всех к чертям собачьим? — без умолку болтал Бикслоу, пуская петляться меж деревьев своих куколок забавы ради.       — Сперва стоит понять, насколько противник силён... — тихо заметил Фрид, вглядываясь в деревья и стараясь идти как можно ближе к Лаксасу.       Кашель его становился всё сильнее, протяжнее и с нотками хрипоты, подобной чему-то предсмертному.       — Да плевать, — хмыкнул Дреяр, стискивая руку в кулак у своих губ после очередного приступа. Позиция полного игнорирования отныне касалась всех спектров его жизни.       — Эта гильдия почти перед нами, там уже разберемся по ходу дела, — его рука опустилась вниз, незаметно и как можно естественнее выпуская пару окровавленных лепестков. Лаксас провел языком по губам, проверяя, не осталось ли на них крови.       Пара ударов, артефакт возвращен в целостности и сохранности, а домовольные громовержцы с наградой отправились обратно в свою гильдию.       Родные улицы Фиора встречали теплом и уютом, ребята активно обсуждали прошедшую миссию, но Дреяру было совсем не до этого. Хотелось поскорее скрыться от всех и немного выдохнуть. Из-за червового кашля магическая сила расходовалась куда сильнее, и он банально устал.       В гильдии, как обычно, царил полный хаос: в Бикслоу, стоило тому пройти через порог, сразу же прилетел стул, от которого успел увернуться Фрид, Эвергрин встретил крепкими объятиями Эльфман с криками "му-ужи-ик", и только Лаксас относительно спокойно шел к излюбленному столику на втором этаже, пока в него спиной не влетел Нацу, что только дрался с Греем.       — Ай, блин... Кана, сорян, — начал бурчать зажмурившийся Драгнил, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное место.       Стоило ему обернуться и понять, что перед ним была далеко не Кана, а кое-кто покрупнее, Нацу сразу же стал принюхиваться, хмурясь.       — Лакс, ты чего Каной пахнешь? С ней на задании был? — не переставал шмыгать носом Драгнил, приближаясь ближе к Дреяру в непонимании.       Глаза Лаксаса сразу же упали на сидящую в углу Альберону, пока он откидывал от себя Нацу. От одного лишь вида на нее в горле сразу же запершило, и Дреяр поспешил выйти на улицу, задыхаясь в приступе кашля.       С губ слетали небольшие лепестки фиалок, украшенные каплями крови.       — Да что за херь такая?.. — тихо прошептал он, опираясь спиной о стену здания и вытирая тыльной стороной ладони кровь с губ.       С каждым днем становилось всё хуже. От каждого взгляда Альбероны сердце сжималось так сильно, словно готово было разорваться. Ее запах преследовал Лаксаса, пропитав собой не только каждый клочек этого мира, но и ее легкие. А кашлять хотелось так сильно, что Дреяр уже подумывал вырвать себе легкие.       Он не мог видеть Кану, не мог находиться рядом с ней, не мог даже думать о ней. И он совершенно не понимал, что с ним происходит.       Теперь же всякий раз, стоит ей появиться пред ним – он отводил взгляд, стараясь ее не замечать, бежал, подобно трусу, и задыхался. Задыхался, захлебываясь смесью из своей крови и лепестков фиалок.       Лаксас думал, что сходил с ума от образа картежницы, что шел за ним по пятам, и ненавидел себя за свои же мысли о ней. Вот только долго бегать от нее не получилось – пьяная Альберона сама нашла его в закромах гильдии, где отныне прятался от ее вида Дреяр.       Огромные фиалковые глаза уверенно смотрели на него и смотрели с желанием. Хоть он и давно не встречался с ней взглядами, всю прелесть глубины ее глаз Лаксас успел разглядеть в окровавленных фиалках, что предательски вырывались из него каждый божий день. И сейчас хотелось задержать дыхание, лишь бы не закашляться прямо перед ней.       — Перестал звать меня, потому что разобрался со своей любовью? — вместо всякого приветствия начала она, подходя всё ближе к Лаксасу.       Он сидел в общепринятой гильдией "комнате страха" – место, в который скидывали всякий хлам. Абсолютно всё помещение было заставлено стульями, шкафами, коробками, и среди прочего там расположился уютный диванчик. Именно на этом диванчике прямо сейчас сидел Дреяр, надеясь, что Альбероне хватит ума от него отстать. Но вопрос ее сбил с толку – за время странной болезни он успел забыть об их последнем разговоре про любовь.       — Она хороша? — опустилась Кана на подлокотник, бесцеремонно начав перебирать пальцами волосы Дреяра, с которых в ответ сразу же вылетали небольшие искры тока.       — Не понимаю, о ком ты, Альберона. Я же тысячу раз говорил, что любовь не для меня.       — А я говорила, что карты не лгут, и у тебя с ней проблемы, — положила она ладонь на щеку Лаксаса, поднимая его лицо к себе. — Когда ты последний раз спал? Всё развлекаешься ночами с подружкой мечты?       Каждое слово о несуществующей любви Лаксаса заставляло его собрать всю свою выдержку, чтобы не скривиться – легкие словно резали ножом, но стоило только Кане сесть рядом и коснуться ее волос... Как он ощутил глоток свежего воздуха. Действительно свежего и легкого.       Эйфория от простого дыхания накрыла Лаксаса с головой. Он смотрел в глаза Каны с полным непониманием и неверием – реальность ли это.       Губы картежницы потянулись к его лицу, и Дреяр не успел заметить, как оказался в горизонтальном положении с Альбероной сверху. Поцелуй ее был до ужаса жадным и требовательным, и чем дольше она его целовала, тем легче становилось Лаксасу. Легкие ничего не резало, горло перестало першить и чертов кашель сошел на нет.       Свобода от болезни опьяняла, и Дреяр не желал ее отпускать. Его руки по-хозяйски опустились на бедра Альбероны, прижимая ее ближе к себе. Лаксас уже подумывал наведаться к Полюшке, дабы понять, что же за чертовщина с ним творится. Но думать об этом Кана не давала – ее пальцы расстегивали пуговки мужской рубашки одну за другой, ласково поглаживая рельеф его тела. Каждое малейшее касание заставляло Лаксаса смотреть лишь на нее. Подобно гипнотизеру, Альберона приковывала всё внимание к себе без всякой надежды на спасение. Ее руки блуждали по его телу, оголяя сантиметр за сантиметром, и Дреяр вдруг понял, как же по этому скучал. Ни одна девушка не знала его тело так хорошо, как она.       И ни с одной девушкой ему не было так хорошо, как с ней.       Мысли о болезни перестали посещать Лаксаса сразу же, как та перестала проявлять себя. Мысли, в целом, отказывались появляться в голове, пока в руках была такая обворожительная дама.       Какого же было разочарование Дреяра, когда уже на следующий день он очнулся в своей постели от кашля, видя вокруг себя лепестки фиалки. Открещиваться от Полюшки более не было смысла.       — Говорят же, яблоко от яблоньки... — тихо ворчала себе под нос старушка, кропотая сканирующими чарами над койкой с пациентом.       В доме Полюшки всегда было тихо и пахло обилием трав. Раньше подобный запах дурманил и успокаивал, сейчас лишь напоминал Лаксасу о том, в каком "цветнике он живет". Стол у койки заставлен непонятными склянками, стены увешаны гирляндами из сухоцветов, но при этом стерильность помещения была блестящей.       Порой Лаксас проводил не одни сутки в этих стенах, пока Полюшка залечивала его раны после битв, но лишний раз старался избегать стен этого тихого местечка. Полюшка – мастер своего дела, но ее нелюдимость на миллион голов выше нелюдимости Дреяра, и он не смел нарушать ее покой. Но сейчас он сидел пред хмурой старушкой на больничной койке, тихо покашливая и не боясь показывать ей всю красоту своего недуга.       — Ты в деда пошел тупостью, а, идиотина? Может заявился бы ко мне сразу после того, как помер бы? — подхватила она лепесток, что слетел с уст Дреяра, внимательно разглядывая каждую жилку того. — Ну, рассказывай, кто она?       — Кто она?       — Вопросы тут я задаю, а не ты, не придуривайся! Что за девчонка, в которую влюбился? Ты же должен знать, из-за кого помираешь!       Без должных объяснений и всяких церемоний Полюшка выдала, как могла, всю суть проблемы, но к такому Лаксас был совершенно не готов. О какой смерти может идти речь? Так еще и по чьей-то вине!       Шестеренки в голове Дреяра закрутились с бешеной скоростью, и в памяти сразу же всплыло злосчастное гадание Альбероны на любовь.       — Да вы гоните... — только и молвил он, глупо хлопая глазами.       — Да, любовь жестокая штука, но не понять, что у тебя ханахаки – это совсем книжек не читать! Че вылупился, будто слышишь первый раз? Ханахаки – болезнь, при которой в организме волшебника преобразуются волшебные частицы в паразитоподобные проростки, которые принимают форму любимых цветов того, в кого ты безответно влюблен! До сих пор ответ свой не получил, и страдаешь теперь, дурень! А коль не признаешься – точно помрешь! Мне говорить старому пню Макарову, чтоб свое место на кладбище тебе отдал, или ты сам разберешься и не будешь ерундой страдать?       Под гневную триаду с объяснением всех тонкостей, Полюшка быстро выпнула Лаксаса из своего дома, оставляя его переваривать полученную информацию за порогом.       Лаксас, как человек, который никогда не знал слова “любовь”, пребывал в высшей степени недоумения. Как он способен влюбиться, сам не зная в кого? Да и в принципе влюбиться?       Любовь – чувство иррациональное, логике не поддающееся, а Лаксас всегда считал себя рациональным и вполне логичным.       Любовь повсюду: в каждом действии, в каждом слове, в каждом звуке. Любви нет только в сердце Лаксаса Дреяра.       Впервые за долгие годы жизни его серьезно начала интересовать тема любви. Конечно, в детстве он читал сказки про любовь принцев и принцесс, каждый день слушал Эвергрин с ее активно-пассивными страданиями об Эльфмане, получал пощечины от девушек, имена которых и не вспомнит. И что-то из этого можно назвать любовью. Любовь должна ведь идти от сердца, так?       Ладонь Дреяра невольно легла на грудь, когда он вернулся в стены гильдии. Последнее время помимо легких щемило в сердце, быть может в самом деле что-то там есть.       — Эй, Пикачу недоделанный! Давай выпьем на спор! — с порога встретила его Кана, что пребывала в последнее время в чрезмерно приподнятом настроении. — Если перепьешь меня, нагадаю чего-нибудь?       — Если выиграю, лучше не гадай мне никогда, — сорвалось с уст Лаксаса прежде, чем он успел подумать.       Уверенные шаги в сторону Альбероны заставляли сердце биться чаще, отчего на душе становилось неспокойно – если любовь в его жизни и существует, не могла же она оказаться в лице шумной пьяницы.       — Тогда играем на желание! — тасовала Альберона карты, раскладывая по шесть на каждого. Они сидели в дальнем углу гильдии, подальше от всеобщего шума. Кана тихо напоминала правила Лаксасу, и ее голос, подобный текстуре шелка, придавал атмосферу мистического интима. Будто раскладывать на столе она собралась не карты, а самого Дреяра.       — И сколько желаний я тебе проиграю, картежница? — не смотря на всё самолюбие Лаксаса, он всегда здраво оценивал силу противников.       Кане Альбероне нет равных в карточных играх, но он все равно согласился на ее предложение, даже правила не стал слушать, глупо и неприкрыто пялясь, будто это как-то поможет игре.       — Буду поддаваться, чтобы было интереснее. Играем до трёх побед одного из нас, то есть в сумме три желания, — ровно три пальца ее руки оказалось пред лицом Дреяра, перекрывая ему вид на лицо картежницы.       — А не слишком жирно? — взял он ее за запястье, опуская руку Каны на стол и не отпуская той.       — Одно желание тебе и два мне. Вполне справедливо, — пожав плечами, Альберона выбралась из его хватки и принялась ходить.       И хоть Лаксас этого не признавал, гадалка из нее была отменная. Со счетом 2:1 он гордо признал поражение, урвав свой утешительный приз в виде одного желания.       — Ты пока думай над своими, а я оставлю это для особого случая, — поднялся Лакс из-за стола, не видя боле смысла сидеть рядом. Им ведь не о чем было говорить, думал он, а потому не смел больше положенного занимать ее и свое время. Это был первый и скорее всего последний случай, когда они без какого-либо подтекста проводили время друг с другом. Лаксас Дреяр был бы полным дураком, если бы сказал, что ему не понравилось. Но он действительно был таковым.       Дни становились труднее, дышать практически невозможно. Дреяр сам не заметил, как на неделю выпал из жизни – просто перестал появляться в гильдии и забился в себе. Громовержцы постоянно задавали вопросы о его кашле, Бикслоу даже успел заметить кровь на его губах. Лаксас не придумал ничего лучше, кроме как изолироваться на какое-то время, даже если эта изоляция и сводила с ума не только разум, но и тело.       Каждый шаг – испытание. Каждый вдох – победа над собственной слабостью.       Любовь – это слабость, решил для себя в какой-то момент Дреяр, то и дело возвращаясь к мыслям о собственном диагнозе. Лаксас всю жизнь был уверен в собственной слабости, отчего подобный вывод являлся чем-то само собой разумеющимся. Слабость с привкусом крови. Слабость с ароматом фиалок. Слабость, что бросала в дрожь и заставляла падать на колени пред раковиной в попытках отмыться от липкого чувства беспомощности.       За неделю весь его дом пропитался фиалками, а лепестки валялись тут и там, не давая спокойно ступить на пол или лечь в собственную кровать. Это раздражало Дреяра, он был готов начать бить стены, лишь бы хоть на мгновение переключиться на что-то иное.       Стук в дверь, и Лаксасу пришлось отвлечься от созерцания кровавых лепестков в раковине ванны, медленными но уверенными шагами он приблизился к входной дверии, отворяя ту. Последний человек, которого ожидал увидеть Дреяр, почтил его своим присутствием.       — Я сегодня не в настроении на секс, — попытался улыбнуться он, отшучиваясь. — А я не хочу, чтобы ты помер. Считай это одним из моих желаний, которые ты мне должен.       Серьезный и пронзительный взор фиалковых глаз сканировал его, проникая насквозь. И кажется до Лаксаса наконец начало доходить, кто же был причиной его недуга, а также неизменным лекарством. Кислород начал нормально поступать в лёгкие, стоило только Кане появится на его пороге.       — Если бы не карты, я бы подумала, что ты уже успел помереть.       — Опять гадала на меня?       — Ты не оставляешь другого выбора, горе-волшебник. Рассказывай, чем простудился, щас вином лечить будем!       Такая шумная, несуразная и совершенно непонятная для него. Альберона всегда была соткана из противоречий – серьезный взгляд и глупые попытки спиться и споить всех вокруг. Лаксас ценил ее, как товарища, за ее непробиваемый оптимизм. Но ценить, точно не являлось в его понимании сидеть вдвоем на кухне и пить вино. Вот только именно этим они сейчас и занимались.       Приглушенный свет над барной стойкой, что явлалась заменой банального кухонного стола, отблескивал в полных бокалах. Лаксас сидел молча, не поднимая своих опухших от бессонных ночей глаз на Альберону, борясь с желанием сделать это. Рассматривать ее, и без того прекрасно зная каждую деталь лица Каны, казалось чем-то из ряда вон выходящим. Неловкую тишину разбавлял звук бьющихся бокалов друг о друга, но тосты никто не произносил вслух. Дреяр пил, не зная, чего дальше ожидать от картежницы.       — Полюшка явно приукрасила твое состояние… — совсем тихо забормотала она, всё это время прожигая Лаксаса взглядом, — И точно в лучшую сторону.       — Полюшка?       — Сказала подлечить тебя, мол, сам не справишься.       Их глаза встретились вновь, и будто только сейчас к нему пришло осознание всей своей глупости. Полюшка сразу поняла, что к чему, и подсунула ему лекарство. Чертова ведьма.       Если бы Лаксас выбирал, кого любить, он бы точно никогда не стал думать о подобном варианте, но сердцу, вроде, не прикажешь?       И вот перед ним восседала она – с вечно румяными щеками, блестящим взглядом и искреннем желанием помочь. Только Кана понятия не имела, как.       — Ты же в курсе, что простуду вином не лечат? — усмехнулся Дреяр, залпом осушая свой бокал и чувствуя невероятную лёгкость.       Казалось, головоломка в мыслях решена, а значит можно было хоть на миг расслабиться и просто созерцать. Альберона, походя на недовольного ребенка, слегка надула губки, пряча их за бокалом вина. “Сказал бы спасибо, что вообще пришла”, — или нечто подобное пробубнила она, на удивление будучи довольно тихой в этот вечер. Лаксас бы хотел чаще видеть Кану такой – без напыщенного шума, совершенно простой, хотя в комбинации с ее неугомонностью он точно никогда бы не соскучался с ней.       Если бы он мог выбирать любовь, то никогда бы не посмотрел на нее и не узнал бы весь спектр контрастности Альбероны. Если бы он мог выбирать любовь, то точно послал бы этот выбор к чертовой матери, ведь сердце точно знает лучше.       Только сейчас Лаксас перестал игнорировать собственное желание на нее смотреть, слушать ее лепет и чувствовать, как быстро бьётся сердце от каждого ее действия.       Его любовь – его личная слабость. И Лаксас принял ее в полной мере.       Они пили всю ночь напролет, порой разбавляя уже не такую неловкую тишину диалогами. Оказалось, что общих тем может быть довольно много, если не молчать рядом. Оказалось, даже тишина способна принести за собой уют.       Она звонко смеялась с его шуток, то и дело слегка трепала Лаксаса по голове, наслаждаясь каждым небольшим разрядом тока с его волос, оставалась такой же несуразной, как и всегда, но в глазах Дреяра теперь она была немного другой – теплее и роднее сердцу.       Они оказались на его постели уже не впервые, но впервые, когда Лаксас не желал нависнуть сверху. Ему хотелось ее обнять, прижать к себе и наслаждаться запахом фиалок от нее, а не от собственного пребывания в этом мире. Их разделяли считанные сантиметры для исполнения желаемого, но он не стал. Было бы неуместно. Но для Каны Альбероны никогда не было ничего неуместного. Она сделала первый шаг сама – придвинулась ближе.       Ее огромные лиловые глаза смотрели на него с надеждой и какой-то уверенностью. — А сейчас будет мое второе желание, — шепнула Альберона у его лица.       Она не дала Лаксасу и секунды на ответ – бесцеремонно накрыла его губы своими, и всё внутри будто перевернулось. Сердце наполнилось невиданным ранее теплом. Поцелуй этот был слаще всяких, и Лаксас не хотел, чтобы он заканчивался.       — Я люблю тебя, — Кана обвила руками его шею, прижимаясь ближе.       — Тогда моим желанием будет твоя любовь, — тихо выпалил Лаксас.       Она всё знала, понял он, знала и решила стать спасением, а не смертью. Теперь Лаксас знал, что такое любовь.