Искусство маленьких шагов

      Эндрю ненавидит болеть.       Все то, что касается здоровья, не особо его волнует, пока диагноз не достигнет официальной отметки "смертельно". В конце концов, Би была чертовски права, назвав его саморазрушительным. Но не то, чтобы он планирует признавать это вслух.       Закаленный с детства организм подводил редко. Достаточно редко, чтобы каждая гребаная простуда подкашивала, как в первый раз.       Эндрю не придает особого значения, когда утром просыпается от того, что горло ощущается распухшим. Глотать тяжело, но не критично. Списав все на жажду, он переключается на Нила, все еще спящего на соседней подушке. Кто он такой, чтобы отказывать себе в желании слабо дёрнуть чужие волосы, лежащие так отвратительно-притягательно на тёмном постельном белье.       Нил замирает лишь на мгновение, подбираясь, а после расслабляется. Эндрю борется с назойливой мыслью вгрызться зубами в едва заметную улыбку, расползающуюся по чужому лицу.       Они валяются в кровати несправедливо мало, и Эндрю ворчит, когда Нил вылезает из тепла одеяла, чтобы уйти на гребаную пробежку. Он отказывается признавать, что столько лет делит квартиру с чудовищем, который получает удовольствие от бега на голодный желудок. Ещё и в такую рань, когда солнце не успевает истребить раздражающую влажность воздуха.       Через десяток минут горло сжимает спазмом при очередном сглатывании, и Эндрю нехотя скатывается с кровати. Тело слабо морозит, и он хмурится, передергивая плечами. Сделав заметку позже проверить термостат, он осушает два стакана воды. Становится легче, хотя неприятные мурашки все еще проносятся по телу.       Водя щёткой по зубам в ванной, Эндрю замечает нездоровую бледность лица. Пот мелким бисером укрывает лоб, скрываясь под взъерошенными прядями волос, и стойкое желание помыться набрасывается, как только он его видит.       Полчаса спустя, стоя напротив термостата, Эндрю кривит губы в недовольстве. Его мелко потряхивает, а влажные капли, оставшиеся на теле после душа, раздражают, кажется, каждую клетку. С температурой в квартире все в порядке. Значит, вывод один. Заболел.       Едва слышно фыркнув, Эндрю уходит на кухню и морщится от мяуканья, звучащего слишком громко. Два наглых меховых комка мельтешат в ногах, ведя себя так, словно их неделю не кормили. Жалкое зрелище. Эндрю ворчит, когда Сэр потирается о его запястье, стоит ему поставить миски на пол. Но он все равно пробегается пальцами по шерсти от макушки до хвоста, повторяя это и с Королём.       За то время, что Нил предается откровенному идиотству, Эндрю успевает приготовить завтрак. Аппетита нет, но это не значит, что он откажется от порции вафель с нутеллой. И взбитыми сливками.       — Ты в порядке?       Это первое, что произносит Нил, когда вваливается на кухню после быстрого душа. Эндрю смеряет его недоверчивым взглядом.       — Ты не можешь спрашивать у меня такое, когда добровольно мотаешь мили в утро субботы.       Нил давится смешком, лазая по навесной полке.       — Язвишь, значит, не смертельно. Но если серьёзно. Ты выглядишь бледным.       Эндрю смотрит на тарелку перед собой. Вафли притягивают сладким запахом и золотистой корочкой. Но желудок сжимается в протесте, словно взяв пример с бесящего горла.       Эндрю не скажет: "Я в порядке". Нет, это прерогатива одного язычника, который вместо вафель сейчас грызет хлебцы, словно это самое вкусное, что он когда-то ел. Гребаный помоечный опоссум.       Но и признавать очевидную осечку здоровья он не собирается. Зачем? Он не падает в обморок, и в целом состояние терпимое. Просто вчерашний дождь, под которым он вымок, передал приветствие на сегодня. К вечеру оклемается.       — Жить буду, — отвечает сухо, перебарывая себя и откусывая вафлю. Вкусно, но аппетита все ещё нет.       Он не смотрит на Нила, но кожей чувствует прищуренный взгляд, который, словно сканер, проходится по всему телу.       Игнорирование — постоянный спутник. И даже если внутри что-то тянет, прося попасться в ловушку обманчиво голубых волн, Эндрю с упорством проталкивает в себя вафли. Черта с два, эти волны не раз обрушивались на него цунами.

***

      Вечером появляется кашель.       Эндрю старается игнорировать лёгкое хрипение, рождающееся при каждом выдохе, но оно словно становится назойливее с очередной проходящей секундой. Под конец он не выдерживает, сухо кашляя в ладонь.       Нил, словно гребаный сурикат, тут же садится, выпрямляя спину и забывая о матче по телевизору. Эндрю игнорирует настойчивый прижигающий взгляд, делая вид, что полностью сосредоточен на книге. Ранее ровные строчки плывут, закручиваясь, но он с упорством вглядывается в чуть пожелтевшие листы.       Настроение стремительно катится ниже, ударяясь о дно и пробивая его.       Эндрю ненавидит болеть. Но больше всего он ненавидит признавать собственное плохое состояние. Критически больше — посещать врачей. За всю жизнь он научился стойко переносить осмотр только одного специалиста — Эбби. Но Эбби все еще в гребаном Пальметто, латает совсем зелёных Лисов, набранных Ваймаком. И Эндрю не собирается докучать кому-то из-за простой простуды.       — Эндрю.       Зрение расплывается, и Эндрю заторможено переводит взгляд на Нила, который явно зовёт его не в первый раз, если судить по нахмуренным бровям и вопросительным интонациям в радужках.       — Что?       О черт. Горло отзывается визгом, а фантомные иглы пронзают насквозь. Он почти ощущает медный привкус, стекающий по воспаленным стенкам.       Лицо Нила становится непроницаемым. Эндрю ненавидит эту маску, прячущую эмоции, хотя сам искусно меняет одну за другой на людях.       — Чай, — губы Нила олицетворяют собой прямую полосу. — Я спросил, не хочешь ли ты чай.       О, это недовольство так раздражающе знакомо. И если в обычное время Эндрю спокойно может его проигнорировать, то сейчас, находясь в таком состоянии, ответная агрессия начинает закипать.       — Нет, — выходит хрипло, с оттенком боли и напускного холода.       Чай звучит как хорошая идея, но вредность, вспыхнувшая под кожей, побеждает. Все было хорошо, пока Нил молчал, весь день наворачивая вокруг него круги. Это было терпимо.       От него не скрывается, как челюсть Нила дергается, а губы приоткрываются в зарождающихся словах. Эндрю ждёт нотации, на которую сможет выпустить внутреннее недовольство. Но Нил закрывает рот, и это отрезвляет.       Эндрю опускает книгу на грудь, делая мысленную пометку вернуться страниц на пятнадцать назад, потому что информация совершенно не отпечаталась, превратившись в кривые буквенные линии. Нил закрывает глаза, в тишине гостиной делая глубокий вдох. Под конец медленного выдоха голубизна возвращается, более не скрытая веками, и Эндрю вязнет в ней, как в болоте.       — Эндрю, — начинает Нил, и его голос тихий, расслабляющий. — Помнишь, как два года назад я растянул лодыжку?       Конечно, помнит, что за глупый вопрос. Никогда не забудет той иглы, что ледяным концом просквозила грудь, когда до ушей донесся хруст чужой ноги. И ведь даже не на игре, а на простой тренировке. Нил — магнит для проблем. Если бы его обернули в пупырчатую плёнку, весь мир бы мог выдохнуть.       Эндрю отзывается положительным мычанием. Возможные слова обещают жгучую боль, поэтому стоит повременить с ними. Взгляд Нила зависает на его ладонях — признак того, что тот собирается с мыслями.       — Я тоже помню. Помню, как раздражался из-за собственной слабости и отвечал агрессией на все.       Была бы возможность, Эндрю бы хмыкнул. О да, Нил тогда дал жару. Превратился в капризный, злой комок агрессии и шипения. Не то, чтобы для Эндрю это было проблемой, пока Нил не двигался и просто ворчал, позволяя ему втирать мазь в распухшую лодыжку.       Мозг работает вяло, но Эндрю не идиот. Способен провести параллели и понимает, на что намекает Нил.       Они оба не приучены к заботе. Никогда не ощущали её адекватные проявления в свой адрес и, что следовательно, не научились заботиться о самих себе. Игнорировать травмы было легче, чем позволять кому-то циклиться на них. Чем позволять кому-то знать о них.       Не то, чтобы они часто их получали, Эндрю, так вообще всего несколько за эти годы. И то в большинстве случаев он справлялся сам. Не считая рокового перелома ключицы, из-за которого не мог почти ничего. Тогда было тяжело. Не из-за общего состояния, а из-за того, что рыжий бес не отходил далеко, без просьб выполняя роль "принеси-подай". Помогал со всем, начиная от одежды и заканчивая приёмом душа. Это не было неловко. Это было беспокояще. Но на тот момент они все ещё скусывали острые углы друг друга, притираясь. Сейчас все было иначе.       Сейчас Эндрю с хрипом выдыхает, на мгновение прикрывая глаза. Агрессия от собственного состояния улеглась, недовольно фыркнув и оставив место лишь тлеющему недовольству.       — Просто позволь мне сделать то, что я хочу, — твёрдо произнёс Нил.       О, Эндрю ненавидит такие формулировки. Обычно он на все отвечает что-то вроде: "Делай, что хочешь, главное — подальше от меня". Но Нил чётко высказывает желание, а Эндрю... Эндрю размяк за эти годы. Там, где раньше было бы твердое "нет", теперь теплится, крутясь на языке, едва слышное "да".       Эндрю все равно вредничает.       — Делай что хочешь.       Нил цыкает, но в этом звуке нет неодобрения. Скорее мягкий укор, который значительно сглаживается слабой улыбкой.       — Как насчёт спальни? Там есть одеяло.       Ублюдок знает, куда давить. Эндрю из чистого упорства все это время лежал на диване, страдая от озноба. Одеяло звучит привлекательно. Оно мягкое, несправедливо дорогое, но чертовски теплое. В него можно завернуться, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания и...       К черту. Эндрю поднимается с дивана, пока тело по ощущениям держится на иссыхающих болтах, готовых вот-вот рассыпаться в прах. Он пойдёт в спальню, но только потому, что уже вечер и ему не стоит сильно сбивать режим.       Нил идет следом, словно назойливый бездомный котенок, которого ты потрепал по спинке, и теперь он не отвяжется до самого дома.       Эндрю валится на свою сторону кровати, вытягивая ноги и без стыда закручиваясь в огромное одеяло в гордом одиночестве. Он отказывается признавать существование улыбки на лице Нила. Пошёл он нахрен.       Тело передергивает, потому что одеяло холодное и понадобиться время, чтобы оно согрелось, отдавая тепло в ответ. Голова отзывается воющей благодарностью, когда Эндрю опускается на подушку. Как же, блять, хорошо. Ещё бы горло не ощущалось наждачной бумагой, что трется о шершавое покрытие самой себя.       Нил кивает, отвратительно-довольный, и молча уходит из спальни, перед этим включив лампу у тумбочки. Комната заливается слабым теплым светом. Хоть какой-то от него толк.       Тишина царит недолго. Сначала слышится кошачье мяуканье, а после Нил бренчит на кухне, и Эндрю может лишь надеяться, что тот не разнесет её в щепки. Столько лет попыток научить это рыжее безобразие готовить, практически не принесли результата. Забавно, учитывая, что Нил приспособленец, но так и не смог подружиться даже с рецептами.       Веки распухшие и чертовски тяжёлые. Глаза раздражающе слезятся в уголках, и все, что сейчас хочется — это сдохнуть.

***

      Эндрю выныривает из дремы, даже не понимая, когда именно в неё провалился. За окном все также темно. Внутренние часы сбиты недомоганием, и даже примерное время определить не выходит.       Он едва двигает головой, силясь понять, что именно его разбудило. Раздражитель находится тут же. Пыхтит, прикрывая за собой дверь ногой, и сжимает в руках поднос.       Эндрю хмурится. Нил, заметив, что он не спит, застенчиво улыбается. Были бы силы, Эндрю бы фыркнул. Это рыжее непотребство, разносящее журналистов в прах едкими комментариями, не должно быть способно на такие вещи.       — Я позвонил Эбби, — извещает Нил, аккуратно садясь на кровать рядом с Эндрю.       На колени опускается поднос, и Эндрю хмурится. В тарелке плавают куски моркови, покрошенной чудовищным способом, частички лука и прочая дрянь, которую он не собирается есть. Рядом с варевом салфетка и неизвестные таблетки, не вызывающие доверия.       — Я, может, и слабоват, но это не повод меня травить.       Выходит ворчливо и с хрипами. Ему бы укорить за бессмысленный звонок женщине в такое время, но сил откровенно нет. Остаётся лишь надеяться, что Эбби послала Нила, и тот просто выгреб из аптечки какой-нибудь активированный уголь.       — Иди к... — Нил прерывает сам себя. — Сначала ешь, потом иди к черту.       Эндрю смеряет его убийственным взглядом, на который Нил только вздыхает.       — Эндрю, суп.       Суп. Серьёзно? Вот эта непонятная бурда, налитая в тарелку — это суп? Эндрю видит ошметки курицы, плавающие на поверхности, и желудок предупреждающе отзывается приступом тошноты.       — Ни за что, — категорично.       — Эбби сказала, тебе это нужно, — терпеливо произносит Нил.       Когда уже Нил взорвётся? Когда вскочит и назовёт его неблагодарным? Хлопнет дверью, а перед этим, может, опрокинет на него тарелку?       Эндрю смотрит на поднос, а в голове чёткие воспоминания о прошлых болезнях. О тех временах, когда он даже не акцентировал внимания на фамилиях новых "родителей". Когда его болезнь воспринималась всеми как раздражающий фактор, который решали либо наплевательски, либо не решали совсем. Для него привычней упасть на день в постель, переживая лихорадку самостоятельно, чем принять... Нил невесомо накрывает его запястье рукой, и Эндрю непроизвольно поднимает взгляд. На чужом лице нет ничего, кроме спокойствия. Все те же знакомые штрихи шрамов, побледневших со временем, ясный взгляд и тонкий разлет бровей.       — После супа я принесу горячий шоколад. Но тебе нужно выпить таблетки.       Эндрю стискивает зубы, и голова пульсирует болью от напряжения. Ненавидит. Ненавидит так сильно, что дрожащей рукой, свободной, подхватывает ложку.       Нил все это время сидит рядом, рассматривая тонкую нить узоров на обоях так, словно это самое занимательное, что он когда-либо видел.       Эндрю бы прогнал его, если бы придурок пялился в ожидании. Сейчас, пока тот сидит, вдупляя в стенку, его можно приравнять к предмету мебели. Разве что чужие пальцы, невесомо поглаживающие его собственные, время от времени перехватывают рассеянное внимание.       Эндрю проглатывает таблетки, запивая бульоном, и со стуком опускает тарелку на поднос. Салфеткой промакивает губы, потресканные и немного жгущие.       Нил оживает, когда Эндрю запускает в него смятой салфеткой. Та прилетает точно в висок, и Эндрю хмыкает. Вот тебе и тот, кто способен через половину поля словить пас.       Нил молчит, смотрит и улыбается, как идиот с остановившимся развитием. Эндрю жалеет, что салфетка была одна.       — Шоколад, — ворчит, забирая руку из чужой хватки.       Нил кивает, кидая шарик из салфетки на поднос, забирая его с колен Эндрю.       В желудке тепло. Тошнота отошла на второй план после первой ложки, а под конец растворилась. Сил все ещё нет даже для того, чтобы поправить задравшееся одеяло, открывающее его голую стопу. Холодно.       Нил возвращается быстро, неся в руках кружку, распространяющую сладкий запах. Слюна собирается на языке.       Ладони согревает теплом, когда Эндрю забирает свой шоколад и вдыхает горячий пар. Ранки на губах жжет от температуры, но это позволяет ему сосредоточиться на Ниле.       Идиот закрывает дверь спальни, чтобы Сэр и Король не беспокоили ночью, а после, словно невзначай, укутывает ногу Эндрю, подтыкая одеяло.       Эндрю хочется запустить в него кружкой. Запустить, а после затянуть в одеяловый кокон, прижавшись к гребаной печке, что в независимости от времени года работает на максимум. Но шоколад слишком жалко, а сил приготовить новый пока нет. Поэтому он просто бормочет недовольства под нос, пока Нил забирается на свою половину кровати. Его совершенно не беспокоит отсутствие одеяла, он растягивается во всю свою не особо впечатляющую длину и теперь смотрит.       — Ты пялишься, — с претензией говорит Эндрю, сжимая тёплые бока кружки в ладонях.       — Могу отвернуться, — спокойно отвечает Нил.       Пусть. Пусть отвернется и перестанет смотреть так. Эндрю списывает разъедающее тепло в груди на горячий шоколад, которого остается совсем немного. Но он молчит, не считая разумным тратить энергию на слова.       Чуть сильнее, чем рассчитывал, Эндрю опускает пустую кружку на тумбочку, выключая лампу. Воспаленные глаза отзываются немой благодарностью, когда спальня погружается в темноту, разбавленную слабым светом луны.       Эндрю сворачивается в клубок, раздражённо пыхтя из-за того, что даже дышать тяжело. Горло сжимает, и он глухо кашляет, стараясь быстрее погасить этот приступ. Нил на своей половине кровати шуршит чем-то, а после перед глазами появляется зеленоватая пастилка.       — Нашёл в аптечке, завтра куплю ещё. Съешь?       Эндрю думает, сколько сил придётся приложить, чтобы грызануть чужие пальцы, и приходит к мнению, что раздражающе много.       Жертвуя рукой, он вытаскивает её из тепла одеяла, тут же содрогаясь от холода. Пастилка отдает мятой на языке, а после пары сглатываний горло перестаёт беспокоить так сильно. Не то чтобы Эндрю собирается говорить об этом.       Нил молчит, глядя на дрожащий рулет из одеяла, и впервые за весь день в его голосе звучит неуверенность.       — Обнять. Да или нет?       Давно этот вопрос не задавался для таких мелких действий. Но, видимо, состояние Эндрю выставляет его в совсем уж плохом ключе. Не то, чтобы ему не плевать.       Он не отвечает, перекатываясь ближе на середину кровати, где матрас промят больше всего, несмотря на то, что у обоих есть свои половины.       Нил встречает его на полпути, заныривая в обжигающее тепло распахнутого одеяла, и Эндрю закрывает глаза, вжимаясь холодным носом в чужую шею. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что на чужом лице своей жизнью живёт крохотная улыбка, вызывающая у Эндрю несварение. Пусть он и не видит наверняка, все равно не может не вредничать.       Нил тихо шипит, когда Эндрю прижимает ледяные ноги к его стопам, но быстро затихает. Кокон из рук не раздражает так, как должен. Больше беспокоит бурлящее нечто внутри, распространяющееся с кровью, когда губы Нила невесомо прижимаются к его потному лбу, без какой-либо брезгливости оставляя затяжной поцелуй.       Эндрю подумает об этом завтра. Сейчас он с ворчанием боднет Нила в подбородок лбом и воспользуется, кажется, единственным плюсом жизни с этой катастрофой — теплом. А завтра потребует мороженое на завтрак, потому что пошёл бы Нил нахрен с этим супом.       Возможно, ночью он проснется, не вынеся такой близости в уязвленном состоянии. Но пока он сильнее сомкнет веки, хрипло дыша в чужие ключицы.