Veil of the light

Это похоже на сон наяву — всё вокруг кажется каким-то размыто-эфемерным, будто и вовсе выдуманным, но при этом таким осязаемым, что десятилетний Хонджун каждый раз верит этому чувству. Он попадает сюда уже не в первый раз; вокруг него синеет лишь неплотная тьма, мягко окутывающая его лёгким дымом, и он не может увидеть дальше вытянутой руки. Мгла будто переливается разным смешением тёмных пятен, и в какой-то момент у Хонджуна даже начинает слегка кружиться голова. Детское худощавое тело будто не чувствует собственного веса, но это ощущение внезапно кажется ему таким знакомым, что он вовсе не пугается ни собственных чувств, ни атмосферы мрака. Даже несмотря на то, что всё вокруг слишком расплывчатое и Хонджун не может дотронуться ни до одного очертания, которое силится разглядеть в смешении пятен, ему совсем не страшно находиться здесь. Его тело ощущается сплошной невесомостью, а в мышцах стекленеет приятная лёгкость, какую он не ощущал, кажется, никогда. Вместе с этой лёгкостью на кожу ложится равномерное тепло — движения становятся плавными, будто увязшими в полупрозрачном тумане мглы. Он чувствует свежесть и едва различимый жар одновременно, когда к обычным тёмным пятнам перед глазами добавляются другие; сначала лишь бордовые мазки маячат где-то вдалеке, а потом Хонджун замечает обрывистые ярко-алые вихры, то и дело переливающиеся сочным оранжевым или золотистым. Наблюдать за плавным, даже изящным движением пятен слишком завораживающе — они танцуют вокруг, то приближаясь ближе и даруя сладкое тепло, то слегка отдаляясь и позволяя спиной чувствовать влажный свежий туман. Маленький Хонджун следит за ними неотрывно; они будто ласкают его, завлекая в эту простую, но в то же время красивую игру. Ему кажется, что он может целую вечность наблюдать за плавными огнями, оставляющими всполохи хвостов — и время будто растягивается вместе с этим танцем. Хонджун хочет протянуть детские ручки к тёплым вихрам, однако когда они оказываются совсем близко, ладони начинает сильно жечь, будто он касается самого огня. Вблизи кружащихся пятен воздух кажется Хонджуну хоть и раскалённым, но таким сладким и дурманящим, и он с наслаждением вдыхает его, растворяясь в чувстве тепла. На самом деле его кожа уже едва может вынести такой жар, однако его это, кажется, вовсе не беспокоит — в детских, наивно блестящих от тихого восторга глазах безостановочно танцуют огненные всполохи, погружая его в сладкий дурман. Когда ему видится, что он вот-вот коснётся удивительных хвостов тепла, всё его тело вдруг крупно встряхивает. Картинка перед глазами тут же пропадает, топя Хонджуна в непроглядной темноте — а уже в следующую секунду он видит перед собой обеспокоенную старшую сестру, сидящую перед ним на корточках и что есть силы трясущую его за плечи. Когда она замечает, что в стеклянных глазах напротив наконец-то появился проблеск осознанности, с её губ срывается облегчённый выдох. — Хонджун-а, ты как? Снова голова закружилась? — она отпускает брата и беспокойно зажимает в своих ладонях край юбки. — Воды принести? — Не надо, — еле как лепечет Хонджун, пытаясь сбросить странное окаменение с собственного тела, будто всё ещё пребывающего в том сладком дурмане, — я в порядке… — Мама просила набрать овощей в лавке, но если тебе нехорошо, я могу сходить за тебя, — она внимательно следит за тем, как Хонджун, всё ещё слегка качаясь, встаёт с пола, на который безвольно осел ещё десять минут назад. — Я справлюсь, — он оглядывает комнату и вертит головой в разные стороны, чтобы побыстрее прийти в себя, — на свежем воздухе ведь всегда легче, правда? Ему обеспокоенно смотрят вслед, но отпускают — и Хонджун действительно спешит скрыться из дома, чтобы вдохнуть прохладного воздуха улицы. С каждым разом ему всё тяжелее выходить из собственных видений, но он всё ещё не теряет надежды, что потом, став взрослым, они покинут его, уступив окрепшей психике.  Хонджун выходит на дощатое крыльцо их дома и берёт большую плетёную корзину, с которой всегда ходит за овощами к Сонбин-хёну. Заметив маленького хозяина, тёмно-серый пёс Донг радостно мчится через двор и приветливо даёт себя погладить, однако в этот раз Хонджун почему-то не так сильно расслабляется, запустив пальцы в длинную ухоженную шерсть.  Выйдя за пределы двора, он останавливается всего на полминуты и чуть рассеянно окидывает взглядом представший перед ним вид деревни. Их поселение умостилось прямо вблизи гор, практически на их склонах; над крышами традиционных корейских домиков то и дело возвышались громадные скалы, а всего в нескольких метрах от крайних домов уже начинался густой лиственный лес, таящий в себе гнетущий полумрак вечера. На небе не виднелось ни луча солнца, и весь небосвод заволокло массивными серыми тучами — верными вестницами подступающего Тёмного Сезона. Хонджун знал — это время даётся тяжело всем в деревне. Наступление осени неизменно приносило с собой ненастья, где главным из них был сизый, плотно укрывающийся землю туман. Он был злейшим врагом их народа и всегда приносил с собой страшные бедствия — Хонджун слышал множество историй о том, как иногда совсем близкие к ним деревни не смогли противостоять силе тумана и оказывались полностью поглощены им. Жизнь покидала такие поселения навсегда, и без своих жителей дома тут же пронизывались тем страшным запахом смертельного покоя. Над крышами висел совершенно неподвижный туман — призрачная иллюзия мирного сна таила в себе сотни ушедших душ. Этой древней, убийственной и будто издевательски молчаливой силой управляло существо Кумихо — могущественный девятихвостый лис, по легендам принимающий форму человека в Тёмный Сезон, чтобы распустить свой туман по всем долинам и похоронить деревни, не сумевшие выстоять перед его силой. Во всех сказаниях он появляется в длинных ярко-алых одеяниях, настолько тонких и изящных, что туман может свободно просачиваться сквозь них. Лис имеет коварный, хитрый и озорной нрав; он любит появляться прямо перед смертью своих жертв и наблюдать, как чужие лица искажаются в гримасе первобытного ужаса. Он созерцает их последние минуты, смакуя этот момент по полной — блаженно распушив все девять белоснежных хвостов и обнажая свои клыки, Лис с нескрываемым наслаждением впитывает в себя весь этот клубящийся над будущей могилой ужас. Оцепеневшие от страха, жертвы не могут издать ни звука, обречённые так же молчаливо пасть под непроглядным слоем сизого тумана — и тогда по этой тишине разносится лишь игривый смех Лиса и маленькие звенящие колокольчики на его поясе цвета самого горячего пламени. На фоне мрачного неба, осенних листьев и незыблемых потоков тумана красно-огненное одеяние выглядит как самая яркая, пёстрая и озорная насмешка.  Люди множество веков искали спасение от Лиса, однако искоренить его не удавалось никогда — давать деревне надежду на жизнь помогали лишь обереги из сухофруктов, кленовых листьев и хризантем, и яркие бумажные фонари, развешиваемые по периметру дома и двора. Некоторые заводили собак, потому что по древним сказаниям считалось, что собаки чувствуют лисий запах и могут отогнать духа своим громким лаем, и Хонджун, честно говоря, верит в это сильнее всех — их собственный пёс Донг нередко воет по ночам, будто чуя что-то неладное. Но ничто из этого не помогает в Ночь Увядания — самую страшную пору, когда Лис бушует особенно сильно, укрывая туманом все земли и погружая всех слабых в обманчиво спокойный вечный сон. В эту ночь все жители собираются на поляне и разводят огромный костёр, поднимающийся своим пламенем до самого неба. Вокруг него устраивают шумное гулянье: проводят ритуалы, пьют крепкие настойки, своим запахом отпугивающие дух Лиса, и очень сильно шумят в надежде на то, что это принесёт им спасение и позволит пережить ещё один год. Хонджун знает, что подготовку к этой ночи уже начали; мужчины со всей деревни каждый день трудятся, чтобы собрать побольше дров для костра, а другие жители мастерят всё новые обереги, чтобы увесить ими всю поляну и придать ощущение хотя бы небольшой безопасности, так необходимой в эту пору. Даже сейчас в деревне стоит мрачная, тревожная атмосфера, и Хонджун невольно ведёт плечами, стараясь сбросить гнетущие мысли. Он тоже чувствует Ночь — видения усиливаются почти в два раза, иногда посещая его даже во сне, и тогда Хонджуну кажется, будто после пробуждения дощатый пол его комнаты устлан мягким, незыблемым туманом. Он не манит так откровенно, но в подобные ночи никогда не вызывает дикой паники и страха, отчего уже утром становится не по себе — во всех жителях ещё с детства железно воспитано чувство ужаса, вселяющегося туманом.  Даже сейчас Хонджун не может отделаться от того, чтобы по привычке не бросить настороженный взгляд в сторону леса — иногда лишь маленькой полупрозрачной дымки достаточно, чтобы она могла перерасти в страшную мертвецкую пелену. Сонбин-хён живёт чуть ниже по склону, и каждый раз, когда Хонджуну приходится ходить за овощами, в сознании беспокойно бьётся мысль, что вот-вот воздух станет влажнее, а горизонт опасно побелеет. Он крепче вцепляется в свою корзину и старается ускорить шаг, чтобы побыстрее вернуться домой, где мама заботливо создала иллюзию безопасности, увесив весь двор большими ярко-красными фонарями. Сонбин-хён с хмурым видом копошится в ящиках, выставленных в небольшой импровизированной лавке около его дома. Он бормочет что-то себе под нос, и в его низком голосе слышится неподдельная грусть и досада. Впрочем, как только он замечает Хонджуна, его лицо несколько светлеет, как и всегда при виде покупателя. — Хонджун-а, — ласковым голосом произносит он и добро улыбается на низкий поклон мальчика, — давно не видел тебя. — Мы с нуной помогали подготовить деревья в саду к зиме, — он невольно вспоминает ощущение влажной земли на руках и едва заметно по-детски щурит глаза. — Вот оно как, — кивает Сонбин, — твоя мама Джису вчера заходила, брала тыкву, — он машет рукой куда-то назад, на небольшую нишу с другими ящиками овощей, — выбрал самую спелую для вас, вкусная хоть была? — Да, мы сделали рагу, — отвечает Хонджун, слегка задирая голову, — но мама сказала, что в прошлом году было лучше. — Тогда всё было вкуснее, — не сдержавшись от прежней грусти, Сонбин слабо выдыхает, рассеянно опуская взгляд на ящики, в которых только что копался, — туман накрыл часть полей, и урожай сильно пострадал. Какая-то доля оказалась настолько плохой, что жалко было даже собакам скармливать. Надеюсь, в этот сезон всё сложится поприятнее, и тогда летом будет такая же сладкая вишня, какая была лет пять назад, — мужчина позволяет себе слабую улыбку, — ты уж-то и не помнишь, да? Совсем маленьким ведь был ещё. Некоторые фермеры верят, что чем лучше деревня справится в Тёмный Сезон, тем плодороднее и богаче будет урожай. Однако совсем пожилой старец по соседству с их домом, нередко читающий Хонджуну разные древние записи о Лисе, которые хранятся в его небольшой библиотеке, напрочь отвергает это. По его словам, духа совсем не интересует уничтожение овощей и фруктов — и даже на обереги старик смотрит меланхоличным, почти безнадежным взглядом, будто это лишь простые веники.  — Сегодня возмёшь как обычно? — отвлекается Сонбин, проходя к центру лавки. — Огромных плодов, конечно, я тебе не обещаю, но выберу самые лучшие. — Да, как всегда, — лишь сдержанно кивает Хонджун, протянув пустую корзину мужчине. Он устремляет взгляд вдаль, на длинную дорогу, ведущую вниз по склону, к краю деревни. Деревья в лесу, оттеняющие коричневой листвой, кажутся ему тусклыми и мрачными — Хонджун никогда не видел, чтобы в этих местах листья окрашивались в приятные золотистые цвета и озарялись ещё по-летнему тёплым солнцем, как в прочитанных ему сказках. Совпадает одна лишь зима; горный снег здесь такой же чистый, белоснежный и блестящий, и даже мороз кажется не таким колючим. Намного хуже ощущается осенний ветер, который никогда не даёт о себе забыть — он вечно такой порывистый и промозглый, будто пробирающий до самых костей и касающийся души. Проходя даже сквозь плотные леса, он словно стремится потушить невидимый огонёк жизни, теплящийся в каждом жителе, и накрыть его пронизывающим всё тело ненастьем. Хонджун зябко ведёт плечами — в прошлом году ветер был слабее.

***

— Хонджун-а, у тебя достаточно бечёвки? Я взяла лишнюю, — негромко кричит мама из другой части двора. На её локте висит несколько сложенных бумажных заготовок, и она кропотливо крепит к каждой тоненькую веревочку. — Да, тут ещё хватит — кивает Хонджун, ненадолго отвлекаясь от дела и поправляя на себе тёплую накидку, подаренную ему ещё год назад на семнадцатилетие. Тёмный Сезон в этом году неспокойный; соседнюю деревню на севере укрыло почти наполовину, и жители чудом смогли выкарабкаться, а древесина в округе стала влажной и почти непригодной для будущего большого костра. Несколько фонарей во дворе дома Хонджуна порвались или затухли, и сейчас они вместе с мамой и нуной восстанавливают их, чтобы не дать алым огням ослабнуть ни на одну ночь. Пальцы на руках слушаются плохо — мелкие движения даются Хонджуну с трудом, и он еле как может завязать на фонарях простенькие узлы. В последнее время видения стали чаще и глубже; выныривать из них стало совсем тяжело и почти болезненно, и каждый раз он с огромной силой воли покидает собственное сознание, чтобы вернуться в реальный мир. Хонджун с горечью осознаёт, как было наивно надеяться, что с возрастом всё пройдёт — кажется, стало только хуже. Теперь это ещё больше похоже на сладкий, дурманящий сон: тьма утратила свой холод и взамен укутала уютом, а красно-огненные вихры стали только привлекательнее. Хочется наконец-то коснуться их, но они каждый раз ускользают из-под рук, и Хонджуну, честно говоря, немного страшно — а что будет, когда он всё-таки сможет схватить этот тёплый огонь? Выныривать из видения, казавшегося раем, каждый раз невыносимо трудно, и это сказывается на сознании, теперь словно затуманенном и рассеянным. Хонджун постоянно чувствует слабость — ему хочется кануть в тихий размеренный сон, и каждое движение даётся с усилием. Это настораживает и его самого, и всех родных, беспокоящихся за «частые обмороки и постоянно кружащуюся голову» — за столько лет он не решился рассказать о видениях даже маме. Работа идёт медленно, но через час они всё-таки заканчивают с фонарями, и Хонджун чувствует себя так, будто только что трудился без отдыха по меньшей мере неделю. Голова кажется тяжёлой и загруженной, а мысли то совсем не ворочаются, то постоянно норовят свернуть в какие-то полусонные грёзы. Холод улицы немного отрезвлял сознание, и поэтому стоит Хонджуну побыть в доме всего десяток минут, как он отчётливо начинает ощущать, что по его венам стремительно расползается тяжёлая слабость, давящая на виски и усиливающая глухой звук пульса в ушах. Дышится с трудом — лёгкие как будто иссохли и ослабли до такой степени, что невозможно вбирать воздух даже на половину вдоха. Хонджуну кажется, что с каждой секундой ему становится всё дурнее, и разморенное сознание всё никак не может прийти в себя.  Он на ватных ногах забредает на кухню, где мама шуршит какой-то бумагой, и слегка прокашливается, чтобы звучать не так сипло: — Я хочу пройтись к горам, — он старается как можно непринуждённее облокотиться на стену, чтобы дать себе больше опоры, — не буду идти наверх, просто прогуляюсь до подножия. — Возьмёшь Донга? Он давно не был на длинных выгулах, — без видимого напряжения соглашается мама. Хонджун кивает и спешит скрыться за стеной, внутренне радуясь тому, что в тени проёма не было видно его побледневшего от слабости лица.  На улице ему мгновенно становится лучше; воздух кажется прохладным и свежим, а рассеянный белыми тучами свет прогоняет туманную сонливость. Хонджун кличет Донга, и пёс радостной трусцой спешит в крыльцу, виляя пушистым серым хвостом.  — Пойдём прогуляемся, — руки сами зарываются в мягкую шерсть и чешут за мохнатым ухом.  Они выдвигаются неспешно — идя в небольшую горку, ведущую к массивным каменным скалам, Хонджун бредёт совсем неторопливым шагом. Он, заложив руки за спину, постепенно углубляется в свои мысли, созерцая хоть и мрачную, но живописную долину. Летом здесь особенно хорошо: горы отлично спасают от жаркого зноя, могущественные скалы покрываются сочной зеленью растений и деревьев, а лес чуть светлеет, пропуская хотя бы небольшие пучки солнечного света сквозь плотную листву. Жизнь в долине определённо не беззаботная, однако Хонджуну, привязанному к этому месту всей душой, каждый раз отрадно оглядывать полюбившиеся пейзажи — они хотя бы ненадолго дают его душе чувство покоя и умиротворения.  Постепенно дома редеют, а дорога сужается до хорошо угадываемой тропинки, которую каждый год прокладывают собиратели целебных горных трав. После того, как Хонджун покидает окраину деревни, его взору открывается небольшой пологий склон с одиночными деревьями, перерастающий в небольшую горку. Там, у самого подножия, находится небольшая грунтовая дорога, ведущая на самую вершину отвесных скал. Хонджуну нравится бывать там, однако подъём каждый раз оказывается намного труднее, чем кажется — даже его отец всегда возвращается оттуда очень уставшим и истощённым.  Сегодня скалы выглядят мрачно, но всё так же величественно; грубая горная порода темнеет глубоким серым цветом, а высокие пики будто стараются прорвать завесу туч на небе. По склону гуляет холодный ветер, однако Хонджун лишь плотнее запахивает свою накидку и начинает шагать по диагонали, то и дело задирая голову на огромные каменные стены в такой близости к нему. За горкой не видно основания скал, однако он настолько хорошо знает местность, что мог бы безошибочно найти дорогу в горы даже с закрытыми глазами. Когда они гуляют здесь с Донгом, пёс, только увидев просторный зелёный склон, тут же бросается вперёд и начинает резво носиться по нему, довольно высунув язык. Однако сейчас, к удивлению Хонджуна, он не спешит отходить от хозяина — его бок почти прижимается к правой ноге, а походка кажется какой-то напряжённой. — Не хочешь побегать? — зовёт Хонджун, проводя рукой по холке. — Правда, твою любимую соломенную игрушку мы не взяли, уж извини. Пёс глядит наверх, в глаза — и ни на шаг не отстаёт от него.  — Тоже сил нет? — он слабо усмехается, продолжая неспешно шагать к подножию горы. Ветер становится переменчивым; то порывисто шелестит травой и шумит листьями редких деревьев, то прекращается совсем, обнажая серую тишину. Потоки воздуха кажутся Хонджуну холоднее, чем в деревне, но он не замечает в этом ничего необычного — даже если при обычном восхождении в горы у него никогда так сильно не задувало шею и руки. До подножия остаётся не больше ста метров, и Хонджун, взойдя уже на середину горки, думает даже немного пройтись по дорожке на скалах, ведущей наверх, как Донг, всё ещё шагающий непривычно близко, сначала начинает низко рычать, а потом вдруг заливается громким, надрывным и злым лаем — Хонджун еле успевает схватить его за ошейник, чтобы пёс не рванул куда-то вперёд.  — Ты чего?! — он прикрикивает, сильным движением подстёгивая Донга за ошейник и удивлённо смотрит на собаку. Тот рычит, широко расставив лапы наподобие боевой стойки, и вот-вот хочет сорваться на новый лай, когда Хонджун резко натягивает ремень на себя. — Что ты там учуял?! Его тянут туда, наверх холма — до его вершины остаётся совсем немного, но с таким буйным и вырывающимся Донгом этот путь становится почти в два раза длиннее. Сердце сразу же заходится в беспокойном ритме, и Хонджун напряжённо соображает, перебирая в голове разные варианты; их пёс никогда не враждовал ни с одной деревенской собакой и даже не охотился за мелкими животными, чтобы учуять желанную добычу. Вместе с этими судорожными мыслями внутри нарастает неприятное беспокойство, и Хонджун старается быстрее преодолеть оставшееся расстояние, чтобы наконец-то подняться на холм. Когда они оказываются на вершине, его будто ударяют под дых — и всё встаёт на свои места.  Прямо у подножия, заполняя огромное пространство между отвесными скалами, струится плотный белый туман, медленно расползающийся в их сторону. Он плывёт совершенно бесшумно, мягко укрывая зелёную траву, однако эта убийственная тишина и медленное приближение звенят внутри оглушительным ужасом, от которого вмиг стынет кровь. Хонджун цепенеет — огромными от испуга глазами впиваясь в плотную пелену, он застывает на месте, забывая дышать. Вот она — очередная волна белой смерти, грозящаяся погубить множество жизней.  Проходит не больше десяти секунд, однако Хонджуну они кажутся целой вечностью, за которую его жизнь уже успевает промчаться перед глазами яркой молнией. Всегда, когда его заставал туман, тот был лишь полупрозрачной дымкой, которую жители быстро рассеивали, и такие плотные завесы расползались только вне поселений, губя засеянные поля и вспаханные земли. Однако теперь Хонджун своими глазами видит ту самую мертвецкую пелену, которая прямо сейчас парит вблизи их деревни — и от сгущающегося внутри ужаса перехватывает дыхание. Всё ещё рычащий Донг внезапно замолкает — и Хонджуна будто второй раз оглушают. Абсолютно гробовая тишина рассеивается по воздуху и свинцовым грузом ложится на плечи, сжимая в своих тисках. Ему кажется, что горы начинают валиться вперёд, придавливая своим огромным весом, и теперь их величие кажется не обворожительным пейзажем, а ещё одним убийственным оружием. До его слуха, словно из-под толщи воды, доносится плачущий, жалобный скулёж. Хонджун немигающим взглядом, всё ещё полным шока и ужаса, переводит взгляд на Донга — тот, прижав уши и хвост, неотрывно смотрит куда-то в одну точку, протяжно скулит и опасливо пятится назад, в сторону деревни. Поведение пса выводит Хонджуна из транса — он разворачивается и со всей скоростью срывается в поселение, чтобы предупредить жителей. У него нет времени размышлять о том, что именно вызвало у собаки такой испуг — ведь к счастью или к сожалению, из них двоих только Донг разглядел в полотне тумана мерно покачивающиеся девять хвостов.

***

В доме царит необычайное оживление: мама торопливо ходит по комнатам, заканчивая последние приготовления, а нуна нервно поправляет прическу, в которую аккуратно вплетены сушёные бутоны хризантем. Отец уже ждёт всю семью на поляне — он с остальными мужчинами помогает разводить высочайший костёр. В этом году его пламя возвышается особенно ярко и горячо, и даже тьма, которая по обыкновению этой ночи спускается на несколько часов раньше положенного, не может в полной мере явить свою густоту. Хонджун вымученно прикрывает глаза — под веками сразу же начинают мерцать белые точки. Всю прошлую ночь он провёл в терзаниях, разрываясь между сильными, топящими его в сладком дурмане видениями, и обрывистым, неспокойным сном. Иногда он даже не мог различить их — всё будто сливалось в единое целое, смешивалось в помутнённом сознании. Это и пугало Хонджуна больше всех, ведь та грань, где заканчивались видения и начиналась реальность, настолько размылась, что вот-вот грозилась и вовсе исчезнуть. Кажется, Ночь Увядания в этом году дастся Хонджуну тяжелее всех прошлых: он буквально чувствует, как его тело обмякает от слабости, стоит ему пройтись всего несколько метров, а утомлённому мозгу, лишённому сна, хочется как можно быстрее кануть в покой сладкой дрёмы. Однако он очень старается держаться ради мамы и нуны — те и так слишком часто обеспокоенно оглядываются на него, нервничая ещё больше прежнего.  Воздух на улице пугающе влажный, прохладный, и даже с крыльца хорошо чувствуется пронизывающий ветер, постоянно задувающий за шиворот. Хонджуну хочется поплотнее запахнуть ворот, однако увесистая корзина, собранная мамой, слишком сильно оттягивает руку — в ней лежит несколько порций перекусов, тёплый морс и много самодельных оберегов, которые все жители развешивают на деревьях у главного костра. Путь до поляны ярко освещён; на каждом шагу в землю воткнуты крепкие колы, удерживающие яркие бумажные фонари, прокладывающую через главную дорогу деревни свою, залитую ярким светом спасения, тропу.  Однако даже она не спасает от той гнетущей атмосферы, которая стоит во всей долине: воздух ощущается будто бы разряженным, все дома мертвецки пустуют, а в окнах чернеет сама ночь. Тишина леса плотная, густая, словно уже готовящаяся заклубиться сизым туманом, и лишь от одной этой мысли у Хонджуна сжимается горло, не давая вздохнуть. Над всей деревней висит тяжёлый купол напряжения и болезненного ожидания — и даже силы на шумное празднество жителям даёт один только смертельный, удушающий страх. — Я обещала Джихё помочь с раздачей еды и настоек, и в благодарность она приготовила для вас вишнёвые пирожки на пару, — стараясь разбавить атмосферу, негромко произносит мама. Её голос звучит наигранно мягко, будто бы она изо всех сил пытается замаскировать своё очевидное беспокойство, которое кажется почти осязаемым. — Они подходят к настойкам? — отзывается нуна, и в её тоне слышится что-то странно-горькое. Хонджун знает, что сестру не интересует такой крепкий спирт — она спрашивает только из надежды на то, что булочки смогут перебить резкий вкус и запах. В Ночь Увядания пьют даже те, кто в обычной жизни никогда не притрагивается к алкоголю — и всё из-за молящей веры в то, что они хотя бы могут спасти от духа Лиса и его тумана. — Лучше спросить у вашего отца, но я думаю, что ничего плохого не будет, — сочувствующие кивает мама, следом начиная выглядывать уже маячащие в темноте огни поляны. Когда они выходят к окраине, глаза тут же начинает слепить от яркого света, а до ушей сразу с нескольких сторон доносится звонкий стук ритуальных барабанов, громкое пение и непрекращающиеся разговоры. Хонджун сквозь силу разлепляет веки, и перед ним предстаёт такое величие, какое он видит первый раз в своей жизни. Ярчайший костёр, очерченный выложенными в круг валунами, пылает так яростно, будто старается достать до людей и охватить их своим жаром. Пламя стремится ввысь, к тёмному, как уголь, небу, и такой же высокий столб чёрного дыма растворяется во мраке ночи — Хонджуну кажется, что он вот-вот достанет до звёзд, которых, впрочем, в эту ночь не видно никогда.  В этом году пиршество проводится с крупным размахом: на поляне, умещающей всех жителей деревни, стоят бесчисленные тележки с едой, прилавки с настойками и круглые столы, специально выстроганные для ежегодного гуляния. Где-то вместо лавок просто вывалены гигантские поленья, которые, Хонджун уверен, ближе к утру обязательно пойдут в костёр.  С одной стороны поляна примыкает к деревне, светящейся фонарями на каждой, даже самой захудалой тропке — а с другой она плотным полукругом деревьев стыкуется с обширным лесом на западе, откуда обычно распространяется самый плотный туман. Люди стараются не стоять слишком близко к чернеющим стволам — даже при таком ярком свете можно увидеть лишь два ближайших дерева, а потом взгляд натыкается на абсолютно непроглядную темноту, в которую невозможно всматриваться дольше минуты.  В этот раз музыки намного больше; летом из соседних поселений перекочевало много молодых, которые теперь ловко перебирают натянутые струны, бойко стучат в кожаные барабаны и хором распевают длинные песни, почти никогда не останавливаясь на перерыв. Хонджуну от этого теплее — уже давно знакомая музыка его деревни теперь звучит живее и громче, и он старается сконцентрироваться на её течении, чтобы сбросить тяжесть на сердце и побороть всё никак не уходящую сонливость.  Сестра, увидев в толпе круг своих подруг, коротко прощается и сразу убегает в центр, ближе к костру. Она делает так с самого детства — Хонджуну кажется, что каждую Ночь Увядания в ней невольно срабатывает защитный механизм, который старается перекрыть внутренний страх шумным весельем с друзьями.  Вдвоём они с мамой шагают по диагонали поляны, направляясь к хорошо знакомой палаточке — ею владеет невероятно добрая подруга семьи, высокая и совсем немного худощавая Джихё, которая каждый год готовит множество горячих блюд и выпечки, чтобы жителям не приходилось голодать в ожидании конца ночи. Только завидев в толпе знакомые лица, она отвлекается от сборки небольшой горячей лепёшки с начинкой и приветливо зазывает к себе. — Джису! Я думала, вы придёте ещё во время разведения костра, — Джихё, в голосе которой звучит неподдельная радость, обходит лавку и тепло обнимает подругу. В её тоне и движениях нет ни капли скованности или напряжения, будто бы она вообще не чувствует никакого давления — однако Хонджун знает, что это не так. Он хорошо помнит её родного брата, живущего в соседнем поселении, которое навсегда кануло в вечный сон тумана всего несколько лет назад. С тех пор в той энергии и живой искре, которая теплится в глазах Джихё каждую Ночь Увядания, когда она раздаёт еду жителям, блестит ещё и огромное количество мелких осколков, просыпавшихся из её души, несущей это горе. — В этом году мы решили присоединиться чуть позже, чтобы не напрягать Хонджуна, — в голосе мамы слышится ласковое беспокойства, — в Тёмный Сезон его всё сильнее одолевает слабость. — Ну же, Хонджун-и, — она осторожно кладёт руку на его плечо, и от этого прикосновения по телу струится мирное спокойствие, — тебе надо хорошенько подкрепиться, чтобы хватило сил на оставшуюся ночь. Подходи в любое время, и мы мамой дадим тебе самую большую и горячую порцию, ладно? — Большое спасибо, — от этой заботы Хонджун чувствует себя лучше, и в его поклоне читается молчаливая, но очень искренняя благодарность. Мама, увлечённая тут же завязавшимся разговором с Джихё, быстро надевает тёмный тканевый фартук и встаёт за лавку — она часто помогает с организацией еды на празднество, поэтому может заниматься своеобразной фасовкой лепёшек почти машинально, не отвлекаясь от очередной интересной темы. Хонджун слабо улыбается, наблюдая за мамой — её беспокойство постепенно отступает, а когда она поворачивается к сыну через пару минут, её глаза уже почти не сереют болезненной тревогой. — Я видела, что Минги и Сан сидят за столиком ближе к лесу, можешь пойти и угостить их чем-нибудь из наших припасов, — она кивает на корзину в чужих руках, — надо ещё развесить обереги, можете заняться этим вместе. Хонджун кивает — однако проводить всю ночь с его шумными друзьями сегодня как-то не хочется. Его все ещё немного мутит, и он, постояв в нерешительности несколько мгновений, только молча разворачивается и отходит ближе в центр.  Вокруг костра оживлённо; кто-то подпевает шумным песням, кто-то горячо общается в кругу знакомых, стараясь перекричать общий гул, а некоторые танцуют, кружась на вытоптанной земле поляны. Хонджун аккуратно протискивается сквозь толпу и находит одно свободное местечко на лавке — оно находится чуть в отдалении от костра, будто скрытое в тени скопившихся жителей. Он умещает корзину под лавочкой и аккуратно достаёт из неё десяток оберегов, заботливо приготовленных мамой ещё со вчера.  Они выглядят так же, как и во все остальные года: небольшие бутоны хризантем, красиво уложенные вместе с разноцветными кленовыми листьями, аккуратно подвязаны тонкой алой лентой, к которой подвешен маленький льняной мешочек с сухофруктами из груш и ароматными травами со склонов гор. Хонджун поправляет ослабшие ленты, отодвигает корзину подальше под лавочку и направляется к деревьям на окраине, чтобы развесить обереги на самых низких ветках. Чем ближе он подходит к краю, тем прохладнее становится; тепло от костра уже вовсе не достаёт до леса, и Хонджун невольно ежится, стараясь побыстрее привыкнуть к прохладе. Он пытается избежать того, чтобы долго всматриваться в темноту чащи — кажется, что она удушает его, и с каждой секундой мозг начинает всё активнее вырисовывать в голове жуткие образы, которые только сильнее подпитывают страх. Хонджуну думается, что вот-вот среди деревьев польётся сизая дымка, неумолимо подбираясь к поляне, и даже обереги в его руках не смогут сдержать немую убийственную стихию.  Он старается закончить как можно быстрее и вернуться к центру поляны, однако окоченевшие руки всё менее ловко завязывают узлы на веревочках, за которые подвешены обереги, и Хонджун нервно поджимает губы, сдерживая себя от внутренней паники. Когда последний оберег находит своё место на тонкой ветке раскидистого клёна, Хонджуну уже начинает казаться, что круг поляны сужается, а темнота наступает ему навстречу, стремясь дотянуться и поглотить его. Он едва не срывается на позорную трусцу, чтобы поскорее вернуться в центр, к главному костру; вокруг него всё ещё кипит жизнь, и непрекращающаяся музыка становится слышна намного громче — теперь она кажется Хонджуну ещё более спасительной. Он оглядывает многочисленные палатки — почти в каждой из них стоит большая кадка, в которой плещется крепкая настойка. Всё ещё охваченный едва отступившим страхом, Хонджун направляется к первой попавшейся лавке, за которой оказывается добродушный мужчина Джехён, живущий неподалёку от них в небольшой домике с красивым садом и видом на горы. — Доброй ночи, — усмехается он, почти сразу слегка поклонившись в ответ, — как дела у молодняка? Гуляете? — Мы с семьёй только недавно пришли, — мотает головой Хонджун. Он видел, как Минги вместе с Саном всё ещё сидят за столом немного сбоку от костра, однако торопиться к ним не спешил — от их шумных разговоров даже при обычной жизни начинает болеть голова. — Тогда хорошо попразднуйте, ладно? Обязательно попробуй закуски из вон той лавки, — Джехён указывает на какую-то палатку правее от него, однако Хонджун так и не улавливает, на какую именно он показывает, — а я тебе налью чего покрепче для разогрева, идёт? Так и согреешься, и веселее станет, — мужчина смеётся, увидев чужой слабый кивок. Он наполняет высокий деревянный стакан с кривыми стенками почти доверху — настойка пахнет кисловатой грушей. Хонджун благодарно принимает его и отходит в центр, так и не свернув к лавкам с едой. От неуютного, щекочущего нервы страха и общей слабости его желудок сжимается, совершенно отказываясь принимать еду — от одной мысли о жареных в масле шариках из рисового теста с мясной начинкой, которые обычно Хонджун любит, сейчас его только неумолимо воротит.  Он возвращается ко всё ещё пустующей лавочке, под которой стоит его корзина, и аккуратно опускается на неё, устремляя взгляд на ярко пылающий огонь перед ним. Зрелище завораживает, однако Хонджун вовсе не ощущает должного успокоения, которое костёр всегда приносит ему в Ночь Увядания. Пламя поднимается своими языками вверх, но совсем не отгоняет скопившийся страх и смуту, которая все ещё густым липким клубком ворочается внутри Хонджуна.  Он смотрит на стакан с своей руке — вблизи у настойки намного более резкий и прогорклый запах, однако он всё равно решается и делает первый большой глоток. Горло обжигает настоящим огнём, и Хонджун резко зажмуривается, пытаясь справиться с градусом — на глаза выступают слёзы, а горло будто сжимается в спазмах, обожжённое крепостью. В деревне никто не пьёт маленькими глотками — считается, что чем больше запах настойки впитается в тебя, тем сильнее он будет отпугивать дух Лиса. Это настолько сильно въелось в привычки и ритуалы жителей, что даже молодые девушки вроде нуны стойко пьют не один стакан, только бы обезопасить себя. Немного отдышавшись от первого глотка, который, к слову, будто не убавил настойки в стакане ни на грамм, Хонджун отпивает сразу два раза, стараясь как можно быстрее проглотить обжигающую жидкость и не травмировать горло. Он не любит растягивать — наверное, со стороны это больше похоже на быстрый приём горького лекарства из диких трав, чем на неторопливую дегустацию, на которой, впрочем, на языке не раскрывается никаких других вкусов, кроме жжёного спирта и забродивших фруктов или ягод. Хонджуну требуется не меньше пяти заходов, чтобы наконец опустошить стакан до конца. Его горло дерёт, а желудок протестует, но он старается не обращать внимания на это — он терпеливо ждёт, пока стойкий аромат спиртной груши начнёт окутывать его тело, будто пропитывая его изнутри.  Он надеялся, что нагнавшийся страх и крепкая настойка помогут справиться со слабостью, однако она словно и вовсе не собирается уходить, всё больше набирая обороты. Теперь к ней прибавляется ещё и странное чувство отвращения от собственного запаха, уже почти смешанного с настойкой — Хонджуну кажется, что это не простая реакция на резкий аромат, а что-то более глубинное, вызывающее чувства куда сильнее простой неприязни.  Он старается отвлечься на костёр; тот пылает так же ярко благодаря мужчинам, которые всё время подбрасывают в пламя новые поленья, и от огня расходится жар, достающий даже до его чуть отдалённой лавки. С каждой минутой этот жар будто растёт, и Хонджун слегка отклоняется назад, подставив руки, чтобы не обжигать лицо горячей волной воздуха. Люди вокруг не выглядят так, будто костёр даёт слишком много тепла — некоторые стоят почти вплотную к нему, чуть ли не переступая за круг выложенных камней. Хонджун всматривается в их лица; они кажутся более размытыми, чем обычно, но он списывает это на слезливость глаз. Может быть, проходит минута, а может, целый час — он не отслеживает время, внезапно смазавшееся в его голове. Прежняя музыка, играющая без перерыва, теперь будто становится в несколько раз громче — Хонджуну слышится, будто все инструменты играют прямо над его ушами, ударяя по слуху и заставляя всё чаще жмуриться от обилия звуков. Жар от костра теперь разносится с тройной силой, и выдерживать этот напор становится почти невыносимо. В какой-то момент Хонджун ловит себя на мысли о том, что ему невозможно смотреть на костёр — он выжигает его глаза, превращаясь в одно яркое бельмо. Свет режет слишком сильно, и Хонджун опускает голову, закрывая лицо руками и стараясь окунуться в темноту прикрытых век.  Это не помогает — гул кажется назойливым жужжанием, окружающим его со всех сторон и стискивающим в своём жаре. Хочется уйти куда-то в тишину, немного охладиться и выветрить со своего тела всё более отвратительный резкий запах спирта. Хонджун бы сейчас многое отдал, чтобы оказаться где-нибудь на склонах родных скал, чтобы почувствовать, как ласковый ветер треплет его волосы и остужает разгорячённое тело. Кажется, что чем дольше он остаётся на этой лавке, тем дурнее ему становится: слабость смешивается с прежней сонливостью, животным отвращением от запаха, лихорадкой из-за жара и чувствительностью к даже самому тёплому свету и приятной музыке.  Мысли плавятся — Хонджун уже не может соображать даже с долей прежней ясности. Его сознание теряется в пространстве, ломаясь и путаясь под гнётом давления, и управление собственным телом кажется самой сложной в мире задачей. Тело наливается свинцом и начинает болезненно ныть, расползаясь судорогой по каждой мышце — Хонджун чувствует, словно совсем скоро его начнёт мелко трясти. Еле разлепив глаза и сильно щурясь от слепящего света костра, он тут же поворачивается в другую сторону, где его встречает спокойная прохлада деревьев. Мгла леса между ними не кажется густой или пугающей, она лишь мерно качается в своём собственном покое, и на контрасте с обжигающим теплом костра от неё исходит расслабленная, умиротворённая атмосфера тихой ночи. Хонджун не думает — он подчиняется чему-то подсознательному, настолько глубинному, что в его голове нет ни единой мысли о том, чтобы передумать. Его ноги тяжёлые, однако он всё равно поднимается с лавочки и медленной, почти шатающейся походкой забвенно бредёт в тень спасительной прохлады. Он видит вокруг уже совсем размытые очертания людей, однако все заняты разговорами и песнями — никто не обращает внимания на то, как где-то на окраине медленно скользнула чужая тень. На краю поляны ощутимо прохладнее, и массивные деревья создают в ней приятную нишу спокойствия. Справа, прямо на ветке, висит яркий оберег — и сейчас он не кажется Хонджуну спасительным талисманом, а лишь напоминает о том адском пламени костра, которое обжигает его спину, вынуждая побыстрее окончательно скрыться в тени. Он делает первый шаг вглубь леса без тени сомнений — его тело и душа требуют этого, воспринимая как самую настоящую необходимость, и он подчиняется собственному сознанию безоговорочно.  Лес встречает его приветливо: в воздухе висит приятная свежесть, и успокаивающая прохлада снимает дурное чувство удушения, из-за которого Хонджуну было так тяжело дышать. Мгла не выглядит плотной — она легко пропускает его вперёд, позволяя ступать всё дальше. Через какое-то время сквозь деревья Хонджун перестаёт видеть даже отдаленные огни костра, и единственным напоминанием об этом месте служит въевшийся в него запах груши. Впрочем, он тоже вскоре перестаёт клубиться вокруг его тела, плавно распространяясь по свежему воздуху леса, и плотный ком в горле, который стоял от этого аромата, постепенно исчезает, позволяя ещё больше расслабиться. С каждым шагом Хонджуна охватывает ощущение небывалой лёгкости — и это чувство настолько хорошо знакомо ему, что он принимает его с наслаждением, хотя в помутнённом сознании абсолютно не может вспомнить, где ему доводилось столько раз ощущать это. Будто он бывал здесь уже сотни и тысячи раз, и эта темнота, окутывающая его приятным коконом, заботливо делает каждое его движение плавным, несущим в себе только лёгкость и невесомость. Внезапно где-то сбоку мглу разрезает свет — настолько приятный и тёплый, что по сравнению с невыносимо слепящим белым пятном костра он кажется райским. Сначала появляется лишь небольшой огненный всполох — он рассекает по темноте леса, то исчезая за стволами деревьев, то снова появляясь. И с каждым таким прыжком света становится всё больше; один огненный вихрь тянет за собой другой, имеющий свой уникальный оттенок, и они смешиваются друг с другом, двигаясь в сложном, закрученном танце вокруг Хонджуна. Он завороженно следит за всполохами, переливающимися от светло-белых до ярко-красных оттенков, и не может оторвать глаз. Они манят его, и сознание, только начавшее свободно дышать свежестью, снова покрывается пеленой — но уже куда более приятной. Она соблазняет, и Хонджун медленно и очень расслабленно погружается в сладкий дурман, окончательно отдаваясь пламенным языкам, что никак не перестают кружиться рядом. Они кажутся ему до боли знакомыми и одновременно такими же желанными — в сознании возникает стойкое желание податься вперёд и коснуться их, упав в объятия света.  В какой-то момент огней становится так много, что они обретают форму — что-то пушисто-белое показывается из-за ствола старого клёна, а уже в следующую секунду в воздухе начинает струиться ярко-алая ткань, настолько шелковистая и тонкая, что даже самые искусные мастера в их долине не смогут сделать такую.  Хонджун моргает — и всполохи перед ним собираются в светящийся силуэт, за спиной которого грациозно висят девять белоснежных хвостов с бордовыми кончиками. Этот вид поражает его своим изяществом и величием, и он не решается даже лишний раз рвано выдохнуть, чтобы не сбросить это приятное наваждение. Он оглядывает ещё пока что не очень чёткий контур, и тот пленяет, приковывает всё внимание так, что отвести взгляд почти невозможно — да и не хочется вовсе.  Хонджун неосознанно тянет руку навстречу, и силуэт охотно выходит из тени деревьев. В полумраке леса появляется невероятно красивое существо: на его голове белеют два лисьих уха, окрашенных в бордовый на кончиках, за спиной раскидываются роскошные хвосты, а взгляд жёлто-оранжевых глаз кажется сложным и многогранным, но вместе с тем невыносимо пленяющим. Светлая, почти белая кожа человека-лиса идеально контрастирует с его роскошным одеянием, струящимся по стройному телу ярко-алым шёлком, и от каждого дуновения тёплого ветра оно раскачивается в такт, создавая настолько изящный и воздушный образ, что Хонджун моментально млеет. От чужого стройного тела исходит мягкий рассеянный свет, красиво подсвечивающий кожу и огромные хвосты, умиротворённо покачивающиеся сзади с лёгким намёком интереса.  Существо улыбается ему — на совсем молодом и светлом лице лучится озорная лисья ухмылка, сквозящая обворожительной игривостью. Жёлтые глаза, взгляд которых кажется немного томным из-под тёмных густых ресниц, будто зазывает к себе, искушая и так одурманенного Хонджуна. На него смотрят с могущественным величием и задорным озорством одновременно — и от этого смешения в крови начинает бурлить тихий трепет.  Хонджуну кажется, что прямо сейчас он видит самое сокровенное чудо, которое только есть на этих землях, и внутреннее воодушевление заглушает абсолютно любой писк голоса разума в его голове. Он способен только слепо подчиняться своим истинным и невероятно сладким желаниям: оказаться ближе, почувствовать на своей коже это ангельское тепло, ощутить невесомость алых тканей, прикоснуться к мягким, невероятно пушистым хвостам, а главное — оказаться как можно ближе к пленяющему существу и выловить хотя бы одно маленькое касание, способное накрыть его таким мощным дурманом, от которого Хонджун абсолютно без сопротивления готов окончательно потерять разум. Он тянет руку вперёд, делая неуверенный шаг — а лис, мимолётно хихикнув, отпрыгивает назад, и тёплое свечение, преследующее его тело, отдаляется вместе с ним, оставляя Хонджуна во мраке. — Нет… — его собственный шёпот кажется хриплым и каким-то особенно нуждающимся, будто и вовсе не своим. Он инстинктивно шагает вперёд, за лисом, который лишь тихонько и совсем ласково смеётся. Где-то на его поясе звенит небольшой колокольчик, и этот мелодичный звон красиво перекликается с хитрой и довольной улыбкой, всё никак не сходящейся с чужого лица.  Лис делает ещё несколько шагов назад и, убедившись, что Хонджун завороженно следует за ним, не отставая ни на секунду, смело переходит на лёгкий бег, больше похожий на грациозный танец — его тело, рассекающее темноту ало-золотым светом, кружится вокруг Хонджуна и ловко скользит между деревьями, не останавливаясь ни на мгновение. Колокольчик звенит громче — и в унисон с ним по лесу разливается сладкий озорной смех, лишь подстёгивающий продолжать следить, как белоснежные хвосты, охваченные лёгким светом шалости, скользят в умиротворённой мгле леса. Хонджун глубоко вдыхает — воздух сахарный, тягучий и удивительно дурманящий. Тело ощущается невесомым и пластичным, и с каждой секундой всё больше кажется, будто вот-вот удастся остановить манящий танец, схватить этот ласковый свет и всей душой почувствовать переливающийся смех вблизи. Он мечется между деревьями, слепо преследуя чудесного лиса, и даже не может уловить момент, когда они пробираются всё дальше и дальше — вплоть до чернильной темноты, где над землёй совсем незаметно колышется белая дымка. Лис в последний раз отпрыгивает вглубь чащи и оборачивается — его губы сияют озорной улыбкой, и выражение истинного хитрого блаженства расплывается на его лице. Он смотрит на Хонджуна, кажется, почти так же зачарованно, как и тот — только вот крупные хищные блики в его глазах совсем не похожи на те светящиеся звёзды дурмана в чужом поплывшем взгляде.  — С тобой так весело играть, — голос у лиса оказывается медовым, и он почти мурлычет, прикрывая лицо алым рукавом, — я давно так не веселился, глядя на людей… — Кто ты? — только и может просипеть Хонджун, жадно поглощая каждое движение, которое делает удивительное существо напротив. В его голове одновременно крутится куча мыслей и звенит абсолютная пустота — и речь становится сложна для него, как для младенца. — Я уверен, что ты знаешь обо мне всю жизнь, — хихикает лис, и его треугольные уши кокетливо прижимаются к волосам, — каждую осень вы уделяете мне столько внимания, лишь бы я пощадил вашу деревеньку. Я так люблю ваши украшения, которое вы называете оберегами, а свет алых фонарей приманивает меня полюбоваться ими каждую ночь, — его лицо приобретает невинную мечтательность, и лис нарочито грустно вздыхает, — жаль только, что ваши собаки совсем меня не любят. Хонджун запоздало вспоминает, как Донг вместе с соседскими собаками постоянно воет по ночам, норовя сорваться с цепи куда-то в сторону леса, однако эта мысль всего через мгновение теряется в сознании, стоит ещё раз вдохнуть сладкого воздуха, будто бы клубящегося только вокруг Лиса. Может быть, где-то в глубине души он уже осознал, что игривый взгляд из-под полуприкрытых век с красной подводкой на самом деле таит в себе хищный голод древнего духа, которого его народ страшится все тысячелетия — однако прямо сейчас сознание Хонджуна будто парит где-то высоко, совсем отделившись от тела. — Вы такие милые в своей наивности, — Лис продолжает своим медовым голосом, сахарной патокой расходящимся в тишине леса, — все эти обряды делают вас очень сплочёнными, но оставляют в такой же детской беззащитности. Наверное, именно от страха вы слагаете эти забавные легенды, правда?  Хонджун будто бы теряет дар речи — он не может выговорить ни слова в ответ, увлечённо впитывая все светящиеся интонации, которые слышатся в чужом голосе. Лис замечает это и смеётся — теперь он уже сам подплывает ближе, с довольством наблюдая, как всё сильнее начинают сверкать глаза человека.  — Вы часто говорите о том, что я люблю рассматривать исказившиеся в страхе лица людей перед смертью… Что за чушь! — в голосе Лиса вдруг чувствуется смесь удивления, негодования и смеха. — Я ценю мягкую красоту и блаженство, и видеть страшные гримасы мне вовсе не по душе. Ведь куда приятнее, когда душа не оскверняется страданиями, правда? Ходьбы Лиса совершенно не слышно, но он приближается к Хонджуну ещё на несколько шагов, и теперь его изысканная красота и грациозность открываются под новым углом. Он слегка наклоняется вперёд, держа одну руку у подбородка, а пушистые хвосты сзади незаметно прикрывают туман, наплывающий из леса всё сильнее — хотя Хонджун, опьянённый взглядом янтарных глаз, уже и вовсе не замечает, как его ноги окутывает мёртвой пеленой. — Скажи мне, тебе было хорошо в те моменты, когда душой ты был особенно близок ко мне? Тебе нравилось, что ты видел перед собой тогда, когда твоё сознание позволяло себе кануть в те сладкие грёзы? — голос Лиса приобретает вкрадчивые нотки, а уши заинтересованно поднимаются, словно пытаются узнать ответ в поверхностном, неровном дыхании Хонджуна. — То тепло… — мысли глупо путаются, и в голове проносятся тысячи приятных миражей, вдруг выплывших из памяти. В этих многочисленных повторяющихся сюжетах он будто заново зависает в восхитительном рае, где повсюду носятся знакомые огненно-алые вихры, приносящие с собой долгожданное блаженство. — Ты чувствовал его? — Лис лукаво улыбается, и его уши довольно разводятся в стороны, словно почуяв чужие воспоминания. — Сегодня ты сможешь ощутить настоящий покой, дарованный объятиями… Глаза Хонджуна, покрытые плёнкой дурмана, пьяно блестят от услышанного — и Лиса это так сильно забавляет, что он едва сдерживается, чтобы не засмеяться слишком громко. Он хочет наклониться ещё ближе, но всего через секунду, почувствовав знакомый аромат, ловко отстраняется, не спуская с лица игривой улыбки. — Они всё же успели напоить тебя этим спиртом? — Лиса, кажется, вовсе не так сильно воротит от запаха, однако на несколько секунд он всё равно прикрывает чуткий нос рукавом. — Так наивно полагать, что ваши дрянные настойки способны всерьез отпугнуть меня… Впрочем, пахнут они и правда скверно, но человеческий аромат тёплой души не перебьёт даже самый сильный смрад, — лис игриво подмигивает и снова нарочито медленно приближается к Хонджуну, пока они не окажутся совсем близко друг от друга. Его лицо выражает сложную смесь ярких, донельзя заметных эмоций: оно пестрит игривостью, всегда присущей его хитрому нраву, вожделением, лукавством и предвкушением, которое он особенно сильно смакует. Его янтарные глаза, медленно приобретающие тёмный алый оттенок, смотрят с лаской, заботой и хищностью одновременно — Лису очевидно тяжело сдерживать свой голод, даже несмотря на увлекающие его внимание игры с жертвой.   — Я думаю, время пришло, — он выдыхает почти в чужие губы, и его сладкое свежее дыхание ложится на кожу приятным холодком, — хочешь, я подарю тебе всё то тепло, за которым ты столько лет гнался в видениях? Ты наконец сможешь ощутить то чувство, к которому так тянется твоё сердце, которое ты жаждешь всем телом… Ему не требуется ответа — глаза Хонджуна, окончательно помутнённые в сладком трансе, выдают всё его желание лучше любых слов.  Хватает одного лишь слабого кивка — и Лис едва касается в давней животной привычке своим кончиком носа чужого. Он всего на мгновение потирается, довольно щуря глаза, однако Хонджуну становится так сладостно-дурно от этого, что он едва не теряет сознание от трепета и шквала чувств. Всё ощущения обостряются, и ему кажется, будто через это совсем маленькое касание ему передалась такая могущественная божественная сила, какую его тело бы никогда не вынесло.  Во взгляде Лиса что-то неумолимо меняется — прошлая ласка обретает хищную, жадную форму, а прежняя невинная и хитрая улыбка превращается в плотоядный оскал, обнажающий аккуратные белоснежные клыки. Лис не медлит — он тёплым вихрем света перемещается за спину Хонджуна, и именно в этот момент в его крови разливается знакомое чувство жажды, которое он заботливо вынашивает в себе для ежегодной трапезы. Его хвосты, ощутив полную свободу, раскидываются в полную силу, и туман следует за хозяином, наполняя лес тем самым мирным покоем. Алые одеяния развеваются под напором слабого тёплого ветра, и лис отрывается от земли, воспаряя над землей и зачарованным Хонджуном, всё ещё покорно стоящим спиной и уже ощущающим прикосновения света.  — Упади в мои объятия, — голос почти шепчет, и за ласковым тоном отчетливо слышится гигантское жадное величие, которое бурлит в крови духа в предвкушении желанной души, — и прими самый сладкий мирный сон. Лис вскидывает руку над головой Хонджуна, и туман, тут же повинуясь, заполоняет всё пространство леса с удивительной скоростью. Он охватывает чащу убийственной тишиной, поглощая любые звуки и топя их в своей густоте, и даже звук человеческого дыхания увядает, становясь всё слабее и тоньше — хрупкая жизнь начинает выцветать, и сквозь тело уже проглядывается золотистое мерцание сладкой души, все эти годы неосознанно копящей в себе желание быть поглощённой эфемерным светом.  Туман приносит с собой мертвецкий холод, вовсе не ощущающийся разгорячённой кожей — тело, паря в блаженной агонии, чувствует только окутывающее его тепло. Белая пелена ощущается мягким одеялом облаков, относящих Хонджуна прямиком к раю, и он растворяется в этом чувстве, охотно поддаваясь ему и с трепетом чувствуя, как собственная плоть будто рассыпается, впитывая в себя всё больше света. Наконец, когда его сердце уже сияет золотистым блеском в морозном тумане, Хонджун ощущает объятия со спины — настолько ласковые и нежные, что адская боль, в последнее мгновение жизни пронзившая тело от вырванной души, кажется лишь подаренным напоследок благословением.  Лис преподносит Хонджуну прощальный подарок — последнее и самое сладкое тепло, которое после стольких грёз ему наконец-то удалось схватить.