Две сотни прожитых жизней.

Эндрю отдавал себе отчет в том, что Долина осталась далеким-далеким воспоминанием, частью того другого себя — двадцатилетнего, с еще не зажившей до конца кожей и с иным, более тусклым, огнем внутри. Он понимал, что этот мир — не более чем обрывок странного путешествия куда-то вглубь собственного разума, давно ушедший, отложенный в самый дальний ящик памяти и присыпанный пылью последующих лет. Больше восьми лет прошло с тех пор, как он в последний раз стоял здесь, у подножия холма, перед огромным-огромным дворцом, чьи шпили когда-то пронзали его сердце одновременно тоской и ненавистью. Эндрю не был до конца уверен, что именно происходит вокруг него — была ли это реальность, пусть и искаженная, или же тончайшая, зыбкая грань между явью и забвением, — но в его душе не возникало и тени ощущения, что это нечто плохое, несущее угрозу. Это было больше похоже на сон — не хаотичный и пугающий, а на осознанное, управляемое путешествие в прошлое, куда его привела не чужая воля, а его собственная, пусть даже еще не осмысленная до конца. Эндрю не чувствовал ни тугого сжатия страха в груди, ни тягучего, отравляющего душу ожидания неминуемой беды. Поэтому он просто выдыхает — долго и глубоко, выпуская из самых глубин легких воздух своей нынешней, уверенно устроенной жизни, — и делает решительный шаг вперед, под сень знакомых, но почти полностью стершихся в памяти арочных ворот, готовый встретить то, что ждало его за ними. В конце концов он знает, что должен пройти ту дорогу, что выстилает ему Долина Наваждения. Предзакатное солнце, низкое и размытое, почти призрачное в своей дымке, заливает пустую лестницу не просто розовыми и золотыми тонами — оно растекается по ней жидким сиянием, окрашивая многовековой мрамор в цвета спелого персика и старого, темного меда, лепит из воздуха густую, золотистую пыль, которая медленно кружится в неподвижности залов. Теплый ветер — вечно летний, не знающий здесь ни осенней сырости, ни зимней стужи — бесцельно и настойчиво раздувает белые занавески в высоких арочных окнах; они колышутся не просто как бесплотные призраки — они похожи на саваны забытых божеств или на знамена, все еще развевающиеся над давно покинутым полем боя, где павшие обратились в прах, а память о сражении растворилась в этом густом, сладком свете. Эндрю проходит по знакомым коридорам — никогда не забывая ни одного поворота, ни одной едва заметной трещины в каменной кладке, ни малейшей шероховатости под пальцами; его тело помнит эту дорогу куда лучше, чем сознание, ведя его сквозь лабиринт прошлого с точностью провожатого — и он быстро, с нарастающим с каждым шагом ощущением глухой, неестественной странности, понимает, что замок абсолютно, безусловно пуст. В этой тишине было не просто отсутствие звука — в ней была зияющая пустота, нечто противоестественное и укутывающее. Когда Эндрю был здесь последний раз — и это воспоминание накатывало теперь с физической ясностью — тут всегда кипела жизнь, скрытая и явная, подчиняющаяся своему неумолимому уставу: настойчиво шумели служанки, слышался сдержанный гул голосов многочисленных гостей, доносился металлический звон доспехов в караульных дворах и топот ног по лестницам, были властные, отточенные приказы и тихие, подчиняющиеся ответы, были секретные шепотки в темных нишах и за тяжелыми портьерами, шепотки, в которых рождались заговоры и клятвы. Теперь — теперь не было ровным счетом ничего. Ничего, кроме призрачного эха его собственных шагов по холодному, отполированному веками камню, тихого, монотонного треска масла в горящих лампах и непрерывного, ни на миг не смолкающего шума ветра — этого одинокого голоса, бесцельно гуляющего по бесконечным, похожим на усыпальницу, пустым залам. Эндрю стряхивает легкий дискомфорт, похожий на прикосновение паутины к лицу, и поворачивает мимо столовой — в свое крыло, в лабиринт гостевых комнат и личных покоев, где когда-то текла его отдельная, отгороженная от всего жизнь. Чем ближе он подходит к цели, тем явственнее чувствует, как воздух вокруг меняется — не просто густеет, а становится плотным, как в самый разгар летнего зноя перед грозой, насыщенным незримыми частицами, заряженными статичным ожиданием. Жара он не чувствует, нет, но что-то близкое к этому — невидимое давление, которое обволакивает кожу и слегка затрудняет дыхание. Почему-то он уже знает — или просто догадывается, — что, а точнее, кто ждет его за дверью его старой комнаты. Эндрю легко, без малейшего усилия открывает тяжелую, но бесшумную дверь. Комната не изменилась — та же огромная массивная кровать у стены, точно такая, какой он ее оставил; то же большое арочное окно, затянутое колышущимися шторами темно-зеленого благородного оттенка; тот же потертый узорчатый ковер, прикрывающий царапины на полу, глубокое кресло, резная тумба и даже одинокий нарцисс, стоящий в высокой вазе, будто время здесь и вправду остановилось. Но вот что отличалось, что перечеркивало всю эту иллюзию неизменности — на кровати, в полуобороте к окну, сидел Нил. Нил — его Нил, с обычными ушами, знакомыми шрамами на скулах и руках, с короткими медными волосами — правда, отросшими и неухоженными, каким Эндрю и оставил его в их общей кровати, в их обустроенной, пахнущей кофе и книгами квартире. Нил смотрел на него широко раскрытыми глазами, удивленный, даже ошеломленный, и его голубые радужки сверкнули влажным блеском, когда он резко подскочил на месте. Нил подошел к Эндрю в два широких, стремительных шага, одним движением сократив расстояние между ними, и протянул руку к его лицу, но не коснулся, замерши, оставив пальцы в сантиметре от кожи, будто боясь спугнуть мираж. Тогда Эндрю сам накрыл его ладонь — всё ту же, со всеми знакомыми шрамами и неповторимой текстурой кожи — и прижал ее к своей щеке, чувствуя долгожданное, твердое тепло, позволяя себе расслабить плечи. — Эндрю, — выдыхает Нил, и в этом выдохе — облегчение, недоумение и тревога. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, и вопрос этот кажется странным, абсурдным, потому что, ну, что они оба, в сущности, здесь делают? Нил проводит пальцами выше, по скуле и виску Эндрю, задевая пряди волос и нежно убирая их за ухо, движение плавное, привычное, повторяющееся выше и выше и выше... Ой. Эндрю немного отстраняется — не резко, но Нил всё равно мгновенно отступает, убирая руку, его лицо застывает в маске понимания и готовности отпрянуть. Эндрю не обращает на это внимания, его собственная рука тянется к его ушам — к его ушам, которые теперь вытянуты дальше и выше и заострены. Драядские. Бля. — Бля, — говорит Эндрю вслух, и в его голосе — не злость, а глубокая растерянность. — Опять? — Опять? — уточняет Нил, но Эндрю не отвечает, снова уставившись на Нила, вглядываясь в каждую черту. — А почему ты не выглядишь как... — начинает Эндрю, но его вопрос обрывается. Он замечает шевеление за темно-зеленой шторой, со стороны окна, и только сейчас обращает внимание на третий силуэт, все это время неподвижно наблюдавший за ними. Натаниэль — во всей своей юной, неотразимой и раздражающей красоте — спускается с широкого подоконника, сбрасывая на каменный выступ недокуренную сигарету, которая все еще тлеет. Какой бесстыдник. Ему, очевидно, восемнадцать, как и было тогда, когда Эндрю видел его в последний раз — лицо молодое и гладкое, без шрамов и морщинок у глаз, рубашка легко висит на еще немного худощавом, юношеском теле, длинные рыжие — не медные, как у настоящего Нила — волосы рассыпаются по плечам. Его уши длинны и изящны, а синие глаза горят холодным, почти неестественным блеском в предзакатном свете комнаты. Нил смотрит на него без тени удивления — будто ждал, будто знал, — и Эндрю с огромным усилием заставляет себя оставаться на месте, чувствуя, как почва уходит из-под ног, сменяясь зыбким песком воспоминаний. Нил и Натаниэль — один и тот же человек, но разделенный временем и опытом, — начинают говорить почти одновременно, и их голоса, переплетаясь, создают странный, диссонирующий хор. Они объясняют, что это место — нечто вроде сна, пограничное состояние, куда они попадают, но всегда вдвоем, отражение одного сознания в двух ипостасях, и Эндрю никогда — никогда — здесь не появлялся. Эндрю чувствует, как внутри него закипает тихое, но яростное возмущение — он поворачивается к Нилу, чтобы спросить, почему он никогда об этом не рассказывал. Нил разводит руками, и в его глазах мелькает искреннее, почти испуганное недоумение; он оправдывается, бормоча, что никогда не помнит свои сны — они ускользают от него с первыми лучами солнца, оставляя лишь смутное ощущение дежавю. В этот момент Натаниэль, стоящий чуть поодаль, громко и вызывающе фыркает — звук, полный скепсиса и презрения ко лжи, даже невольной. Он не сводит с Эндрю пристального взгляда, но теперь внимание Эндрю обращено и на Нила; он видит их обоих — видит, как Нил смотрит на Натаниэля, и мысленно отмечает, что он — точь-в-точь такой, каким Эндрю его запомнил, но в то же время он отличался от Нила — всегда был другим, как Эндрю теперь понимает. Натаниэль делает робкий, немного неуверенный шаг вперед — движение, несвойственное его обычно стремительной натуре — и поднимает руку к лицу Эндрю, повторяя жест Нила, но замирая в сантиметре от кожи. Однако в отличие от Нила, Натаниэль смотрит с жадным, ненасытным вниманием — его взгляд скользит по лицу Эндрю, впивается в его глаза, изучает каждую черту, останавливается на губах, а затем снова возвращается к ушам — тем самым, изменившимся, эльфийским. И тогда Натаниэль медленно, с невероятной осторожностью, смещает ладонь в сторону, направляя пальцы именно туда. — Можно? — произносит он, и его голос — чуть звонче, чем у Нила, с легкой, юношеской хрипотцой, в которой слышны отголоски невысказанных дерзостей и выкуренной сигареты. Эндрю, не в силах вымолвить ни слова, просто кивает — короткий, практически незаметный кивок, больше ощущаемый, чем видимый. Натаниэль осторожно, с благоговением, протягивает пальцы к самому краю уха Эндрю. Подушечки его пальцев скользят по тонкому хрящу, огибают заостренный уголок, опускаются ниже, к мочке, и там, натыкаясь на холод металла, касаются маленькой сережки — прикосновение, легкое как дуновение, но посылающее по шее и позвоночнику Эндрю целую лавину мурашек, электрический разряд, сотрясающий все его существо. Сбоку от него Нил шумно, почти болезненно сглатывает — звук, полный такой сильной жажды, что Эндрю вырывается из гипнотического транса, в который его погрузил взгляд Натаниэля, и оборачивается к Нилу, всматриваясь в его глаза. — Знаешь, — говорит Натаниэль сбоку, наклоняясь еще чуть ближе, и его дыхание — горячее и влажное — обжигает кожу Эндрю, — я очень-очень давно не видел тебя. Так давно, что начал забывать оттенок твоих глаз. И тогда Нил, движением плавным и уверенным, как у хищника, сокращает последние сантиметры между ними, не спуская глаз с лица Эндрю — он кладет свою руку на плечо Эндрю, медленно, давая тому осознать каждый момент, и подтягивает себя ближе, оказываясь с противоположной стороны от Натаниэля, замыкая Эндрю в пространстве между двумя воплощениями одной души. — А я, — бормочет Нил, уставившись на мочку уха Эндрю, потом поднимая взгляд на его скулу, и наконец — на губы, — я никак не мог вспомнить, каким ты был в Долине. Я пытался — но не мог сложить картинку, но ты знаешь это и так.. — он прерывает эту сбивчивую речь, поднимая глаза на Эндрю, и во взгляде его — не просто восхищение, а завороженность, будто он видит его впервые, — ..красивый — расплывчато заканчивает он. Эндрю не уверен, как ему следует реагировать — его тело стало полем битвы между двумя реальностями, а разум отказывается выдавать привычные, защитные реакции. Его сердце гулко и тяжело стучит в груди, отдаваясь в висках глухим, ритмичным боем, словно пытаясь вырваться из клетки ребер. Его правая рука и шея согреваются твердым, знакомым теплом Нила, а с левой стороны его окутывает иное тепло — более стремительное, почти жгучее, исходящее от Натаниэля. Он чувствует, как кровь разгоняется по венам, становясь горячей и густой, как расплавленный металл, и каждое прикосновение отзывается на коже отдельным, ярким импульсом. Он чувствует дыхание на своей коже — с одной стороны ровное и глубокое, с другой — более частое и прерывистое, и эти два ритма смешиваются, сбивая его собственное дыхание. — Что вы… — хрипло выдыхает Эндрю, его голос срывается, и он пытается перевести взгляд, но его удерживает двойное притяжение. Его отвлекают поглаживания — легкие, как перышко, скользящие по его шее, затем опускающиеся к ключице, едва касаясь кожи, — и эти прикосновения, такие разные по своей природе, парализуют его волю. — Чего вы хотите? — вырывается у него наконец, и в этом вопросе — не сопротивление, а попытка понять правила игры, в которую он был вовлечен. — Ну… — начинает Натаниэль, и его голос звучит соблазнительно-мягко, пока он придвигается еще ближе, почти стирая между ними последние границы. Натаниэль наклоняется к шее, и Эндрю чувствует, как его нос касается венки, как он глубоко вдыхает запах его кожи — запах, который, должно быть, не знаком ему так хорошо, как Нилу. Рыжие волосы щекочут щеку Эндрю, создавая еще один слой ощущений, отвлекая его, уводя в сторону от Нила, погружая в водоворот чистой, ничем не фильтрованной чувственности. Нил же в ответ на это движение не произносит ни слова — он просто кладет свою мозолистую ладонь на щеку Эндрю, и его прикосновение властное, не допускающее возражений, но в нем нет грубости — только уверенность. Он мягко, но неуклонно поворачивает лицо Эндрю к себе, возвращая его взгляд, продолжая и углубляя то, что начал Натаниэль, словно они действуют по единому, неозвученному плану. — Все, что ты захочешь взять, — говорит Нил, и его слова звучат не как предложение, а как констатация факта, как открытие некоего фундаментального закона этого места. — Все, что ты пожелаешь, здесь — твоё. Мы здесь — твои. Эндрю не в силах держаться больше ни секунды, когда все его тело кажется наэлектризованным до предела, когда каждая пора, каждое нервное окончание открыты и ждут прикосновения. Он не выбирает — он просто подчиняется импульсу, наклоняясь к Нилу и захватывая его губы в жадный, влажный поцелуй, притягивая его за талию, чтобы ощутить всем телом знакомый, надежный силуэт. Одновременно его вторая рука путается в длинных, шелковистых волосах Натаниэля, утыкая его лицо в свою шею еще сильнее, прижимая к тому месту, где пульс выбивает дикую, неконтролируемую дробь. Натаниэль всегда был быстрым — всегда схватывал налету, угадывал желание еще до его полного осознания — и сейчас тоже: он без промедления впивается губами в стучащую артерию, выдавшую все тайны и все чувства Эндрю, он целует ее, облизывает горячим языком, всасывает кожу, оставляя обещание синяка, и Эндрю вздыхает — глубоко, сдавленно — прямо в поцелуй с Нилом, пока Нил все сильнее и настойчивее проталкивает свой язык в его рот, пока они оба не начинают задыхаться в этом переплетении, в этом общем, прерывистом дыхании. Нил отталкивается от Эндрю — его губы припухли и покраснели, зрачки расширены, перекрывая радужку, а свет в комнате, теперь густой розово-синий, закатный, выделяет его глаза, делая их двумя живыми огоньками, горящими в полумраке, и он делает все вокруг таким нереально-сладким, таким теплым. Эндрю не успевает насладиться этим видом, потому что Натаниэль в этот самый момент прикусывает кожу на стыке шеи и плеча — не больно, но достаточно резко, чтобы вызвать шипение у Эндрю, и тогда Эндрю, почти не осознавая движений, тянет Натаниэля наверх, в следующий поцелуй — не менее жадный, но уже другой. Натаниэль на вкус — как можжевельник и сигареты, как горьковатая смола и пепел; Нил уже давно не курит, и этот забытый, острый вкус вызывает по позвоночнику Эндрю горячую, самую малость болезненную волну ностальгии, заставляя его впиваться в губы Натаниэля сильнее и горячее, пытаясь вылизать, впитать в себя этот привкус прошлого, по которому Эндрю смел иногда скучать. Нил в это время запускает пальцы под рубашку Эндрю — движение осторожное, вопрошающее — и Эндрю в ответ одобрительно, глухо мычит, вытягивая руку, открывая доступ к своей коже, доступ, которым Нил немедленно и жадно пользуется. Его ладони, грубые и шершавые, скользят по животу, выше, очерчивая каждое ребро, каждый изгиб мускулов, а затем одна рука уходит за спину Эндрю, и ногти — коротко остриженные, но все равно ощутимые — проводят от лопаток вниз, по позвоночнику, вызывая острое, жгучее, непреодолимое желание, которое вырывается из Эндрю коротким, сдавленным стоном прямо в раскрытый рот Натаниэля. Натаниэль отстраняется, тяжело дыша, запыхавшийся, а Нил, пользуясь этой минутной паузой, мягко, но настойчиво немного отодвигает его, хватает Эндрю за запястье и тянет к огромной кровати — к тому центру, вокруг которого теперь вращается весь этот хрупкий мир. Эндрю не уверен, что это не слишком — не слишком жарко, не слишком много ощущений, не слишком ли стремительно рушатся все его барьеры. Он не уверен, да. Но, откровенно говоря, в его голове сейчас нет ни единой мысли о чём-либо, кроме этих рук — Нила и Натаниэля, — кроме их губ, их дыхания, их двоих, ставших одним целым в этом странном танце. Поэтому он безропотно, почти послушно позволяет вести себя и усаживается на край кровати, чувствуя, как прохладная ткань покрывала касается его разгоряченной кожи, и готовясь принять всё, что будет дальше. Натаниэль движется с той стремительной, немного суетливой торопливостью, что была ему свойственна — он практически срывает с себя рубашку, отбрасывая ее в сторону и открывая поджарый, гибкий торс, где каждую мышцу оттачивали годы тренировок, но еще не десятилетия. Шрамы на его коже — не такие массивные и глубокие, как у Нила, но не менее знакомые взгляду Эндрю, каждый из них — зарубка на памяти, каждая царапина — часть общей истории. Натаниэль оставляет штаны на месте, но наклоняется, чтобы разуться, убирает пояс со звоном пряжки, и затем, легким, почти кошачьим движением, забирается на кровать, усаживаясь позади Эндрю, создавая живую, дышащую опору. Нил тоже начинает раздеваться — не так торопливо, хотя тоже не слишком-то сдерживаясь. Он снимает только рубашку, и в сгущающихся сумерках обнажается его привычный, родной рельеф — более плотные, мощные мышцы, след загара в форме майки, тысячи веснушек, которых с годами стало только больше, усыпавших его плечи и ключицы, словно россыпь золотой пыли. Пока Эндрю смотрит на Нила, завороженный этой знакомой и вечной картинкой, Натаниэль пробирается своими худыми, цепкими ладонями по бокам Эндрю к его груди, и Эндрю чувствует, как его тяжелое, теплое дыхание оседает на его шее и ухе. — Могу ли я поднять это? — спрашивает Натаниэль полушепотом, и в его голосе слышится не только нетерпение, но и тихая, почти исчезнувшая со временем неуверенность. — Да, — отвечает Эндрю Натаниэлю тем же хриплым, сдавленным тоном, в котором уже нет места сомнениям. Натаниэль обвивает его руками со спины, и его ловкие пальцы принимаются расшнуровывать застежку на груди Эндрю — движение быстрое и умелое, хотя он больше дышит и касается, чем действительно занимается чем-то полезным, но Эндрю и не хочет его торопить. В то же время Нил, наконец расправившись с собственной одеждой, опускается перед Эндрю на колени, занимая позицию у его ног, словно паломник, достигший места своего поклонения. Он смотрит на Эндрю снизу вверх, его взгляд скользит по медленно открывающимся участкам кожи, но он моргает, словно прогоняя наваждение, и намеренно обращает свое внимание к ногам Эндрю, к его еще одетым бедрам. — Эндрю, — говорит он твердо, заставляя того отвлечься от легких, случайных касаний Натаниэля, — Эндрю, могу ли я полностью раздеть тебя? — Да, — снова, без малейших раздумий, отвечает Эндрю, теперь для Нила. Какой смысл отступать теперь, когда он зашел так далеко? Какой смысл сопротивляться, когда каждая клетка его тела кричит о согласии? Нил в ответ лишь коротко ухмыляется — уголок его рта приподнимается в знакомой, любимой Эндрю усмешке, немного искривленной шрамом через губу. Натаниэль в это время продолжает выдыхать горячие струи воздуха ему на ухо и шею, и Эндрю невольно откидывается немного назад, прижимаясь спиной к прохладной коже его торса, ища опоры. Нил в этот момент утыкается носом и губами в ширинку его брюк, потирается щекой о твердый, явственно проступающий через ткань член Эндрю, заставляя все его тело содрогнуться от сдерживаемой дрожи. Нил проводит руками по одетым икрам и бедрам Эндрю, сжимает колени, ощущая под пальцами напряжение мышц, а после отстраняется — его лицо покраснело, румянец разлился от скул до самой груди, и он тяжело, прерывисто дышит. Теперь и он становится таким же нетерпеливым, как Натаниэль, что типично, — он резко, но аккуратно стягивает с Эндрю его сапоги, один за другим, затем его руки мягко оглаживают стопы, задевают голени, а после его взгляд поднимается вверх — от промежности к лицу Эндрю, выискивая малейшие признаки неуверенности, но Эндрю знает — Нил ничего такого не найдет, потому что в его лице и в его разуме, только темное, густое желание и полное принятие. Нил кивает сам себе, словно получая подтверждение, и тянется ладонями к ремню брюк, открепляя пряжку, пуговицу, шнурок — одно за другим. Когда все готово, он поднимает руки чуть выше, на бока Эндрю, хотя на его ребрах уже гуляют пальцы Натаниэля, который успел задрать рубашку до самой груди, и их ладони — грубоватые Нила и более мягкие Натаниэля — соприкасаются на впадине талии Эндрю, вызывая у него новый, непроизвольный всплеск ерзания. Нил пользуется этим моментом, немного надавливая на талию Эндрю вверх, безмолвно напоминая о цели, и Эндрю приподнимает бедра, перенося вес на Натаниэля позади себя. А Нил, скользя пальцами по краю его ягодиц, под тканью, окончательно стягивает штаны вместе с бельем в одно движение, освобождая его тело от последних преград. Член Эндрю качается между его ног — тяжелый, налитый кровью и отчаянно пульсирующий, прямо перед самым лицом Нила, который медленно, с явным наслаждением облизывает свои губы, не сводя с него темного, горящего взгляда. Натаниэль шумно, почти болезненно сглатывает прямо над ухом Эндрю — звук, полный такого же неистового желания, — наблюдая за этой сценой с нового ракурса, и Эндрю инстинктивно поворачивает к нему голову, ища взглядом подтверждения реальности происходящего. В ответ Натаниэль переносит одну руку на грудь Эндрю, распластывает ладонь прямо над его сердцем, прижимая его спину к своей груди, а вторую руку кладет на его щеку, поворачивая его лицо чуть ближе к себе и утягивая во влажный, безоговорочно требовательный поцелуй. Эндрю держится одной рукой, упираясь в мускулистое бедро Натаниэля, а второй тянется вниз, по шелковой простыне, где его пальцы немедленно ловит твердая, шершавая ладонь Нила, напоминая о своем присутствии, о своем месте в этом триптихе. Натаниэль углубляет поцелуй, просовывает язык в рот Эндрю с той жадностью, что это граничит с агрессией, облизывает его губы, а Нил в это же время проводит широкую, влажную полосу своим языком от самого шва яиц Эндрю вверх, к чувствительной головке, обхватывает ее губами, создавая вакуум, и проводит кончиком языка по щели на самом ее кончике — движение точное и знающее. Эндрю невольно прикусывает губу Натаниэля и зажмуривается, потому что — ебать — не было ничего более эротичного в его жизни, не было ничего более чувственного, чем это осознание: его любимый мужчина, его сущность, представленная сразу в двух воплощениях, отдает себя ему целиком, и он был центром этого двойного поклонения, алтарем и божеством в одном лице. Их прикосновения были актами служения, молитвами, обращенными к плоти, где каждый вздох Нила, каждый жадный взгляд Натаниэля — все становилось частью ритуала, где Эндрю был и объектом обожания, и высшей наградой. От этого переизбытка чувств, от этой концентрации удовольствия из его груди вырывается долгий, сдавленный стон. Эндрю прерывает поцелуй, ему не хватает воздуха, и он откидывает голову назад, на надежное плечо Натаниэля, когда Нил начинает скользить губами вниз по всей его длине, заглатывая его все глубже и глубже, и каждое движение его языка и горла отзывается во всем теле Эндрю судорожными спазмами наслаждения. — Бл-ля, Н-нил, — бессвязно лепечет Эндрю куда-то в шею Натаниэля, и его голос звучит чужим, разбитым от страсти и жара, но Натаниэль в ответ мычит что-то ободряющее и неразборчивое ему прямо в ухо, а после тянется губами вниз по его шее и челюсти, прикусывая уголок с такой точностью, что это посылает новый виток мурашек по всей коже. Все теперь движется немного медленнее, затянуто густой, золотистой дымкой наслаждения, в отличие от бурного, стремительного начала, будто оба — и Нил, и Натаниэль — дают Эндрю привыкнуть, освоиться с этой лавиной ощущений. Хотя всё, чего он хочет на самом деле, — это чтобы Нил сильнее всосал его головку и надавил пальцем прямо в него, внутрь, в самое чувствительное место. Он почти говорит это вслух, формулирует просьбу в своем разгоряченном мозгу, но Натаниэль вдруг поднимается губами выше, кусает хрящ его уха, перекатывая сережку на своем языке, и этот неожиданный, острый стимул полностью парализует способность Эндрю к членораздельной речи. Его челюсть отвисает, а дыхание вырывается из груди короткими, хриплыми вздохами. И тогда Нил, словно уловив этот безмолвный сигнал, этот предел, начинает ускоряться — его движения становятся более ритмичными, более настойчивыми, более жадными. Он упирает член Эндрю глубоко в свое горло, преодолевая рефлекс, и сглатывает, сжимая влажным, напряженным мышечным кольцом гортани чувствительную головку, и это заставляет все тело Эндрю резко, судорожно дернуться, а из его горла вырывается приглушенный, хриплый звук. В этот же момент Натаниэль вдруг снова активизируется — его руки начинают оглаживать грудь Эндрю, его короткие, но острые ногти царапают соски, вызывая не боль, а яркие, жгучие вспышки, и он задирает рубашку Эндрю до самой шеи, обнажая торс полностью, открывая его для воздуха и для своих прикосновений. Эндрю с усилием поднимает голову, чтобы посмотреть вниз, туда, где Нил, со слезинками, выступившими в уголках его глаз, очаровательно и одновременно развратно растянул свои розовые, распухшие губы вокруг основания его члена, старательно всасывая, втягивая в себя, в то время как его язык неустанно кружит по коже, находит каждую бороздку, каждую нервную точку. Эндрю не может оторвать от него взгляд, завороженный этой картиной, и возможно, именно поэтому Натаниэль, желая вернуть его внимание, довольно резко щипает его за сосок, вызывая легкий, непроизвольный всхлип, который тут же тонет в общем гуле дыхания и слюны. Эндрю переводит затуманенный, почти невидящий взгляд на лицо Натаниэля — настолько, насколько это возможно в его состоянии, — и Натаниэль в ответ лишь ухмыляется ему, самодовольно и ласково, когда большим пальцем начинает давить на второй сосок, продолжая перекатывать и зажимать первый между указательным и средним. Эндрю чувствует, как тугой, горячий узел затягивается в самом низу его живота — его бедра начинают непроизвольно мелко дрожать, и он изо всех сил старается сдержаться, не толкаться в рот Нила, пока тот продолжает свое размеренное, но безжалостное движение вверх и вниз, хлюпая слюной по всей длине, смачивая кожу блестящими, липкими дорожками. И Эндрю просто не может, не в силах больше сопротивляться нарастающему цунами. — Нил, — хрипло бормочет он, его голос срывается на полуслове, — Нил, Нил, я не могу, я-а... Натаниэль меняет стимуляцию, теперь он щиплет уже второй сосок, а большим пальцем давит на первый, покрасневший и набухший, и мысли Эндрю беспощадно обрываются, превращаясь в хаотичный вихрь ощущений, но Нил продолжает смотреть на него из-под влажных ресниц, его взгляд темный и полный понимания, прежде чем он медленно поднимает голову все выше и выше, создавая невыносимый, тягучий вакуум, и наконец с громким, мокрым хлопком отрывается от его члена. Несколько прозрачных, тонких нитей слюны тянутся от его распухших губ к блестящей коже Эндрю, когда он смотрит на него снизу вверх, но он ничего не предпринимает, не стирает их, и слюна медленно капает ему на подбородок, добавляя в картину последние штрихи развратной небрежности. — Эндрю, — говорит Нил, и его голос звучит хрипло и глухо, пока он опускается еще ниже, к тяжелым, напряженным яйцам Эндрю. Он высовывает язык — широкий, розовый — и всасывает одно из них в рот, целиком, вызывая у Эндрю новое, мощное содрогание и приглушенный стон, прорывающийся сквозь сомкнутые губы. А затем он всасывает и второе, заставляя Эндрю буквально задыхаться от шквала ощущений, его пальцы впиваются в простыни, а спина выгибается еще сильнее. Нил поддерживает пульсирующий, готовый к кульминации член Эндрю твердыми пальцами, нежно сжимая его у основания, и мягко отстраняется, давая ему секунду передышки. А после поднимает взгляд на Эндрю — взгляд, в котором смешались вопрос, одобрение и безграничная, дикая жажда. Эндрю кивает ему, неуверенный, о чем Нил вообще спрашивает в тот момент, когда все его существо сосредоточено на одном — на грани, на которой он балансирует. И Нил целует его член у самого основания, нежно, почти благоговейно, а затем начинает подниматься губами выше, оставляя влажные, горячие следы по напряженной коже. И за секунду до того, как снова взять его в рот, Нил говорит — твердо и достаточно громко, чтобы Эндрю услышал каждое слово сквозь гул в собственной голове: — Выеби меня в рот, Эндрю, — говорит он, мелькая темными, полными желания глазами, — не сдерживайся. И он проглатывает его член сразу до самого основания, без единого лишнего движения, и Эндрю вздыхает — долго и сдавленно — от переизбытка чувств, от сдачи последнего рубежа. — Ну же, — говорит Натаниэль за его ухом, его голос звучит соблазнительно-настойчиво, пока он скользит губами и зубами по мочке, заставляя ее гореть, — выполнишь его просьбу? Эндрю с огромным усилием собирает в кучу остатки своих извилин, все свое сознание, чтобы опереться двумя руками в твердые бедра Натаниэля, упирается лопатками в его грудь, и Натаниэль без малейшего труда принимает на себя весь его вес, становясь устойчивой, незыблемой точкой опоры, позволяющей Эндрю свободно толкаться в жаркий рот Нила. Он двигается немного хаотично поначалу, теряя ритм, но быстро находит его снова, чувствуя, как волна оргазма нарастает с новой, неумолимой силой. Натаниэль вылизывает его шею, проводит языком по соленой коже, а свободной рукой царапает ребра короткими ногтями, рисуя по ним практически невидимые узоры. Нил, уперевшись в колени Эндрю, меняет наклон головы так, чтобы каждый толчок достигал самой глубины его глотки, и картина становится откровенно грязной — от звуков громкого, прерывистого дыхания до мокрого хлюпанья слюны, до тихих, подавленных стонов, которые вырываются то изо рта Нила, то из груди Натаниэля, то из их обоих сразу, теряя грань где заканчивается один и начинается второй. Бедра Эндрю снова непроизвольно трясутся мелкой, частой дрожью по мере приближения кульминации, верхняя часть его пресса напрягается, становясь отчетливо видимой, пот скатывается по его груди и животу, рисуя блестящие дорожки. И Нил вдруг тоже начинает двигаться, насаживаясь на него с такой — с такой — глубиной, упираясь носом в лобок Эндрю, глотая, и Эндрю не выдерживает, откидывается назад и кончает густыми, горячими струями прямо ему в горло, пока Нил сглатывает снова и снова, пытаясь принять все. Однако, этого оказывается слишком много, и Нил все-таки отстраняется, позволяя излишкам спермы стечь на его язык и губы. Эндрю полностью расслабляется в руках Натаниэля, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как медленные, мощные волны прокатывающегося оргазма сотрясают его изнутри. В это время Нил слабо, почти лениво всасывает его размягчающийся член, высасывая все до последней капли, продлевая удовольствие до грани болезненной чувствительности. Эндрю медленно возвращается в собственное тело, наконец-то целиком ощущая тепло кожи Натаниэля под своей поясницей и мягкие, оглаживающие руки Нила на своих бедрах. Его член все еще находится во рту Нила — это тепло почти слишком сильно, но Нил только держит его, не двигаясь, а потом проводит языком по краю головки раз-другой, вызывая последнюю, слабую судорогу, и окончательно отстраняется. Эндрю видел, что Нил не проглотил все, что попало ему на язык. Натаниэль, видимо, тоже это видел, потому что он мычит что-то неразборчивое и наклоняется вбок, в сторону Нила, в то время как тот упирается в кровать коленом, сохраняя равновесие. Эндрю отклоняется в сторону, чтобы наблюдать, как Натаниэль целует Нила с открытым ртом — это больше похоже на попытку слизать, чем на поцелуй в привычном понимании, но картинка получается настолько эротичной, что Эндрю хочет смотреть на нее снова и снова, прокручивая в свой голове. Нил кладет руку на шею Натаниэля, проводит пальцами по его длинному уху, царапая хрящ, и Натаниэль стонет ему прямо в рот, всасывая его язык и нижнюю губу, пытаясь выпить все, что Нил не успел проглотить. Эндрю откидывается на локоть, зачесывая мокрые от пота волосы назад, не отрывая взгляда от них, а после выпрямляется и стягивает с себя рубашку — мятую, промокшую и теперь совершенно бесполезную — до конца, оставаясь полностью обнаженным перед ними обоими. Нил открывает глаза, продолжая целовать Натаниэля, но его взгляд теперь прикован к Эндрю — темный, тяжелый, полный немого вопроса и остаточного желания. И Эндрю в ответ лишь медленно приподнимает бровь, встречая этот взгляд без тени стыда или сомнения и тогда Нил отрывается от Натаниэля — запыхавшегося — и слюна тянется между ними тонкой ниточкой, прежде чем оборваться. Натаниэль зависает в полунаклоне над кроватью, все еще вытянутый в сторону Нила, его поза застывшая и неестественная, пока наконец он не отрывается от него и не поворачивает голову в сторону Эндрю. Движение его медленное, затрудненное, будто он преодолевает невидимое сопротивление. Солнце уже опустилось значительно ниже горизонта, подсвечивая комнату темно-гранатовыми и багровыми тонами, растворяя холодный серый цвет камня стен в розоватой, почти сиреневой дымке, наполняя все пространство густым, осязаемым золотым сиянием и остаточным теплом ушедшего дня. Натаниэль выглядит действительно волшебно в этом свете — кончики его длинных ушей покраснели и кажутся полупрозрачными, его грудь тяжело и прерывисто вздымается, а плотно облегающие брюки явно натянуты в области промежности, выдавая его состояние, хотя он не делает ни единого движения, чтобы это скрыть или облегчить. Он медленно встает на четвереньки и подползает к Эндрю, приближаясь так близко, что его дыхание — горячее и влажное — отражается на чуть приоткрытых губах Эндрю. — Трахни меня, — просит Натаниэль, его губы находятся в сантиметре от губ Эндрю, а голос звучит непривычно низко, хрипло, и в нем слышится не требование, а глубокая, отчаянная мольба. Эндрю замирает на месте, его тело напрягается от внезапности и интенсивности просьбы. Он переводит взгляд с Натаниэля на Нила, ища в его глазах подтверждения, запрета или хотя бы намека. Нил лишь приподнимает бровь, кивая в сторону Натаниэля с выражением полного понимания или одобрения, не смущаясь ни капли тем, каким жаждущим и доступным он мог бы быть. А Натаниэль все еще стоит на коленях перед Эндрю, его грудь тяжело вздымается, а взгляд, устремленный прямо на него, пылает таким безоговорочным согласием, такой готовностью отдаться, стать частью этого момента, что любой внутренний вопрос у Эндрю отпадает сам собой, растворяясь в этом огне. Эндрю медленно поднимает руку и берет Натаниэля за подбородок, заставляя его сохранять зрительный контакт. Он смотрит в его глаза несколько долгих секунд, всматриваясь в глубину зрачков, и не находит там ни капли сомнения или страха — только чистое, неразбавленное желание. И тогда Эндрю наклоняется и целует его — мягко и нежно, глубоко, но без резкости зубов, в этом поцелуе — обещание, и принятие, и ответное желание. — Да, — тихо, но четко отвечает Эндрю, и это слово звучит как печать, скрепляющая их договор. Тогда Нил, не произнося ни слова, движением, полным практичной уверенности, тянется к прикроватной тумбе. Его пальцы, покрытые старыми шрамами, безошибочно нащупывают на ее поверхности маленький стеклянный флакон с маслом — знакомый, с полустершейся этикеткой, тот самый, что Эндрю уже использовал в ванной для себя и Натаниэля, хотя и не для этих целей. Нил протягивает бутылёк Эндрю — движение его руки медленное, будто в его пальцах зажат не просто стеклянный сосуд, а некий сакральный ключ, отпирающий дверь к следующему, решающему акту их прекрасного треугольника. Его взгляд в эту секунду тяжелый и ясный, словно он передает не только предмет, но и полномочия, молчаливое доверие. Эндрю принимает флакон, и его пальцы ощущают неожиданное тепло, исходящее от гладкого стекла. Жидкость внутри — густая и маслянистая — кажется на удивление теплой, почти живой, будто она не просто хранилась в тумбочке, а все это время ждала своего часа, впитывая в себя напряженное ожидание, витавшее в воздухе комнаты, и жаркие лучи закатного солнца, наполнившие пространство этим вечером. Это тепло становится последним, решающим аргументом, окончательно стирающим границу между реальностью и сном, между прошлым и настоящим. Натаниэль снова проявляет свою нетерпеливость — он резко падает на спину поперек огромной кровати, вытаскивая ноги из своих штанов и белья одним стремительным, немного неловким движением, так быстро, как только может, и Эндрю не может сдержать короткого, хриплого фырканья, наблюдая за этой поспешностью, пока его собственные пальцы принимают из рук Нила смазку. Нил тоже, не теряя времени, стягивает с себя оставшееся белье и тянется к Эндрю за глубоким, влажным поцелуем, вставая на кровати на колени, и его собственный, покачивающийся от каждого движения член оказывается на виду — твердый и требовательный. Эндрю не может оторвать взгляд от всей этой картины теперь — когда и Нил, и Натаниэль полностью обнажены, такие разные и такие очаровательные в своем едином, безудержном желании. Румянец Натаниэля — ярче, очевиднее, резко выделяющийся на фоне бледной, почти фарфоровой кожи, в то время как румянец на теле Нила более сдержанный, равномерный, как у человека, привыкшего к солнцу, что, вообще-то, правда. Шрамы Нила и Натаниэля в некоторых местах полностью сопадают — карта одних и тех же ран, — хотя, конечно, у Натаниэля есть глубокий рваный шрам на его ухе, которого никогда не могло бы быть у Нила, а у Нила — следы от встречи с Лолой, тонкие белые линии на руках и на скуле, которых нет у его юного двойника. Натаниэль моложе — это читается в каждом его жесте, в энергии, что буквально вибрирует в воздухе вокруг него; в его позе ощущается дерзкая, почти вызывающая готовность, стремительность, несмотря на неопытность, но Нил — Нил это муж Эндрю, и в его теле чувствуется иная, более глубокая сила — сила зрелости, прошедшей через годы их жизни вместе. Каждое его движение отточено временем — мышцы красиво и плавно перекатываются под упругой кожей, его действия выверены до миллиметра и точны, как у мастера, идеально знающего, что нужно Эндрю в каждый конкретный момент, предвосхищающего его желания еще до того, как они успевают оформиться в сознании. Именно поэтому Нил оказывается сбоку от Натаниэля без единого лишнего слова — одно его движение обладает весом и ясностью приказа, слитого с заботой. Он берет ногу Натаниэля — легкую, с четкими линиями мускулов — и поднимает ее, аккуратно надавливая под коленом, заставляя того прижать ее к собственной груди. Это движение — одновременно практичное и интимное — раскрывает Натаниэля для Эндрю полностью, без остатка, обнажая его в позе, полной уязвимости и безоговорочного доверия. В этой позе — и покорность, и вызов, и молчаливое приглашение, обращенное к тому, кто стоит перед ним. Эндрю, конечно, уже принял это приглашение. Он набирает достаточное количество смазки на два пальца, разминая ими напряженный вход, но вводит для начала только один — осторожно, давая телу привыкнуть. Натаниэль протяжно сглатывает и тяжело вздыхает, откидывая голову на подушку, открывая красивую, длинную линию своей шеи, и его глаза закрываются. Эндрю не позволяет себе отвлекаться на эту картину, сосредоточенно работая пальцем, пока наконец не чувствует, что мышцы достаточно расслабились, чтобы принять второй палец, и тогда он намеренно, с выверенной точностью, задевает простату, вызывая из горла Натаниэля низкий, сдавленный вой, и после начинает впиваться в это чувствительное место каждым третьим движением, выстраивая ритм. Вот теперь это становится по-настоящему интересно — напряжение в воздухе достигает той точки, когда кажется, будто сама комната затаила дыхание. Член Эндрю постепенно снова наливается кровью, становясь тяжелым и пульсирующим, — теперь, когда Натаниэль растянут на его пальцах и издает тихие, сдавленные стоны, впиваясь руками в простыни, но Эндрю не торопится, продолжая методично растягивать его, продлевая подготовку до предела терпения, пока вдруг Нил не поворачивает его голову к себе, втягивая в небрежный, но безоговорочно требовательный поцелуй, полный сложного вкуса — вкуса себя самого, смешанного со вкусом Натаниэля и Нила. Хорошо, что у Эндрю хватает концентрации, чтобы одновременно трахать Натаниэля пальцами, погружаясь в его горячую, податливую глубину, и сосать язык Нила, отвечая на его поцелуй с равной, дикой страстью. Впрочем... Его внимание — несмотря на всю интенсивность момента — неизбежно рассеивается, увлекаемое другим, не менее мощным зрелищем. Взгляд Эндрю непроизвольно скользит вниз, туда, где член Нила, оставленный без внимания выглядит почти трагично — заброшенный и явно нуждающийся в прикосновении, он медленно капает прозрачной, тягучей каплей собственной смазки на мятые простыни, прямо рядом с бледным боком Натаниэля. Эта капля, блестящая в закатном свете, кажется самым откровенным жестом, немой мольбой, которую Эндрю, конечно, желает исполнить. Эндрю отдаляется от поцелуя, его губы теряют контакт с губами Нила, но он прежде всего проверяет — его пальцы, погруженные в Натаниэля, все еще сохраняют полный контроль, рука продолжает свою методичную работу и, убедившись в этом, он наклоняется — движение получается неловким, вытянутым, но эффективным, — и широким, плоским языком, как кистью, он проводит по головке Нила, собирая ту самую соленую, теплую каплю. Он мог бы назвать это десертом, действительно, — не сладким, а терпким, с отчетливой соленостью, совершенно уникальным вкусом, который является чистым вкусом Нила, смешанным с легким привкусом его кожи и едва уловимой сладостью смазки. Эндрю с внезапной ясностью понимает, что ему никогда не будет достаточно этого — этой сложной, интимной смеси, которая становится — или уже давно стала — наркотиком, поэтому он продолжает облизывать, водя языком по нежной, чувствительной головке с настойчивой нежностью, и делает это в том же самом, выверенном ритме, в котором его пальцы внутри Натаниэля находят и массируют его простату. Он создает двойную, идеально синхронную волну удовольствия — одну для Нила, другую для Натаниэля, — управляя обоими телами как дирижер. Он думает, что мог бы делать это вечно. Он пытается взять глубже в рот, хотя в этой неудобной позе он не может взять больше половины длины — Нил откидывается назад, опираясь на согнутые в локтях руки, и его грудь выгибается дугой; он сипит тихими, мокрыми, прерывистыми вздохами, звуки явно предназначенные только для ушей Эндрю — он знает это с абсолютной уверенностью, он попросту помнит это. Эндрю втягивает щеки, создавая более сильный вакуум, и начинает качать головой активнее, входя в новый, более быстрый ритм. Одновременно с этим он медленно, но неумолимо добавляет третий палец внутрь Натаниэля, чувствуя, как его тело в ответ сжимается в кратковременном спазме, а затем дрожит, адаптируясь к новому объему. Эндрю не останавливается, он ускоряет движения рукой, и теперь намеренно избегает касаться простаты — его цель сейчас не довести до края, а растянуть, подготовить, продлить это состояние неопределенности для Натаниэля, оставить его возбужденной лужей. Он синхронизирует покачивания головы и работу своей руки, ускоряясь, и его слух ловит, как стоны Нила — низкие и сдавленные — и стоны Натаниэля — более высокие, отчаянные — начинают смешиваться в единый, диссонирующий хор. Оба голоса становятся громче, теряя всякий стыд, становясь все более отчаянными, пока Натаниэль не начинает лепетать, его речь распадается на отдельные, бессвязные слоги: — Энд.. Эн-ндрю, эй... — его голос звучит далеким, словно доносящимся из-под воды. Эндрю отрывается от члена Нила с мокрым хлопком, который кажется невероятно громким в напряженной тишине комнаты. Нил вздрагивает всем телом, как от электрического разряда, и его бедра рефлекторно, почти судорожно двигаются вперед, бессознательно стремясь вернуться к теплу и влаге рта Эндрю, и из его груди вырывается звук, похожий на тихое, жалобное хныканье — точь-в-точь как те звуки, что издает Натаниэль. Эндрю переводит взгляд на Натаниэля, замедляя, практически полностью останавливая движение пальцев внутри него, давая тому передышку, и Натаниэль шумно, с резким присвистом вдыхает, его грудная клетка расширяется под напряжением: — Я готов, ладно, я готов, — выдыхает Натаниэль, и его слова сливаются в один сплошной, прерывистый поток согласия, в котором нет места ни тени сомнения. Эндрю осторожно, практически нежно, достает пальцы, чувствуя, как мышцы Натаниэля цепляются за них на прощание, и дает его телу короткий момент на осознание внезапно образовавшейся пустоты, на смену наполненности ожиданием. Эндрю выравнивается на коленях, приподнимаясь над лежащим Натаниэлем, и его взгляд прикован к тому месту, где розовое, растянутое отверстие ритмично пульсирует и сжимается в тщетных, инстинктивных поисках только что потерянного наполнения. Он берет флакон и капает прохладной смазкой на свой член — вероятно, слишком много, жидкость стекает по его коже, но, как известно, лучше переборщить, — и приставляет распухшую, чувствительную головку ко входу Натаниэля, чувствуя, как горячая кожа касается горячей кожи, как между ними проходит почти незаметная дрожь. Он упирается одной рукой в простыню около плеча Натаниэля, чтобы сохранять равновесие и видеть каждое изменение на его лице, пока другой рукой придерживает свой член у самого основания — не надавливая, не продвигаясь вперед, просто ожидая. — Да? — тихо, но очень четко спрашивает Эндрю, и его голос звучит хрипло от сдерживаемого напряжения, от концентрации. — А-ага, да, да, — бормочет Натаниэль под ним, его глаза блестят, а губы растянуты в блаженной, нетерпеливой гримасе. Эндрю упирается напряженным членом в упругое кольцо мышц и начинает давить — медленно, с непреодолимой силой, задерживая дыхание, сосредоточив всю свою волю на этом одном, медленном, преодолевающем каждую крупицу собственного желания движении. И вот — происходит капитуляция. Упругая плоть не поддается, но принимает его, как храм принимает верующего, — пропускает распухшую головку внутрь, в обволакивающую, невероятно горячую глубину, и тогда по всей спине Эндрю, от копчика до затылка, пробегает долгая, жгучая волна чистого, ничем не разбавленного удовольствия, вырывающаяся хриплым стоном из самой груди. Он не может поверить, что это ощущение каждый раз остается таким же острым и новым — как возвращение в единственное место, которое можно назвать домом, как погружение в самую суть тепла и абсолютного принятия одного человека другим. Натаниэль невероятно, почти обжигающе горячий внутри — эта внутренняя жара кажется живой и пульсирующей, исходящей из самого ядра его существа. Его дыхание учащенное и прерывистое, губы приоткрыты, пропуская короткие, влажные выдохи, а скулы залиты густым, алым румянцем, проступающим сквозь кожу сильнее и сильнее. Его глаза, широко раскрытые, с расширенными зрачками, не отрываются от лица Эндрю — в этом взгляде и доверие, и вызов, и мольба. Он глубоко, осознанно дышит, заставляя мышцы расслабляться, смягчать сопротивление, позволяя Эндрю войти глубже, принять его полностью. Эндрю, чувствуя эту отдачу, ставит вторую руку около его плеча и наклоняется вперед, сгибая локти, чтобы отвлечь его долгим, влажным, глубоким поцелуем — в этом поцелуе смешивается соленый вкус пота, сладость капитуляции, горечь нетерпения и едва уловимая дрожь волнения, которая лишь подстегивает желание. Он начинает двигаться — сначала осторожно, проверяя новые границы и отклик тела под ним, — и весь мир медленно сужается до этого единственного, всепоглощающего чувства. Ощущение того, как внутренности Натаниэля подстраиваются вокруг него, обволакивают его, как тело не просто позволяет ему войти, а активно втягивает его в себя, расходится и развинчивается, заставляя Эндрю потерять все связные мысли. Из его груди вырывается тихий, сдавленный стон — звук, рожденный не в горле, а где-то в глубине, в самой груди, от этого шокирующего, всепоглощающего единения, стирающего грань между двумя отдельными людьми. Он выпрямляется, когда его член уже свободно и плавно скользит туда и обратно, находя свой путь в податливой глубине, и устанавливает ровный, размеренный, гипнотический ритм. Каждый толчок встречается с нарастающими, шумными выдохами Натаниэля, которые становятся звуковым сопровождением их соединения. Эндрю придерживает его ногу, переплетая свои пальцы с его пальцами под коленом — этот жест становится не просто опорой, а символом связи, сплетением их воли и желания. Нил, наблюдающий за ними сбоку, начинает медленно, почти лениво дрочить — его движения неторопливы, но в них читается глубокая, сконцентрированная вовлеченность. Он подсознательно подстраивает ритм ладони под ритм толчков Эндрю в Натаниэля, становясь метрономом этого движения. И когда Эндрю поворачивает к нему свое лицо, искаженное наслаждением, Нил без лишних слов кладет свою твердую, знакомую ладонь на затылок Эндрю и тянет его к себе, чтобы втянуть в долгий, соленый поцелуй. В этом поцелуе есть всё — и доля безраздельного собственничества, и грубоватая нежность, и безмолвное понимание, что они — все трое — в этот момент являются частями одного целого. И так это и происходит — три тела, три жизни сплетаются в единый, пульсирующий узел. Эндрю, сконцентрированный на каждом движении, трахает Натаниэля с методичной, неумолимой настойчивостью, пока Нил, не отрывая темного, горящего взгляда от места их соединения, дрочит себе с той же ритмичной интенсивностью. Они сплетаются в единый, дышащий организм, где каждое движение одного отзывается в двух других. Температура в комнате кажется поднимающейся с каждой секундой — становится горячее и горячее, воздух становится густым и тяжелым, наполненным шумными, низкими стонами, вырывающимися из сжатых губ и раскрытых ртов. Розовый свет заката, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, льется на их блестящие от пота тела, подсвечивая каждое напряжение мышц, каждую извивающуюся линию спины, а к прерывистому шуму дыхания и учащенному сердцебиению добавляются влажные, отчетливые шлепки кожи о кожу — звук, отмеряющий и неумолимо ускоряющийся ритм их соединения, пока в итоге Эндрю не чувствует, как знакомый, тугой и горячий узел в самом низу его живота сжимается с неотвратимой силой, предвещая неминуемый конец, и он ускоряется, учащая толчки, чтобы довести Натаниэля до края вместе с собой, чтобы их кульминации слились воедино. Натаниэль начинает подмахивать бедрами навстречу каждому его движению, его тело изгибается в дугу, ища большего контакта, большей глубины. Нил нависает над ним, упираясь ладонью в простыни по другую сторону от его талии, создавая над ним подобие арки, и продолжает дрочить, его взгляд прикован к тому месту, где тело Эндрю исчезает в теле Натаниэля, что по определению чертовски порнографично. Нил первым начинает дрожать — сначала мелкой дрожью в руке, а затем всей спиной, его рука на своем члене двигается все жестче и быстрее, почти яростно. Но именно Натаниэль, не в силах больше сдерживаться, выгибается в немом, застывшем крике, его член бьется в судорогах, нетронутый, и горячие, густые капли падают на его собственный живот и на руку Нила, а его мышцы судорожно, с невероятной силой сжимают Эндрю внутри себя, словно пытаясь удержать его навсегда. — Внутрь, внутрь, — бормочет Натаниэль в полном беспамятстве, его слова тонут между захлебывающимися стонами, и Эндрю, подчиняясь этой первобытной мольбе, — словам жертвы с алтаря, жаждущей, чтобы сущность Эндрю наполнила его до краев, запечатлелась в самой глубине его существа — с глухим рыком заканчивает, изливаясь глубоко внутри него, чувствуя, как его собственное тело разряжается долгой, сокрушительной волной, которая смывает все мысли и оставляет после себя только блаженную, пульсирующую пустоту. Когда мир вокруг постепенно возвращается в фокус, обретая четкие, хоть и затуманенные усталостью очертания, Эндрю осторожно, с почти что церемонной нежностью, извлекает себя из Натаниэля с лёгким шипением, вырывающимся из его губ. Он видит, как Нил смотрит на него — его взгляд тяжелый, наполненный немым благоговением и такой насыщенной, незащищенной нежностью, что перехватывает дыхание. Но Эндрю замечает и другое — напряжение в бедрах Нила, его сжатый на члене кулак, выдающий, что он сам еще не достиг разрядки. И тогда Эндрю, все еще упираясь одной рукой в согнутое колено Натаниэля, все еще находясь в пространстве между его раздвинутых ног, наклоняется к Нилу. Он движется медленно, как во сне, и утягивает его в жадный, усталый поцелуй — в нем нет прежней стремительности, только глубокая, успокаивающая сладость. Одновременно его свободная рука накрывает руку Нила на его члене — их пальцы сплетаются в мокром, липком замке, и Эндрю начинает дрочить ему, своей ладонью поверх ладони Нила, размазывая по горячей коже липкую, уже начинающую остывать смесь смазки и спермы Натаниэля. Этот двойной захват, это совместное движение становятся последним, решающим стимулом. Нил издает тихий, сдавленный стон — звук, в котором смешались облегчение и боль, — и его тело выгибается в последнем, мощном спазме. Горячие капли падают на живот Натаниэля, добавляя новые, теплые полосы к уже остывающим следам, создавая сложный, интимный узор на его коже. И затем его тело полностью обмякает, спина опускается на кровать, и из груди вырывается долгий, глубокий выдох — звук окончательной, тотальной разрядки, когда все напряжение уходит, сменяясь тяжелой, блаженной расслабленностью. Эндрю медленно моргает, его сознание постепенно возвращается в глубины сна, и он на мгновение задерживается на этом последнем образе — его муж, его вторая версия, их тела, сплетенные воедино и позолоченные последними лучами заката, будто покрытые тончайшей пылью древнего золота. Он чувствует, как падает на бок, инстинктивно ожидая упругого удара о матрас, но вместо этого проваливается в странное, бархатистое ощущение, похожее на медленное погружение в теплую воду. Темнота накрывает его с головой, длится она всего секунду, две, растворяя в себе очертания замка и одного или двух любимых лиц... ...а потом он открывает глаза в их с Нилом спальне. Знакомые очертания шкафа, тумбочки, трещина на двери. Свет раннего утра, бледный и робкий, едва пробивается сквозь плотные портьеры, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Эндрю осознает непривычную липкую влажность в своем белье — ощущение идущее изнутри, теплое и густое, — и понимает с внезапной, кристальной ясностью, что он кончил во сне. А Нил лежит напротив, на своей половине кровати, его тело развернуто вполоборота, и его глаза — уже широко открытые, без тени утренней сонливости — смотрят на Эндрю с тем самым пронзительным, сверкающим, всевидящим блеском, который, кажется, способен читать не только мысли, но и самые потаенные желания. Эндрю считывает эту картину мгновенно, с первого взгляда — поза Нила, бодрствующий взгляд, тишина, длящаяся чуть дольше обычного. Нил уже какое-то время наблюдает за ним. Наблюдал, как его тело непроизвольно напрягалось в сладкой судороге, как пальцы сжимали простыню, как с его приоткрытых губ срывались тихие, прерывистые стоны, как он кончал во сне, полностью захваченный силой собственного подсознания, разыгравшего для него целый мир. — Что тебе снилось, Эндрю? — голос Нила тихий, низкий, хриплый — не только от недавнего пробуждения, в нем есть иная, более плотная хрипота. Или, что гораздо вероятнее, эта хрипота — от сдерживаемого, нараставшего все это время возбуждения. Эндрю замечает едва уловимое, ритмичное движение — рука Нила лежит на его собственном члене, сжимая его через тонкую ткань пижамных штанов, и под тканью явственно проступает твердая, напряженная выпуклость, выдающая интенсивность скрытого напряжения. Он не просто пассивно смотрел — он был активным зрителем, возбужденным этим интимным зрелищем, этой энергией, что исходила от спящего Эндрю, от того буйного, запретного мира, что разворачивался за его закрытыми веками. И тогда Эндрю, еще не до конца отойдя от сна, в котором он был центром притяжения, богом для двух ипостасей одного человека — прошлой и настоящей, — выдает фразу, полную странной, глубоко скрытой нежности и той особой, горьковатой ностальгии, что возникает лишь по отношению к чему-то безвозвратно утраченному и одновременно вечно присутствующему: — Приснилась еще одна жизнь с тобой. Нил не отвечает на это словами. В его глазах, обычно таких спокойных и уверенных, вспыхивает тот самый дикий, необузданный огонь, который пылал в Натаниэле, который когда-то был у Абрама и который всегда, всегда тлел глубоко внутри самого Нила. Он резко, почти беззвучно нависает над Эндрю, его тело отбрасывает длинную тень и его поцелуй — это не вопрос, не просьба, а утверждение. Это ответ — и на сон, и на само пробуждение, и на всю их общую, сложную, переплетенную жизнь — жизни. Эндрю целует с тем же огнем, с тем же желанием, говоря без единого слова, обжигая губы и проникая прямиком в душу: какая разница, первая это жизнь, вторая, третья, хоть двухсотая — мне всегда, до самого последнего вздоха, будет мало тебя.