1345

Саша Романов был в лучшем состоянии, чем вчера вечером. Святогору удалось поговорить с юношей и помочь ему придти в себя, и самозваный Петроград смог провалиться в крепкий сон. Его молодые нервы, оказалось, не так просто сломать. В этом он старался походить на Михаила Юрьевича: тот столько боли пережил, но держался молодцом, никому не давал увидеть свои слабые места. Настоящая столица... И ему надо быть таким же. Надо скорее выбираться отсюда, чтобы вернуться в своё время, к Петру, к балам, к безопасности. К Михаилу Юрьевичу, который там, в будущем, тоже был в безопасности. Мысли о знакомом образе даже позволили ему улыбнуться, и смекалистая столица был готов придумывать план побега из ордынского лагеря. Он встал и начал расхаживать взад-вперёд по юрте, как делал и Пётр, как делал и Михаил. В этот момент низ тканевой двери юрты приподнялся, сигнализируя о ком-то пришедшем. Отлично, со Святогором эту тему можно обсудить, и они точно придумают хороший план. Да и более того, его старший город будет рад увидеть Петербург в приподнятом настроении! Он повернулся ко входу в юрту, его руки были сложены на груди, а на губах играла уверенная улыбка. Он едва открыл рот, чтобы попроветствовать Святогора Рюриковича, как на полобороте и замер. Черные, солокинные глаза смотрели на мальчишку, изгибаясь в усмешке. "В чем дело, малыш? Не рад меня видеть?" Бату говорил, смеясь. Да, ради этого выражения лица он сюда и пришёл, ради этого выражения лица определённо стоило жить и терпеть насмешки Берке! Неверие, ошеломнение, непонимание – и самое главное, страх. Самое сладкое. Монгол догодался, что молодой брюнет его не понимает, ведь в ответ тот нахмурился и что-то ему проговорил по-русски, но бывшей столице было плевать. Знал бы, что его ждёт, уже бы плакал в углу, а сейчас стоит перед ним, так мило нахмурив бровки-домики, и что-то бормочет. Правда, Бату никогда не видел человека или города с такими утончёнными чертами лица. Петербург делал шаг назад, Сарай-Бату делал два вперёд. Будучи физически более развитым, в этой недо-игре в кошки-мышки монгол его быстро нагнал, улыбаясь хищно и восхищённо, скалясь на свою беззащитную жертву. В восторге от того, что он загнал её в угол. Черноволосый юноша протянул свою ладонь к лицу Петербурга, намереваясь испытать наконец прикосновение к его, должно быть, нежной коже, но юноша звонким ударом отбил руку от себя. В его серых глазах страх смешался с праведным негодованием, с желанием себя защитить.. он оглянулся ко входу в юрту, думая, стоит ли ему атаковать или бежать, и это мгновение промедления дорого ему обошлось. Мгновение — и кожаный хлыст резким, яростным ударом прошёлся по телу Петербурга, задевая лицо. Юноша вскрикнул, падая назад, и первым в разум пришёл громкий звук собственного сердцебиения, лишь потом – острая, жгучая боль. Его лицо искривилось, тело задрожало, а глаза расширились от страха, но не успел он издать и звука, как на его тело пришёлся второй удар, затем и третий, и следущий... "Да как ты посмел, паскуда! Кто ты такой, чтобы меня отталкивать!" Бату отбросил в сторону хлыст, навалившись на хныкаюшего Романова, схватив его за запястья и прижив его руки своими к земле. Брюнет вырывался и брыкался, крича, но Бату зажал ему рот, перехватив его кисти одной рукой. "Заткнись... Заткнись, ничтожный..." Бату прошипел в ухо Романова на монгольском, и, хоть тот и не мог понять этого языка, но угрозу явно уловил. Когда горячий язык азиата прошёлся по его тонкой, белоснежной шее, сдавленные крики превратились в паническое хныканье, а тело юноши задрожало, отказывая ему в контроле. *** Будучи уже неподалёку от Юрты после разговора с Михаилом, Святогор оказался задержан монгольскими солдатами. Они перетаскивали тяжёлую телегу, гружёную холщовыми мешками с неизвестным содержимым, и заметили проходящего мимо славянского раба, который был высоким и, судя по всему, достаточно сильным. Раньше они его не видели, так что, скорее всего, это не был кто-то важный. Грубо окликнув, монголы приказали ему тащить телегу в другую сторону лагеря. Святогор нахмурился, но приказа ослушаться не мог – это было равносильно тому, чтобы поднять волнение, которое им сейчас было совсем не кстати. Он в своей обычной манере сдержанно кивнул, после чего подошёл к тяжёлой телеге, и начал её толкать. Но в этот момент, он услышал позади себя панический крик, мгновенно заглушённый чем-то или кем-то. Кровь отлила от лица Рюриковича, и в то же мгновение он, проигнорировав монгольских солдат, ринулся к их маленькой юрте. Ворвавшись в юрту, Святогор едва не забыл, как дышать, от представшей перед его глазами картины. Монгольский выродок прижимал их столицу к земле, покрытой настилом, покрывая его челюсть хищными, грубыми поцелуями, пока его руки пытались содрать с Романова одежду. Руки юноши были слишком слабы, чтобы сопротивояться, он дёргался и хныкал, словно в кошмаре или в агонии. В одно мгновение что-то сродни защитного инстинкта взяло верх над мужчиной, и он, позабыв об их ситуации и статусе этот монгольского принца, бросился к Саше, буквально отрывая ошеломлённого монгола от него. Прежде, чем тот успел возмутиться или хоть как-то отреагировать, тяжёлый удар мужского кулака настиг его лицо. Бату был силен по сравнению с едва ли тренированным Петербургом, но кем он был перед Новгородским богатырём? Не более, чем смазливым подростком. Удары приходились на смуглое лицо один за другим, затем Святогор резко перевернул шокированного, не сумевшего и звука издать Бату лицом к земле, свернул его руки за спиной в неестественное положение, и коленом придавливая его между лопаток. Вторым в юрту подоспел, слава Богу, Московский, чья челюсть невольно отвисла, а лицо побледнело от зрелища, что он увидел. Истерзанный плетью, с покрытый свежими покраснениями шеей, рыдающий Петроград, и Новгород, в гневе прижимающий дергающегося Сарай-Бату к земле. "К-какого..." Голос Москвы дрожал. Их казнят. Их обоих точно казнят, а Москву накажут за недосмотр. Он уже мог это видеть. Он сглотнул ком в горле, делая шаг назад. Он должен... Позвать монголов. Позвать Есугея. Позвать их первым. Он не с ними, он не с этими русскими сумасшедшими, посмевшими напасть на Джучид Хана. Мальчишка слишком громко рыдает, монголы прибудут с секунды на секунду, он должен бежать... Он уже делал шаг назад, когда его взгляд зацепился за рыдающее лицо Петрограда, переместился на лежащего лицом к земле Бату. Внезапно, в его голове что-то сломалось. "Бегите, за мной! Быстрее, околотни!" В истерике прокричал Москва. Новгород, среагировавший быстрее, бросил монгола, вместо этого подхватив на руки паникующего и истерящего брюнета. Москва со всей своей скоростью ринулся из юрты в стойло, проносясь мимо не успевших оценить ситуацию монгольских солдат. Новгород своей массивной фигурой бежал прямо за ним, неся у себя подмышкой Романова, сжавшегося и не смевшего даже дышать. Пятками тормозя о землю, чтобы изменить направление, Москва поспешно вывел из стойла воронно-черного коня, самого быстрого и сильного, что был в стойле. Это так же был конь, с которыми Москва был более всего знаком из всех ордынских коней – конь Есугея. Новгород и без объяснений понял, что делать, он без лишних раздумий запрыгнул в седло, впереди себя посадив Петербург. Тот, хоть ещё и не аклимался, но уроки верховой езды с детства имели свой вес, и резкая смена положения заставила его мозг на мгновение забыть о пережитом только что ужасе. Москва, оскалившись то ли на собственную глупость, то ли на саму ситуацию, махнул рукой, и это одно единственное движение показалось ему более свободным чем всё, что он делал до сих пор в своей жизни. Лучший во всей Золотой Орде конь умчал Святогора и Александра прочь, и, когда монголы всё-таки подоспели, всадник со своим грузом уже скрылся из виду. Лишившийся всех сил, Москва рухнул на колени, опустошённым взглядом провожая исчезнувшего черного коня. Он ничего не чувствовал, когда его схватили за обвязанную вокруг его шеи верёвку. Черт, да он чувствовал себя счастливым. Укрывал рабов, посмевших напасть на Джучид Хана и избить его до полусмерти. Пособничал в их побеге. Отдал им любимого коня Есугея. За такие грехи, в глазах Орды, он заслуживает сожжения, возможно, ещё десять тысяч раз. Почему он это сделал? Наверное, потому что шаблон в его голове разрушился. "От Орды нет спасения" – говорили ему все, говорил ему сам Орда. С самого детства. Сегодня он увидел, как старший защитил младшего от насилия, как городу, что был с ним, наверное, одного возраста, удалось избежать попадания в нескочаемый кошмар, в котором каждый день Москва умирал, оставаясь в живых. Он помог парнишке спастись. Он. Он сам. Это было воплощение его тайной, робкой мечты, в которой он даже сам себе не мог признаться. Даже когда тяжёлый ботинок Есугея прижал его голову к земле, заставляя его через издать болезненный хруст, губы блондина дрожали. Возможно, в этот момент он наконец-то сошел с ума, но в его голове была только одна мысль. Я победил. Я победил Орду.