Нарисуй меня, как своих французских девок

Рудбою это стоило больших усилий. Пришлось даже согласиться сходить с ним в киношку, когда-нибудь уж точно, но всё же ему удалось уговорить Светло нарисовать его. Не для стрима даже, а просто потому, что захотелось, чтобы потом, когда Ванёк уедет и, скорее всего, опять пропадёт непонятно насколько, можно было бы смотреть на картину и вспоминать эти две недели как лучшее, что с ним случалось. Светло уже приготовил мольберт, краски и холст и отошёл налить воды. – Ванёк, ты где? Я готов, – Рудбой снял футболку, лёг на диван, положив одну руку над головой, а другую на живот. – Иду. Вернувшись из ванной со стаканом воды и кисточками, Светло уселся на стул, ещё раз поправил мольберт, изучающе оглядел Ваню. Тот лишь смущённо улыбнулся. – Ну, давай, твори шедевр! – Рудбой игриво приподнял брови. Светло неопределённо хмыкнул. Затем попросил немного подвинуться, встал, переложил его руки так, как было бы красивее, и уселся обратно. – Теперь не двигайся, – сказал он и наконец начал делать набросок. Он сводил брови, то и дело переводя взгляд то на Рудбоя, то обратно на холст. Сосредоточенно выводил линии, стирал, что-то бубня под нос и снова принимался за рисование. Ваня наблюдал, не сводя с него глаз, как заворожённый. Светло даже стало неловко. Закончив с наброском, он потянулся за краской. – Покажешь, что получилось? – нетерпеливо спросил Рудбой, вскинув голову. – Во-первых, я же сказал: не двигайся, дядь. Во-вторых, я ещё не закончил, а художники, если ты не знал, не показывают свои картины в процессе создания. Ваня понятливо вздохнул, опустил голову, но продолжил смотреть на него взглядом одновременно пронзительным, как будто не Светло сейчас рисует его, а он хочет запомнить каждую деталь, чтобы потом отразить её где-то и запомнить навсегда, но в то же время с какой-то грустью и сожалением, как побитая собака. Он мысленно усмехнулся: правда ведь, предан пёс. Да и вообще Светло всё чаще стал замечать, что Рудбой постоянно смотрит на него именно так, как будто ждёт от него чего-то, надеется; только вот что он мог ему дать? Мысли об этом сбивали, и сам факт того, что полуголый Рудбой прямо сейчас лежит на диване и позирует для него, всё ещё казался сюрреалистичным. Это мешало сконцентрироваться так, что он не заметил, как зацепил одну из баночек, и теперь вся нога и пол были в жёлтой краске. – Блять, вот ведь, – он поднял краску и пошёл за тряпкой, – даже не думай, лежи! Я быстро, – повернулся к Ване, который, казалось, готов был хоть языком эту краску слизывать, лишь бы помочь. Отмывшись, он вернулся в комнату. Укоризненно наклонил голову и прищурился, посмотрев на Рудбоя. – Ты что, вставал, чтобы посмотреть на картину? – Светло положил руки на пояс, недовольно фыркнул. Ваня завертел головой. – Иван, так нехорошо поступать! – Там же краска разлилась, вдруг она бы картину испортила. Я её только протёр, на картину не смотрел, честно! – Рудбой виновато улыбнулся. Светло лишь покачал головой. Его это раздражало, но ругаться на такого Рудбоя не было никакого желания. Он снова уселся за работу, но разум был уже далеко. Руки начали дрожать, что было совсем не кстати, ведь он перешёл к прорисовыванию татуировок, а здесь требовалась скрупулёзная работа. Хотелось подойти, убрать с его лица эту улыбку, наказать за непослушание, а вместо выведения чёрных линий на холсте вырисовать каждую татуху языком на его коже, чтобы тот краснел и смущался. Связать ему руки, не давать прикоснуться к себе, пока он будет долго и нежно подготавливать его. Хотелось хорошенько помучать его. Заставить просить о большем, подмять под себя, показать Ванюше, где его место. Слушать, как тот скулит и стонет. Фантазии выводили из равновесия, кисточка давно жила своей жизнью, а Светло оставалось только материться и пытаться замазать свои каракули. Ване надо было отдать должное: он себе , конечно, все губы искусал, но за несколько часов даже ни разу не попросился выйти покурить, что по меркам образа жизни Рудбоя считалось настоящим подвигом. Неужели настолько не хотел отвлекать его? А вот Светло бы сейчас не отказался чем-нибудь затянуться, и желательно не никотином. Он поёрзал на стуле, встряхнул головой, но когда Рудбой легонько кончиками пальцев провёл по своему животу, прогоняя какую-то мошку, не выдержал. Медленно подошёл, зажал запястья с двух сторон от головы, посмотрел в глаза, выдохнул и накрыл его губы своими. Ваня тут же перехватил инициативу, целовал с напором и желанием, как и всегда. Даже будучи снизу умудрялся доминировать, пропускал язык в чужой рот, ловил всхлипы. Светло перекинул через него ногу, сел сверху и всё-таки провёл языком по очертаниям жёлтых наручников. – Знал ведь, что всё так закончится. – Ты дольше продержался, чем я думал, – Рудбой приподнялся, прикусил сосок, поцеловал его. Светло переложил руку на плечо, надавил, уложил обратно. – Лежи смирно, Ванечка. Он стал тихонько опускаться ниже, попутно облизывая всё, что попадалось на пути, чувствуя, как Рудбой жадно глотает воздух. Казалось, ещё немного, и он начнёт задыхаться. Остановившись у края шорт, Светло провёл рукой по вставшему члену через ткань. Ваня от неожиданности вздрогнул, зашипел, тот усмехнулся. – Сегодня принимаю извинения только натурой, бэйб, – он подцепил резинку и одним движением снял шорты вместе с трусами. – Сними тоже, – Рудбой поджимал губы и смотрел с мольбой. – Сейчас, подожди, – Светло поднялся, – к себе не прикасаться, понял? – приказал он и ушёл в другую комнату, зашуршал, но быстро вернулся. Прокрутил в руках чёрные ремни. – Приподнимись, Ванюш, – он продел их через спину и крепко зафиксировал на груди и животе. Взял следующие и обмотал по три ремня вокруг каждого из бёдер, закрепил их с ремнями на животе. Отошёл, рассматривая, – красивый, тебе идёт быть связанным. Тебя бы сфотографировать, чтоб ты смог увидеть, какой ты сейчас ахуенный, – он встал перед ним на корточки. – Вань, пожалуйста... – Рудбой повернулся на бок, протянул руки, заводя их под кофту, и потянул её наверх, помогая снять. Начал оглаживать бока, считать выпирающие рёбра, задевать соски. Светло поднялся, подошёл вплотную, стянул штаны. Рудбой тут же покорно открыл рот, впуская член. Сам стал тянуться, желая взять глубже. Втягивал щёки, сосал шумно и мокро и, казалось, кайфовал от процесса даже больше, чем он. Рудбой зажмурил глаза и переложил руки на его бёдра, когда Светло начал толкаться в жаркое горло так глубоко, как получалось. – Умница, – он погладил его по щеке и растянутым губам и под разочарованный вздох вынул. Провёл членом по подбородку. Прикоснулся к губам пальцами, собирая слюну, чтобы затем облизать эти пальцы. Он устроился у него между ног. Потрогал сильные бёдра, обвитые прочными лямками. Провёл по холодному металлу пряжки членом, чуть не застонав. Щёлкнул тюбиком от смазки, привычно размазал по пальцам, прикоснулся ко входу, аккуратно массируя и помогая расслабиться. Протолкнул первый палец, Рудбой охнул, но второй принял легко; Светло за пару движений нашёл простату и теперь намеренно издевался, не попадая по ней. Он плавно вводил пальцы, сгибал их. Добавив ещё смазки, вставил третий. – Давай, я готов, – окончательно охрипшим голосом сказал Рудбой, облизывая губы. – Ммм? – тот вынул пальцы, сжалился таки и пару раз провёл по члену. – Хочу тебя, Ванёк, – чуть ли не проскулил Рудбой. Светло навис над ним. Долго терпеть, смотря на разгорячённого и возбуждённого Ваню, было невозможно: он медленно вошёл – бля-а-ать – руками Рудбой сжимал плечи, при каждом толчке он начинал сдавленно стонать и упираться тому в грудь. Это сводило Светло с ума. Он укусил его за кадык, отодвинул руки. – Будь хорошим котиком, не зажимайся, я здесь, всё хорошо, доверься мне, – он переплёл их пальцы и начал двигаться быстрее. Рудбой наконец расслабился, а стоны стали протяжнее и громче. Светло ощущал, как капельки пота стекают по шее и падают Ване на грудь. Сам задышал прерывисто. На очередной глубокой фрикции Рудбой вскрикнул. – Тише, тише, – хихикнув, прошептал Светло. Он уже не сдерживался, двигался размашисто и резко. Убрал влажную чёлку, поцеловал лоб, веки, нос, прильнул к губам. Ваня вдруг сжался, прогнулся, сгребая плед, и еле слышно пробормотал: – Ванёк, мой, – изливаясь себе на живот. Светло едва успел выйти, кончая на бёдра и покрасневшую дырку. Упал рядом, обхватил Ваню руками и ногами. Рудбой гладил его по волосам, прижимал ближе. Ещё долгих несколько минут они так лежали, пока Рудбой, повернувшись, не спросил: – Теперь покажешь, что успел нарисовать? – Светло неохотно встал, подошёл к картине. Посмотрел на открытые баночки с краской. – Чёрт, жёлтого-то теперь мало осталось. – Ничего страшного, схожу завтра, куплю тебе новую краску и холст тоже. Пригодится, потом ещё раз меня нарисуешь. – Вот так значит? Ты в кино со мной сходи сначала. – Да, схожу, схожу, только помоги мне снять эти штуки сначала, – Рудбой тщетно пытался расслабить утяжку на портупее, выглядя при этом максимально растерянно. – Аккуратнее, здесь нужен профессионал, – Светло со знанием дела быстро справился с ремнями. – А ты эти штуки специально для меня купил, что ли, или я что-то не знаю? – со смешком и удивлением спросил Ваня. – Ванюш, только для тебя и возможно для себя, но только если ты захочешь, – натягивая спортивки и Ванину футболку, сказал Светло. Кинул ему шорты, – одевайся и пойдём покурим, а то боюсь мне скоро нечего будет целовать, если ты продолжишь есть свои губы, – Рудбой надел шорты и подошёл к картине. – А у художников и вправду слишком много власти, – но власть над ним сейчас была только у одного вредного и кудрявого художника, – это очень красиво, Ванёк! – Знаешь, я думал, возможно, я бы смог остаться здесь подольше. – Серьёзно? – у Вани аж глаза засверкали от радости. – Не знаю насколько, но пока у нас есть время – не успел он договорить, как Рудбой сгрёб его в долгие объятия. – Ну, что ты, Ванюш. Я тоже тебя люблю!