.
3 сентября 2025 г., 16:34
— Давай просто уедем, Боков. Оставь записку для Райкиной, позвони начальству и попроси отставку. Дави на нервный срыв. Никто не найдёт нас. Больше не придётся притворяться. Ни тебе, ни мне.
Женя смотрит пристально. На этого мальчишку, сидящего на его рабочем столе и сдавленным шёпотом вбрасывающего свои мольбы прямо под кожу. Думающего, что знает о нём хотя бы треть, что они похожи. Коварного, блять, но всё ещё такого наивного. Первая мысль: «Тебя посадят, Ваня. А потом — расстреляют.» Вторая: «А может..?"
Разумеется, он не будет заканчивать эту фразу даже в мыслях. Боков давно играет в эту игру и не может притворяться, будто всё закончится как-то иначе. Чувствует вековую тяжесть принятого решения на плечах. И он готов поклясться, Злобин это считывает в секунду.
Ваня смотрит на него отчаянно-влажными глазами, и ощущение такое, будто вот-вот расплачется как ребёнок. Хмурится. Выискивает хоть толику надежды в затянувшейся паузе. Гадёныш.
— Это наш последний разговор, — припечатывает Женя, отбрасывая в сторону папку с уликами.
Злобин изо всех сил старается сохранить лицо, но осознание неизбежного возмездия проявляется трещинами мимических морщинок, иссекает кожу над бровями и западает тенями в уголках рта. Он ухмыляется побеждённо. Больше не хочет намёков и недомолвок.
— А как же последующие допросы? Или я так, до уровня Фишера не дотягиваю, чтобы удостоить вниманием?
Боков взгляд опускает, скользит по сцепленному замку собственных рук, и привычно-буднично отвечает.
— Не дотягиваешь, Вань.
Вот оно. По-настоящему задевающее за живое всех, кто мнит себя великим и не превзойдённым, потому что прирезал пару девчонок в подворотне. Всех злых гениев, специально лезущих на рожон и пытающихся увернуться от колеса возмездия.
Боков мог бы ему соврать. Пообещать даже, что если подпишет признательные, то он обязательно навестит его пару-тройку раз перед казнью. Но точно знает, что не сможет. Даже, если это пойдёт на пользу следствию и заглушит собственные вопросы: «Почему, Вань? Чего тебе не хватало, а? Зачем?»
Не будет никакого побега, новой жизни и слащавого «вместе». Как бы сильно он, Женя, это не хотел. Как бы не крутил в голове ситуацию с разных сторон, прикидывая, когда успел так погрязнуть в этих недо-чувствах. Он даже поверил, будто больше не способен к кому-то что-то испытывать, но тут сама судьба ткнула его лицом в эту светлую грязь, чтоб не зазнавался. Ваня — психопат. Он умеет скрывать свои настоящие эмоции, манипулировать, втираться в доверие. Пусть и стоит сейчас перед ним, будто нагой, в душу смотрит глазами чернющими.
— Советов давать не буду, ты и сам мент, знаешь их наизусть, — говорит, а сам внутри чувствует себя неподготовленным к такого рода разговору. — Да и нет в них смысла, для серийника-то.
Где-то на загривке скручивается связка знакомых чувств. Жалость. Вина. Облегчение. Они растекаются по мышцам, расслабляют тело.
— Серийник серийнику рознь, Боков, — Злобин награждает его слабой улыбкой. Выглядит почти уязвимо. Трогательно так. — Если всё пустое, чего ты боишься? Яйца в кулак собрал, да бери, что давно хотел. Ещё как хотел, я-то знаю.
У Жени дрожь по позвоночнику, волнами стекающая вниз. Почему именно сейчас, Ванечка, понадобилось тебе быть прямым и бесстрашным? Могли ведь нормально закончить, честно и по закону. Почему сейчас, когда всё вокруг вот-вот рухнет?
Как выглядел бы мир, в котором убийцей оказался бы кто-то другой, не Злобин? Всё такой же серый, наверное, но солнечные блики намного чаще проходились бы по оправе чёрных очков. Ваня мог свой острый ум, изворотливость и яркость совсем по-другому использовать. Так, чтобы Женя мог ему улыбаться, не чувствуя себя последним говном. Но это было бы не то. Жизнь чувствуется острее, только когда ты ходишь по её тонкой грани, не правда ли?
— Я не боюсь, — Боков медленно подкуривает сигарету и протягивает её Ване, соприкоснувшись с ним пальцами и замерев на мгновение от статического электричества. — Но времени совсем в обрез, Ваня. Прям конкретно. Райкина уже мчится сюда на всех парах, я устроил.
— Так поторопись, блять. Отпускать ты меня не собираешься, а значит все варианты к одному сводятся.
Дуло табельного пистолета мягко касается чужого кадыка, заставив заткнуться. Сигарета падает на пол, тут же затёртая носком ботинка. Женя встаёт во весь рост, пока Злобин продолжает сидеть на гладкой столешнице и нездорово щериться. Бледнеет только, разве что, почти как раньше. Когда они ещё были напарниками, а не врагами.
— Ну раз уж ты просишь, шо.
Прикосновение тёплых губ к его ледяным обжигает. И отрезвляет. Рваные выдохи рвутся наружу, как только появляется возможность схватить кислорода. А руки недостойного убийцы в ответ оглаживают чужие сильные плечи.
Ваня любит убивать. Он живёт убийствами. А ещё он, кажется, любит Женю Бокова. И живёт им те несколько недель, что они вместе провели за расследованием. Ваня ходит по границе своего безумия, шатаясь и едва не падая. Он позволяет ему себя поймать. Схватить за руку и тащить на эшафот под довольное улюлюканье лицемеров.
Тёмная сторона личности склоняет голову перед внезапно накрывшей его привязанностью. Смиренным псом ждёт дальнейших действий, и наплевать, что это в последний раз. Любовь — его последнее желание. Короткая вспышка чего-то настоящего, пусть и нездорового совсем. Чудовищно-неправильная блажь. Ощущение безвременья в пучине порока.
Оружие с глухим стуком падает на стол позади, оставаясь при этом в поле видимости. Боков жмётся теснее, его дыхание ложится на вспухшие от поцелуев губы. Это их последняя игра, и он выйдет из неё победителем.
— Тогда представь, что за тобой никто не гонится. Что мы одни во всём мире, Вань. Что всё закончилось, и тебя не зацепило. Расслабься.
Жаркий румянец приливает к лицу. Не в силах устоять, Злобин опускается спиной на столешницу, тянет его на себя. Ему даже настраиваться не приходится, чтобы поверить в эту иллюзию. Чужие руки повсюду. Сжимают, гладят, исследуют. Горячие губы стекают на шею, и Ваня выгибается навстречу, подставляясь под жалящие поцелуи. Одежда начинает исчезать, и остаётся лишь голая кожа. Что-то про излишнюю уязвимость горит в голове неоновой вывеской, но как только язык Бокова касается линии его пресса, гаснет и исчезает.
— Ты и в правду больной, как все эти ублюдки... — сипит Женя, стоя между разведённых ног Злобина и продолжая оставлять метки-укусы на бледной коже. — Но знаешь, мне нравится...
Тепло чужого тела такое же болезненное, как и трение кожи о кожу. Хочется больше, больнее и глубже. Боков тянет его ногу выше, устраивая её на своём бедре, и снова целует в приоткрытые губы. Забирает желание жить по крупицам. И наделяет им снова, позволяя схватится за свою полурасстёгнутую рубашку. Ловкие пальцы быстро избавляются от ремня, и это наконец происходит.
Женя касается его там, где касались немногие. Как будто бы небрежно, неласково и вымученно. Но глаза говорят другое. Они темнеют пугающе и в полумраке комнаты вспыхивают чёрными всполохами гнева вперемешку с нуждой. Пронизывают желанием.
— Да ты и сам не особо здоровый, — прорезавшаяся ухмылка исчезает, как только Злобин получает болезненный тычок под ребро. Женя всё ещё Женя, и огрызаться не позволяет. — Но мне тоже... нравится. С тобой.
Липкий озноб возбуждения не оставляет времени на пустую болтологию. Женя столь же быстро расправляется с молнией своих брюк, и их члены соприкасаются, прижатые друг к другу мозолистой ладонью. Это ощущается, как ад. Ваня откидывает голову назад и смотрит из-под ресниц. Вбирает в себя последнюю желанную картинку, прежде чем исчезнуть, как личность.
Боков выдерживает этот взгляд, лаская грубо и чувственно. Скользит пальцами по гладкой коже и не меняет темпа. До тех пор, пока Злобин не закатывает глаза от удовольствия. А после — лишь ускоряется, то и дело задевая головку, и старается не рассыпаться на части раньше ещё совсем зелёного пацана. Стыдно было бы, шо.
Оргазм, разгоревшись на пике, настигает их практически одновременно. Оглушает, выбивает почву из-под ног и заставляет мир вращаться. Женя наваливается на него всем весом и утыкается взмокшим лбом в чужое плечо. А Ваня тянется к его волосам, беззаботно ведёт пальцами по макушке. Они перепачканные и приятно пустые внутри.
В отдалении слышится звук сирен, и Злобин заходится тихим смехом. Он дрожит внутри, словно солнечный зайчик. А шум нарастает, становится громче и оттаскивает Бокова за шкирку невидимой рукой. Ладони трут лицо, быстро устраняют беспорядок в одежде.
— Вставай, — голос снова холодный, такой, какой и должен быть у следака по особо тяжким со стажем.
— Тебе совсем не интересно, что сказала бы Райкина, если бы нашла меня таким? С тобой?
— Заткнись. И вставай.
— Знаешь, Боков, — Ваня потягивается и нарочито медленно поправляет ворот рубашки. Застёгивает брюки подрагивающими пальцами. Возится, в общем, как обычно. Но перед смертью не надышишься. — Ты полный идиот.
Женя поворачивается к нему, собрав все разлетевшиеся листы обратно в папку, и замирает. То, что он принял за возню, было открытым действием.
Злобин держит в руке его табельный.
— Ты должен был меня убить, а не трахнуть. Ты должен был знать, что я возможность не упущу. Ты весь нюх растерял, понимаешь? С-л-е-д-о-в-а-т-е-л-ь.
— Стрелять будешь? — Боков не тянет время, нет, он просто больше не хочет думать. И существовать. Встаёт вплотную, так, чтобы дуло уткнулось в грудную клетку. — Ну стреляй, шо, если силёнок хватит. Только это тебя не спасёт. Тебя ничто уже не спасёт.
Звуки милицейских машин совсем рядом, нарастают поверх их вакуума. Ваня смотрит в его глаза, сосредоточенно и с готовностью. Его палец опускается на курок, и Женя на миг прикрывает глаза.
— Вань, я тебя... — голос ненадолго теряет присущую ему грубость, и внутри у Вани что-то болезненно щёлкает. Раздвигает рёбра, рвётся наружу. — Думал, не смогу больше, а тут прикинь, как вляпался.
— Не пизди мне.
— Спасибо, Вань. Большое тебе спасибо.
В дверь вдруг начинают ломиться, безо всяких предварительных ласк и убеждений сдаться. Сразу понятно, Райкина по ту сторону не настроена выпустить добычу из рук. Партия не единожды сыграна, шах и мат.
Мир рассыпается, как карточный домик, и Ваня... опускает оружие. Расслабляет ладонь силой воли, позволяя ему выпасть, и Боков тут же отшвыривает пистолет ногой. Опускает руки на его плечи, и кричит для тех, кто снаружи: «Он здесь, и он сдаётся. Надь, не ломай дверь только, я сам открою».
— Ну вот, а ты говоришь, нюх растерял... Иногда правда, Ваня, куда забористее самой изощрённой лжи.
Наручники защёлкиваются на запястьях с противным лязгом, лицо теряет последние краски. Бледнеет, опадает и крошится стеклянной крошкой, пока Боков впускает оперативников. Те выкручивают Злобину руки, заставляют идти вперёд к машине. И он идёт. Не вяло переставляет ноги, не сопротивляется, не мешкает. Принимает чужую победу, как свершившийся приговор.
— Я поверить, блять, не могу, — выдахает Райкина, наконец, окинув Бокова взглядом. — Как ты понял? Где он прокололся?
Тот подкурил только что, потому сначала затягивается, а потом уже отвечает.
— Много где, Надь. Вон в той папке всё собрано и по хронологии разложено. Разберётесь как-нибудь, шо.
— Уедешь? — она не может не спросить, наблюдая, как выстраиваемая стена безраличия Бокова вот-вот рухнет. — Фишер ждёт? С ним тоже дружить пытаешься?
— Их много очень, Надь, кто меня ждёт. Повсюду. Потому, да, я уеду. Так всем лучше будет, поверь.
— Ты почему сразу нас не впустил? — взгляд Райкиной падает на валяющийся в стороне пистолет. — Он что, убить тебя пытался? Это оформить нужно.
— Убил, — Боков криво усмехается, подбирает оружие и выходит на улицу, оставляя это место навсегда.
А потом — вокзал, поезд, Москва. И жизнь без Вани Злобина.
