Ты моя стая

      Кромешная темнота не пугает, напротив, приносит какое-то бесконечное спокойствие Уэнсдей Аддамс. Яркие электрические вспышки под веками и ощущение сжатых пальцев на шее напоминают о Айзеке. Хочется стряхнуть их с себя, избавиться, сделать глубокий вдох, но… Не получается. Что-то с силой давит на грудь, не позволяя нормально вздохнуть. Всë же позади, да? Она со всем справилась, всë в порядке только… Энид? Где Энид?       Аддамс с ужасом распахивает глаза, выныривая из своего бесконечного сна. Дышать всë ещë тяжело, но не от удушья — на груди лежит чья-то голова. Уэнсдей пытается прийти в себя — получается откровенно плохо, но отрезвляет резкий запах хвои, сырости и земли, смешанный с приторно-сладкими конфетными нотами парфюма. Уэнсдей сдавленно хрипит, касаясь ладонью своего лба. Она в аду? Если нет — то почему так чертовски жарко? Кожа буквально горит, а вязкий жар расползается по венам, заполняя всё внутри. С губ срывается лишь тихое и охрипшее «чëрт», а сердце в груди начинает колотиться как-то до неправильного сильно. Что происходит?       Первое ясное ощущение — тяжёлое давление на грудь и жар. Уэнсдей машинально дëргается, уже готовясь оттолкнуть то, что сковывает её движения. Но в следующее мгновение до неё доходит: на груди лежит чья-то голова. Руки обхватывают её талию так крепко, будто это единственная гарантия, что она останется здесь, рядом. Она осторожно опускает взгляд и видит Энид. Живая. В человеческом облике. Волчица свернулась клубком у неё на кровати, руки крепко обвили талию, а лицо уткнулось в чёрную ткань её рубашки. У Уэнсдей перехватывает дыхание: плечи Энид дрожат, будто она до конца не верит, что всё позади, и её тело даже во сне ищет защиты.       Уэнсдей медленно поднимает руку, решается и проводит по спутанным светлым прядям, осторожно распутывая их пальцами. Волосы Энид мягкие, с чуть вымывшейся краской. Она слабо улыбается, когда нащупывает в них листву и еловые иголки. Странно, но это успокаивает — сердце перестаёт колотиться в бешеном ритме, дыхание становится более ровным. Уэнсдей выдыхает.       Энид тихо шевелится, морщит нос и едва слышно бормочет во сне:       — Не уходи…       Аддамс замирает, чувствуя, как что-то невиданное до этого сжимает ей горло сильнее, чем рука Айзека. Она осторожно касается её щеки, прибирает цветные пряди за ухо, и впервые за долгое время позволяет себе расслабиться. Уэнсдей позволяет себе эту слабость — позволяет касаться Энид.       — Волчица… Ты здесь, — тихо выдыхает она и сглатывает, ощущая внутри непривычный трепет.       Энид ворочается, укладывает голову удобней и выдыхает. Еë убаюкивает чëткий ритм сердца Уэнсдей. После сегодняшней ночи этот звук для неë особенно важен. Она чуть еë не потеряла…       — Ты в порядке? — вопрос с бледных губ Уэнсдей срывается в воздух. Она не ждëт ответа, просто хочет надеяться, что всë действительно хорошо.       Аддамс больше не смыкает глаз и не произносит ни слова, лишь изредка шевелит кончиками пальцев, задевая мягкие пряди волос и горячую кожу на щеке волчицы. Ей впервые хочется бесконечно касаться. Делать что угодно, лишь бы ощущать это обжигающее тепло.       Спустя некоторое время Энид просыпается. Её глаза распахиваются резко, волчьи отблески в них ещё горят, будто память о недавнем превращении жжёт изнутри. Она сразу поднимается, всматривается в лицо Уэнсдей и, заметив синеватые следы на её шее, резко сглатывает.       — Боже… — хрипло выдыхает Энид, кончиками пальцев едва касаясь её бледной кожи. — Это всё… Из-за меня?       — Нет, — отрезает Уэнсдей, но голос предательски срывается.       Энид обхватывает её лицо ладонями, как будто хочет убедиться, что она живая и настоящая. Она не обращает внимания на недовольную гримасу Уэнсдей — ей плевать на недовольства. Большие пальцы осторожно скользят по синякам на её шее, и взгляд становится влажным, виноватым.       — Я… Уэнсдей… — Энид тяжело дышит и двигается ближе.       Она наклоняется и едва касается губами следов, целует их почти благоговейно, будто пытается стереть чужую боль. Уэнсдей едва заметно прикусывает губу, стараясь не показать, как странно дрожит от этого жеста её тело. Она позволяет, потому что чуть не потеряла. А потерять Энид — страшнее любого поцелуя.       — Ты глупая, — шепчет она, опуская руку на спину Энид и крепко прижимая её к себе. — Судьба сама выбирает, кому умирать.       Энид морщится, в глазах загорается привычная обида и упрямство, но губы продолжают скользить по синякам, оставляя мягкие поцелуи.       — Никогда больше, — глухо произносит она, пряча лицо в изгибе еë шеи. — Я никому не позволю дотронуться до тебя так. Даже если придётся снова превратиться и остаться волком навсегда. Кто это сделал? — Энид ëрзает на скрипучей кровати и поднимает взгяд к глазам Уэнсдей.       — Вещь… Вернее, — она хмыкает, когда слышит возмущенный топот пальцев по своему письменному столу, — Айзек. Вещь когда-то был его частью.       Энид тяжело вздыхает, несколько раз моргает и сонно потирает лицо ладонью, пытаясь переварить всë услышанное. Уэнсдей не сводит с неë глаз, молчит и рассматривает потрепанную волчицу. Она действительно могла потерять еë этой ночью.       — Со мной что-то не так? — Энид вопросительно вскидывает брови и ведëт плечами, отчего тут же зажмуривается.       — У тебя что-то болит?       Энид лишь тогда понимает, что у неë болит буквально всë тело. Мышцы горят, а где-то на спине, под тканью вязаного цветного свитера, жжëт какая-то царапина. Уэнсдей замечает и понимает всë без слов, немного приподнимается и осторожно скользит ладонью по спине Энид.       У Синклер перед глазами пелена. Киноплëнка из кадров прошедшей ночи, которая Энид совсем не нравится. Лишь один момент заставляет уголки губ дрогнуть — то, как она вернулась в их комнату. Уэнсдей спокойно спала на своей кровати, привычно и пугающе скрестив руки на груди. Энид подошла к кровати осторожно, опустилась на колени и так по-щенячьи ткнулась лбом в еë локоть. Если бы могла — явно бы завыла от ужаса, смешанного с облегчением.       Сейчас же Энид продолжает гладить её шею, будто боится, что следы могут углубиться, стать ранами, которые она не сможет зализать. В её движениях слишком много трепета, слишком много тепла — и это начинает раздражать Уэнсдей.       — Перестань, — тихо бросает она, приподняв подбородок. — Я выгляжу не хуже, чем обычно после завтрака в столовой Невермора.       Энид хмурится, но не отстраняется. Уэнсдей привычно язвит и это радует. Это лучше, чем видеть еë в могиле и почти не слышать сердцебиения.       — Ты не понимаешь… Я могла потерять тебя, — Энид поджимает губы и опускает взгляд на бледные пальцы Уэнсдей.       Уэнсдей чуть приподнимает бровь, взгляд становится тяжелее, но в нём мелькает нечто другое — то, что обычно она не позволяет себе показывать.       — Это я должна была потерять тебя. Ты ведь знала, что можешь остаться волком навсегда. И всё равно выбрала риск.       — Ты моя стая, Уэнсдей. Я не… — Энид срывается на половине фразы и шумно сглатывает, потирая предплечье.       — Послушай.       Энид вздрагивает. Ей кажется, что Уэнсдей вот-вот начнёт её отчитывать, упрекнёт за глупость и безрассудство. Но голос Аддамс другой — низкий, чуть охрипший, с паузами между слов.       — Это… Безумие. Настоящее. Но в этом безумии есть что-то, что восхищает.       Энид не сразу понимает, что именно слышит. Она моргает, пытаясь рассмотреть в её глазах хоть намёк на привычную холодность. Но в них только что-то новое — тихое уважение, выстроенное на тревоге, о которой Уэнсдей не сказала бы вслух ни за что.       — Ты правда восхищаешься мной? — осторожно спрашивает Энид, с надеждой и чуть дрожащей кривой улыбкой.       Уэнсдей откидывается чуть назад, делая вид, что ей всë равно, хотя руки всё так же крепко держат Энид.       — Я восхищаюсь тем, как далеко ты готова зайти ради кого-то. Даже если этот «кто-то» — я, — она делает паузу и добавляет с ледяным спокойствием: — Но в следующий раз подумай хотя бы секунду, прежде чем бросаться в огонь.       Энид фыркает, прижимаясь к её груди, и шепчет:       — Я бы всё равно сделала то же самое. Тем более если это ты.       Уэнсдей закатывает глаза, но её ладонь сама собой скользит в яркие волосы Энид, переплетаясь с мягкими прядями. Она поглаживает их медленно, будто успокаивает не столько волчицу, сколько саму себя. Энид, как щенок, жмëтся ближе, нагло обвивает руками, стискивая покрепче. Она не хочет отпускать Уэнсдей снова — каждый раз это заканчивается чëртовой катастрофой, так что… Почему бы просто не быть рядом?       — Упрямая, неисправимая, глупая… — шепчет Уэнсдей почти неслышно. — И…       — И? — Энид приподнимает голову и улыбается хитро, почти вызывающе.       Уэнсдей снова закатывает глаза. Легонько щëлкает пальцами по лбу Энид и фыркает, когда та тихо смеëтся, снова устраивая свою голову на груди. На возмущения уже нет ни сил, ни желания. Энид неисправима и в этом еë бесспорная сила. И Аддамс уже плевать на свою слабость, плевать на машинальные касания своих пальцев, на вседозволенность в сторону Синклер. Ей плевать на свои маленькие слабости — они теперь не кажутся такими. Может, это вовсе сила?       Слабость одна. И она страшнее всего, о чем Уэнсдей только может думать. Слабость — потерять Энид. Потерять свою «стаю».