Плата

Зинаида была обычной деревенской девчонкой. В семье их было четверо детей. Она самая старшая, первая. После неё сестра младше на четыре года, Алёна, затем погодки братья, Игнат и Игорёк. Зине приходилось за своими младшими приглядывать, иногда даже заменять им мать, кормить, одевать, и ругать тоже, учить. Мать их работала в колхозе, доила на ферме коров в раннее утро и поздно вечером, днём тоже было много работы. Отца забрал алкоголь, когда Зине было десять. Им приходилось нелегко, но все вместе справлялись, в деревне всегда есть еда, всё своё, и есть помощь соседей. Все одна большая семья, можно сказать. Бабушка Зины, Александра, а по-простому Шура, была местной знахаркой. Три их на деревне было. Болезни лечили травками полевыми, кости вправляли, и скот лечили тоже. Обычное дело – народная медицина, знания из уст в уста. Только вот у всех знахарок были свои секреты и особенности. Шуру за спиной звали колдуньей, даже местные косились с недоверием, не все, но большинство: боялись люди. И не зря. Знала Шура много, и знала про всех, знала, кто и когда зубоскалит в её сторону. Разными вещами занималась, кто-то говорил, что тёмными и неправильными. Говорили, что дома хранит дьявольские амулеты и картины, и с ним же — с дьяволом — общается, от него силу берёт. Слухи это всё. Но Зина свою бабушку тоже побаивалась и ходила к ней с неохотой. Однако, помогала баб Шура, и за младшими могла присмотреть, и лечила, от кошмаров в детстве избавляла, объясняла Зине что и как делает, про травы рассказывала. А когда девочке шестнадцать исполнилось, поставила Шура её перед фактом: "Учить тебя буду. Запоминай всё. Умру, дар к тебе перейдёт." Почему именно к Зине? Потому что она старшая дочь своей матери. "Дар" этот переходил через поколение только по женской линии. То есть от бабушки к внучке. И только старшей. Зина охотно взялась всему учиться, и нравилось ей это. Нравилась сама мысль о том, что будет у неё этот "дар". Она, значит, особенная. Зина и так была очень красивая девушка, парням нравилась, ездили к ней "женихи". Но был среди этих женихов один, кто Зине сильно нравился. Из райцентра парень, Захар. Приезжал в их деревню к родственникам своим, к тете с дядей. Шура внучке прямо сказала однажды: "даже не думай о мальчишке том. Не твой он." Будто Зина могла так просто с этим согласиться, когда уже влюблена была. Как это не её он? Её! Самый лучший, умный и красивый, старше был на пять лет, не трогал, ни на что не намекал, защищал только, как брат старший, но говорил одно: "Подрастёшь ещё, скажешь, хочешь ли за меня замуж." Красиво... сказочно. И родители у него приличные были, и матери нравился "зять" будущий. Зина вышла замуж через год после смерти бабушки, в свои двадцать лет. И счастливы были очень. Дом новый строили, своими силами, землю Захар купил в этой же деревне, на ней и строились. И всё хорошо было. С "даром" своим Зинаида справлялась, с кошмарами, пришедшими вместе с этим даром, тоже. Бабушка к Зине во снах всего два раза приходила, говорила ей сухо и ворчливо: "Сказала же я, что не твой он. Худо будет. Худо, внучка." Не верила. Не хотела верить, но чувствовала. И пришлось поверить, когда первый ребёнок умер — девочка, всего через день после своего рождения. Крестить-то не успели, но похоронили под крестом, благословение получили на то у батюшки. Долго забеременеть Зина не могла. Хотя и снился ей ребёнок, светлый, красивый, весёлый, и имя знала. Значит, всё же будет он. Алёша. Год прошёл, другой. Три выкидыша за это время. А Захар пить начал, прикрикивать даже, но руку не поднимал, не такой он был. Не злой. Хотя ему сильно не нравилось, что к Зине народ ходит с болячками своими. — Вот ты их лечишь, на себя всё берёшь, потому и ребёнка выносить не получается. Знала это Зина и сама. Бабушка ей во сне говорила. "Другой с тобой должен быть. И не сейчас. С этим у вас не будет детей, и дар мой сгинет, в землю уйдёт, тьмой всё напитает." А может, уже питал... Не только Алёша Зине являлся во снах. Но и умершие её дети, все кроме первой девочки, потому что она под крестом, как положено было. Ещё два года прошло. Мать Зины умерла, сестра и братья уехали в город учиться, работать, и жить там же собирались. Вообще много людей уехали с деревни, когда колхоз в начале 2000х закрылся. Сгорела ферма, работы меньше стало. В деревне только школа осталась. А мужчины ездили лес рубить, в соседнем селе пилорама была. Лес возили в город, там его уже отправляли на фабрики и на уголь. Захар тоже в лесу работал. Летом и осенью неделями там жил, зимой уже дома, как отпуск, а весной, в пору рождения всего, лес сажали. Хватало на жизнь денег с такой работы. Особенно в деревне, где свой огород есть, мясо своё, и тратиться некуда. Ребёнка-то нет... Зина уже начинала задумываться о бабушкиных словах. Может, Алёша у неё не от Захара будет? Может, не стоит больше вместе жить и мучиться? А они мучились. Пусто дома было. Жутко. Тьмой стены покрылись, пол, потолок. Захар чаще прикладываться к бутылке начал. И мало его вины в том. Страх его одолевал. Страх в собственном доме, построенном собственными руками, и во дворе ему страшно было, и в окна смотреть со двора в дом страшно, и одному быть в доме страшно. С работы приезжал летом, садился на лавку прямо так, грязный, голодный, ждал, когда Зина придёт от очередного своего пациента лежачего. Не мог во двор и в дом без неё ступить. Знала Зина, кто его пугает. И он знал. Чувствовал. От того и пил, и злился. Почти разошлись уже. Осенью Захар часто уезжал в райцентр к матери, там жил больше. И всё же получилось у них вдруг.. Снова Зина ребёнка почувствовала, только сказала об этом мужу, он сразу обратно домой вернулся, не пил, старался держать себя в руках. Но страх не проходил. Решили на время уехать в райцентр, как раз на зиму. Дом со всей этой тьмой пока оставили, скотину из сарая по соседям перевели, кому корову, кому овец. Без проблем их приняли. Всё таки Зине благодарны многие были, как знахарке местной. И не зря зимовать решили в другом месте. Легче было намного. Месяц за месяцем. Весна уже. И лето. Родился мальчик в августе. Алёша. Точно он. Видела его Зина. Видела во снах и ребёнком непоседливым, и красивым юношей, а главное, здоровым, взрослым. Всё с ним будет хорошо. Наверное, не стоило им в дом возвращаться. Да и вообще в деревню. Но Зину тянуло обратно, она настояла на том, чтобы вернуться. Опять едва не поссорились, не разошлись. Уступил Захар, любил сильно и верил. Верил в это: "С Алёшей всё хорошо будет. Вижу я это. Он такой красивый, на меня будет похож взрослым, и на тебя тоже, такой же высокий. И такой же добрый." Верил Захар, что не тронут сына силы тёмные и этот дом проклятый. Бабушка к Зине опять во сне пришла однажды. Сказала о том, что дар пропадёт. И о муже всё то же. "Не твой он." Алёше было полтора года, когда мать его стала вдовой. Умер Захар. Пил тогда уже почти месяц. Ругались очень много, спать уходил в другой дом, к родне своей, Алёшу тоже забирал, с криками, с угрозами. Не хотел Захар в этом доме сына оставлять. С матерью ведьмой и с детьми её мёртвыми. Так он ей и говорил, чем сильно обижал. А потом он повесился в амбаре. Ничего не оставил, ни записки, ни слов, не разговора. Ничего. Только сына. Зина оставаться в этом доме не могла. Собрала вещи и переехала в дом бабушки. Старенький, в конце улицы Лесной. И там ей стало куда спокойнее. Ничего больше не пугало. Стены крепкие добрые вдруг стали. Зина справлялась. Людям помогала, за это ей кто деньги нёс, кто продукты. Да и братья с сестрой иногда приезжали. Только ходили теперь по деревне и за ней про Зину разговоры разные. Ведьма, мужа со свету сжила, довела до греха. Ещё говорили, что приворожила, потому и детей долго завести не могли. А как родился сын, так ворожба раскрылась, Захар запил, уйти хотел, но не мог. С жизнью расстался, ничего больше не видел, никакого другого выхода. Зинаида чувствовала за собой много вины. Но жалеть о своём выборе не могла. У неё же есть сынок. И пусть этот дар сгинет, пусть некому будет передать. Неважно. Никакими тёмными делами Зина не занималась, только лечила, заговоры могла делать, но опять же на здоровье, никого не проклинала, никому не ворожила плохого, хотя и умела, и были старые бабушкины иконы для этого тёмного колдовства. Обратилась к Зине однажды женщина, Ольга. С их же деревни. Сынок у неё заболел сильно, Ярослав. Ну как не помочь? Все с одной деревни, все близкие. Пусть и не все тут Зину любили, гадостей много говорили. Даже эта вот, Ольга, косилась всегда, стороной обходила, не здоровались никогда. Но она сама приезжая была, с райцентра, а муж её из деревни. Сергея Зина хорошо знала, ничего плохого про него сказать не могла, как и он про неё. Пришла же Ольга в слезах, на колени встала. — Можешь сделать что-нибудь, скажи? Вылечи моего мальчика! Любые деньги заплачу! Или не деньги. Всё что нужно дам, только помоги, прошу! Мальчик её был ровесником Лёши, и тоже он у Ольги один, первенец, сыночек. Зина согласилась посмотреть. Но только увидела мальчика, поняла, что мёртв он уже, смерть над ним висит, заберёт, ничего уже не сделать. Не могла прямо сказать о смерти. Сказала Ольге, что ничего не сможет сделать, мол, к настоящим врачам надо. Ольга плакала. Была она у этих врачей. Все сказали, что нечем помочь. — Ты же знаешь что-то ещё, ты же не просто знахарка! Ну попробуй что-нибудь сделать, молю!! Просто попробуй! Тяжело отказывать. Не могла Зина. А потом сон ей приснился странный. Алёша ей снился, а рядом этот мальчик, Ярослав, и оба взрослые, здоровые, улыбались, за руки держались. Друзьями будут хорошими. И Ярослав жив будет. Получится его вылечить. Зина сделала всё, что могла и знала. Обратилась к старым иконкам бабушкиным, читала молитвы над образами святыми, прекрасно зная, что на самом деле под ними облики чудовищные написаны. Одну такую иконку дала Ольге. — Положи под подушку, на которой сынок спит. И травы дам заваривать, пусть пьёт. Всё с ним будет хорошо. Сама только верь в это. Пообещала Зинаида Ольге. Сказала даже, что видит Яра взрослым здоровым, убедила, веру дала. Мальчик выздоравливал. Чудо. Не иначе. Или тёмное колдовство... А на что Зинаиде дар, если она им не могла в полную силу воспользоваться? Пусть даже этим проклятым иконам молилась. Зато спасла ребёнка! Её собственных тьма сколько раз забирала? Пусть хоть одному чужому жизнь даст эта же тьма! Жизнь... Не думала Зинаида, что ей платить придётся. Поздно слишком поняла, что этот "дар" дорого берёт. Зима. Холодная. Мрачная. Заснеженные улицы, узкие тропы, бураны, ветра и кричащие в них духи. — Мама, во дворе у нас кто-то есть... ветер дует. А в нем кто-то есть. За мной смотрит. Унести меня хочет. Страшно мне, мамочка. И Зине страшно было. Мрак вокруг, и не уехать никуда зимой, ждать до весны придётся, пока дороги нормально не откроются. А потом в город можно уехать, к сестре, к Алёне. Та как раз звала в город. "Тут Алёша в школу пойдёт, через год в первый класс. Нечего вам в деревне делать, продай скотину, и приезжайте." Так Зина и решила. Зима кончится, уедут. Сына только просила на глазах всегда быть. — Не ходи один играть на улицу. Только со мной. Просила. А он всё равно уходил, не могла Зина за ним вечно следить, то готовит задумается, то уснёт днём. Сколько раз говорила, сколько раз Алёша обещал, что из дома один не выйдет. Ушёл. Нигде найти не могла, волосы на голове рвала, бегала по улице в одном домашнем платье и валенках, кричала, выла. Горло морозным воздухом раздирала. Добежала Зина до середины их улицы. От этого места отходила тропа на колодец. Куда дальше... вопроса не было. С заснеженного поля, прямо от колодца по тропе поднимался дедушка знакомый, Толя. На их же улице жил, с дочерью, с мужем её. Анатолий и Шуру знал хорошо, и к Зине с добром относился даже после всех этих тёмных событий и смерти Захара. Неважно это... Зина пустыми глазами смотрела на дедушку. На руках его был ребёнок, в знакомой шубке, штанах, в валенках маленьких, и даже в варежках. Их Ольга как-то принесла, сама связала. А потом Зина увидела синее лицо, стеклянные глаза, полностью оледеневшее тело её ребёнка. Крик стоял жуткий, животный, на всю деревню и лес вокруг, и даже в мерзлой земле его было слышно. Только Алёша уже не мог ничего услышать. Мёртв. Мальчик её, сынок, который во снах был взрослым, её Алёша. Умер! Упал в колодец и умер! Сильно женщина кричала, проклинала себя. Себя и дар свой, и бабку свою! Всех! Не помнила, как её увели домой, как сына из рук забирали. И почти не помнила, как молила проклятые иконы сына вернуть, верещала и рыдала над трупом. Не хоронила она его. Гроб пустой в лесу в мерзлой земле закопали. А сынок дома был, в кровати, обложеный иконками. Зина мало топила дома, только чтобы самой немного согреться. Обезумевшая мать.. Она просто хотела вернуть своего ребёнка. Хоть одного. Сколько их у неё забрали. Сколько эта злая шутка может продолжаться. Пусть вернут!!! Пусть вернут его! Ничего же больше у Зины не было. Всё забрали. Всех детей, которые у неё могли быть, и мужа забрали. Ну пусть Алёшу не забирают хоть... Вернули. Или почти вернули. Открыл мальчик глаза, кожа его мягкая стала, живая, губы красные и щеки. "Холодно, мамочка, почему печь не топится?" Походил Алёша на своих сестёр и братьев неродившихся. Такая же тьма от него шла, такой же холод. И видеть их стал, играть с ними. Все они к нему приходили сами, и не только они, много нечисти выползало. Зинаида не пугалась. Её и не могло это напугать. Ей было важно только то, что сынок жив. А разговоры в деревне... плевать, кто что скажет. Через пару лет забудут, сотрётся смерть Алёши из голов этих говорливых. Так и случилось. Дедушка, который Алёшу вытащил из колодца, умом повредился совсем. Дикий стал, нелюдимый, точно помнил всё, но не говорил об этом. А все его бояться стали, будто он в деревне олицетворение зла. Нечисть ведь живые видеть не могли. Только одного видели — Алёшу. А кто-то и не только видел. Кто-то к нему тянулся без конца, сыночек Ольги. Алёша вопросы скоро начал задавать: "Мама, что меня с Ярославом связывает? И почему я такой странный?" Не просто странный. Понимал Лёша, что не совсем живой он. Тьма на Лёшу нападала, на ухо шептала, кричала в спину, науськивала. И Лёша злиться начинал, когда Яра видел. "Моя это жизнь должна быть. Я умер из-за него. Я не такой как все. Я всегда останусь здесь, а может, скоро превращусь в нечисть. Почему я должен страдать один? Хочу забрать своё. Меня ведь даже не спросили, просто взяли и отобрали жизнь!" И жутко ненавидел Лёша Яра. И при том очень любил, другом своим считал...