ВСЕГДА

*** – Скорее бы на море, – закинув руки за голову, расслабленно протянул Волк, – последнее лето. Последнее. Фраза повисла в воздухе Четвертой, тяжёлая и не к месту, как комок грязи на чисто вымытом Македонским полу. Волк и сам будто спохватился, мгновенно смягчив её мечтательным:  – Целый месяц. Целая маленькая жизнь. Не прерывая шнуровку кроссовок, я молча прикрыл глаза, что означало: “Да. Это будет заманчиво. Опять тот трухлявый санаторий. Где пышные заросли, густые непроницаемые ночи с колкими звездами, мелкий песок на дальнем пляже за мысом. Он набьется нам в волосы и рты, будет скрипеть на зубах, налипнет в паху, и мы будем смывать его соленой водой, а прежде — слизывать друг с друга”. – О, да, –  хрипло, с уже знакомой грубоватой нежностью протянул Волк. Слепой повел в мою сторону носом, Лорд шумно подавился чаем, а у Табаки щеки налились краской.   Я хмуро сощурил глаза на ухмыляющегося Волка, молча встал, зацепил полотенце и ушел в зал.  *** Лето жгло крышу. Воздух извивался и вибрировал над блестящей жестью, на которую невозможно было ступить босой ногой. Но мы все равно притащили одеяло, и Волк бросил его на самый солнцепек. Он стянул футболку и разлегся на животе, вытянув руки вперед, так что локти уже свисали с края. А я сел в тень, прислонившись к горячей кирпичной трубе. Тень не спасала. Я забыл воду внизу, в спортзале, когда Волк проскользнул в дверь. Когда его быстрые бесстыжие пальцы и быстрые злые поцелуи вытравили меня с тренировки прямо посреди дня.  Мы пробежали коридор, почти рядом, почти не прячась. Коридор был пустым, иссушенным горячим воздухом из окон, которые во всех спальнях держали на распашку и ночью и днем. Стаи переселились во двор, в шалаши, на деревья, на ящики у баскетбольной площадки. И ели и спали там, не испуганные ни комарами, ни парным, пузырящимся ливнем. Так бывало всегда в начале лета.   Сидя у трубы, наблюдая, как под солнцем пот блестит,  скатывается в ложбинку на его спине, струйками стекает под живот вдоль ребер, я думал:  “Так было всегда. Так должно быть всегда. Пусть так будет всегда”. Снизу доносились выкрики и смех стай, невидимых мне из-за крыши. Гулко стучал по асфальту мяч. Испуганная кем-то Нанетта хлопала крыльями. Передо мной лежала Наружность. Коробки домов, дрожащие в мареве, словно тоже млели от зноя. Сейчас они казались далеким миражом, размытой проекцией, выведенной на синий экран неба. Лишь небо над нами было настоящим, мощным и глубоким, как море.  Волк уткнувшись подбородком в локти и почти свесив голову с крыши, наблюдал за кем-то внизу.  Кожа его спины лоснилась, влажная и золотисто-коричневая, как срез черного винограда.  У меня внутри вдруг сжалось в холодный, твёрдый комок: «Последнее лето». Почему именно так? Я поднялся и прошел свои пять обжигающих шагов по жестяным листам, ослепительным, словно поверхность солнца. Я сжал губы, чтобы не зашипеть. Он сделал вид, что не замечает моего наступления, слишком увлеченный разглядыванием двора. Я положил ладони на одеяло по бокам от его бедер, навис над ним, словно в привычной планке.  Он пошевелил ногой – то ли «отстань», то ли «продолжай». А может, и то и другое одновременно.  Я склонился, шумно и медленно вдохнул запах его пота у поясницы, выгоревшие волоски на его спине вздыбились как микроскопическая трава. Он выгнул спину, прижимаясь лопатками к моему лбу и тихо зарычал. Я провел языком вверх вдоль его позвоночника до свежей царапины на плече. На вкус Волк был сладковато-соленым, развратным, “сволочь-поимей-меня-сейчас” каким.  Я лег на него, прижимая к твердой поверхности крыши весь этот липкий зной, наш жар, сносящую башку похоть. Прямо тут на краю. Он попробовал вывернуться, скользнув мокрой кожей по моей майке, и я прижал чуть сильнее, прикусил  плечо – “Только посмей дернуться” . Он затих, на время. Я знал, он еще отомстит мне за эту грубость, за мое принуждение и власть. Продолжая прижимать его, уже задыхаясь, я рванул за шлевки его шорт. Грубо. Я хотел, чтобы он отомстил.  Старая джинса затрещала, не желая слезать с потных косточек, и тогда он вырвался из-под моего захвата, приподнялся, расстегивая пуговицу, помогая мне. Я  придавил его шею к одеялу. Он повернул голову, посмотрел в мое лицо, довольно оскалился и сделал вид, что подчинился. Это была наша игра. Я уперся напрягшимся до боли стояком в его бедра над спущенными шортами. Во дворе внизу громко крикнули, раздался стук отбиваемого от ладони мяча.  Волк тягуче застонал и прохрипел что-то мне в предплечье. Я, рванув молнию ширинки, вошел в него, туго забиваясь между его бедер. Он выгнулся, всхлипув, схватился пальцами за жестяной край крыши и тут же отдернул, обжегшись.  Я завёл ладонь под его грудь, приподнимая, оттаскивая от края, скрывая его измененное желанием лицо от чужих глаз, от всего мира. От будущего. От того, что неумолимо надвигалось и о чём я лишь смутно догадывался нутром. Он был горячим, настоящим. Его пульс стучал в мои пальцы, тяжело вздымалась грудь. Я чувствовал, как перетекают его поджарые мышцы. И вместе с тем – ощущал страшную, леденящую пустоту под нами. Будто не было никакой крыши, лета, осени, нового учебного года, будто он уже ускользал, растворялся в этом мареве, в зное, в синеве неба. – Держись, – прошептал я ему в самое ухо, вжимаясь в него ещё глубже, ещё отчаяннее, пытаясь удержать его здесь, в этом моменте, на этой раскалённой вершине. – Держись за меня. Я повел руку по его напряженному животу, ниже – к основанию паха.  Он припечатал мою ладонь к себе, яростно и грубо, как делал всегда и опустил лицо, затравленно дыша.  Позвонки на его шее выступали под блестящей от пота кожей. Я медленно облизал каждый. Я был в нем, и все во мне пульсировало, отдаваясь глубокими волнами дрожи. Я почти кончил подбираясь к своему пределу, но ждал, когда он попросит, чтобы я начал двигаться. Я манипулировал им.  Он запрокинул голову, проходясь макушкой по моему плечу, изжаренный солнцем насквозь, тугой и гибкий. Но это не помогло.  Я пригасил взгляд веками, сжал челюсти и губы.  – Идиот, –  он то ли смеялся, то ли злился, – ты извел меня, трахни уже по настоящему.  Его голос снова стал привычно-едким, но в нем проскальзывала какая-то лихорадочная поспешность, будто он боялся, что я передумаю. Будто времени и правда оставалось в обрез. Я вбился в него несколько раз, как можно сильнее и глубже. Он вскрикнул и смял одеяло побелевшими пальцами, плотно придвигаясь ягодицами к моему животу.  Потом его тело напряглось, сжалось вокруг меня. В глазах на мгновение потемнело, то ли от нашего безумия, то ли от палящего ливня, окатывающего сверху наши тела. И мы рухнули вместе в тишину, раздавленные солнцем и собственным бессилием. Он скатился на бок из под меня, свернулся и я оттащил его прямо на одеяле в тень. В лучах — помехами на экране неба — взметнулось облачко пыли. Но вместо благодарности он колко и коротко зыркнул. –  Поясница...  Ты тяжелый как танк. Я знал, мы оба знали, ему нужно быть подо мной, пусть на минуты, но сдаваться, снимать свои тяжелые доспехи.  Я только молча приподнял бровь. – Жестокий ты, Чёрный, – беззлобно рассмеялся он. – Раздавил же, совсем не жалеешь. – А тебя не удержишь, – неожиданно для себя выдохнул я, и тут же стиснул зубы. Слишком прямо.  Он замолчал на секунду, поднял взгляд, сосредоточенный и тяжелый. Я узнал в нем этот темный звериный огонь.  – Скоро все будет иначе, тебе… – его голос сорвался в теплую ноту,  – тебе не придется меня держать. Не нужно будет ни тайных схем, ни химии.  Он потянулся, и на его лице на мгновение появилось выражение странного, почти детского облегчения, я почувствовал печенкой – отпустила спина. Это было хорошо – внезапные улучшения, которые не могли объяснить врачи.  “Как по волшебству” - растерянно сказал Янус. И я бы радовался. Волк почти слез со своих химических колес, с весны ходил чистый. Но почему-то мне не нравилось это волшебство. Казалось, облегчение заманит Волка, как блуждающий огонек, в темные  топи, откуда он уже не сможет вернуться. Никогда.  Я чувствовал это. Как уже давно чувствовал его. Он задумал что-то страшное. Что-то непоправимое. – Волк, – хрипло начал я. – М-м? – он приоткрыл желтый глаз, снова ленивый и довольный. Но слова застряли у меня в горле. Что я мог сказать? «Не делай этого»? «Остановись»? Он бы только рассмеялся мне в лицо. Он шёл к своей цели, и ничто – ни наша связь, ни тем более это «последнее лето» – не могло его остановить. Вместо этого я протянул руку и провёл пальцами по его мокрому виску. Он смежил веки снова. Разрешая. Подставляя щеку моей ладони.  Я просто смотрел на него. Как он прикусывает губы, нижнюю – с чуть выпуклой молнией шрама. Как на острые скулы ложатся тени его ресниц. На миг показалось, что он улыбнется – спокойно, без своей обычной напряжённой бдительности. “Пусть так будет всегда” сказал я про себя, глотая комок в горле. Он сделал вид, что не услышал.  Солнце пекло немилосердно. Где-то внизу смеялись. Предстояла поездка на море, лето –  целая маленькая жизнь