Я не пишу её. Я её воссоздаю.
И это хреново.
Искусство должно
преображать реальность.
Искусство должно отражать
видение мира автора.
Сложные эмоции автора.
Личные переживания автора.
Для этого есть художественные средства.
Цвет. Колорит. Мазок. Линия. Пятно. Цветовой контраст. Световой контраст. Форма. Композиция. Фактура.
Но я не пытаюсь создать художественный образ.
Я пытаюсь
изобразить реальность. Максимально точно.
Так художники не поступают.
Так поступают психи, окончательно слетевшие с катушек.
Итак. Я снова вернулся к исходной точке. В жизнь «до встречи с той самой».
Она насильно вернула меня к исходной точке.
Кого я обманываю?
Стало гораздо больнее.
Гораздо. Гораздо. Гораздо.
Если повторить любое слово около ста раз, то оно потеряет всякий смысл.
Может, попробовать поступить так с её именем?
Нет. Его я больше не произнесу.
Ни шёпотом. Ни криком. Ни про себя.
Никогда.
Дурак. Может хватит давать себе обещания, которые никогда не сможешь выполнить?
Хотя в своей голове я могу делать всё, что захочу.
Она смотрит на меня. Как живая. Надо лишь взмахнуть рукой и шагнуть в эту бездну.
Глубокую.
Чёрную.
Бездну.
Невольно вспомнил картину, которую нарисовал много лет назад, будучи
глупым влюблённым школьником.
Тогда моя картина была другой.
Она была далёкой. Недосягаемой.
Холодной снаружи. Бурлящий внутри.
Со смычком в руке.
С косичками на голове.
Внутри неё жила музыка.
И подростковая дурь.
Мне казалось, что я вижу её. Настоящую.
Но я был уверен, что мне никогда не удастся познать
её.
По-настоящему.
Но я познал. Как мне казалось.
Чёрт.
И ведь даже сейчас.
Находясь на грани.
Зная, чем всё закончится.
Я бы повторил всё снова. Не раздумывая.
Жаль только, что никто мне такой повтор не предложит.
Воспоминания.
Яркие. Потому что чёрный слишком слепит.
Обжигающие. Потому что холод часто оставляет ожоги.
Счастливые. Потому что. Потому…
Я не страдал. Я никогда не страдал с ней. Только без неё.
Сначала меня все считали сумасшедшим.
И проблема была не в том, что я в неё влюбился. Это было даже ожидаемо. Я же художник. В жизни многих художников была странная, недоступная, великая, всепоглощающая любовь.
И многие считали, что она — моя идеальная муза.
В муках любви я обязательно должен был создать нечто… сносное.
Но когда наша странная связь стала походить на отношения, многие стали беспокоиться. За меня.
Все были уверены, что она раздробит мою душу и даже не обратит на это должного внимания.
Все ошибались. Все были правы.
Удивительно, но в наших отношениях более
чувствительным был вовсе не я.
У неё действительно было хрупкое сердце.
Она и прятала его под толстым слоем безразличия, потому что знала, насколько оно хрупкое.
На протяжении всех этих лет я убеждался снова и снова.
Но, видимо, все мои выводы были ошибочны.
Всё началось с искусства.
Мы начали переписываться на каникулах. Никому из нас, кажется, не хотелось вспоминать неприятные события, которые произошли в школе.
Предпочитали говорить о чём-то нейтральном.
О том, что нас связывало. Было общим.
А общее у нас было.
Мы обсуждали живопись.
«Сатурн, пожирающий своего сына», Франциско де Гойя.
Мы обсуждали книги.
«Франкенштейн, или Современный Прометей», Мери Шелли.
Мы обсуждали кино.
«Ребёнок Розмари», Роман Полански.
Музыку мы тогда не обсуждали.
Потому что музыка вряд ли нуждается в обсуждении.
Зато потом мы часто слушали её. Вместе.
Потом мы стали обсуждать истории реальных преступлений. True crime.
Тед Банди. Кэндимен. Эд Гейн. Гертруда Банишевски. Тереза Норр. Элизабет Шорт.
Она любила не страх. Она любила не ужас.
Она любила смотреть на
обнажённые души.
Искалеченные. Поломанные. Не имеющие ни малейшей возможности скрыться за маской.
Ведь сил скрываться уже нет.
Потому что ты жертва, которой вот-вот перережут горло.
Потому что ты чудовище, которое вот-вот перережет горло.
Чудовище, которое тоже когда-то было жертвой.
И всему миру было на это плевать.
Поэтому мир задолжал маньяку парочку успокоительных таблеток в виде несчастных жертв.
Обнажённые психотравмы явно приводили её в экстаз.
Увидев меня сейчас, она бы, наверное, кончила.
Она всегда знала, что чудовища не появляются из ниоткуда.
Мы создаём их сами.
Кажется, сейчас я создаю своё.
Ей нравилось смотреть на правду. Её нравилось узнавать правду. Ей нравилось всё настоящее.
Настоящий труп.
Настоящая кровь.
Настоящее сердце.
Настоящие чувства.
Она очень любила правду. Но видела слишком много лжи. Прежде всего — в самой себе.
В школе она встретила меня почти с радостью. По крайней мере, мне на секундочку показалось, что уголочек её рта слегка дёрнулся при виде меня.
Мы стали сближаться.
Я действительно стал её другом.
Она перестала видеть во мне
Тайлера Монстра.
Мы стали много времени проводить вместе.
Часто — в полной тишине.
Сначала она просто приходила ко мне в мастерскую читать книги, потому что Энид любила слушать «ухокровоточащую» музыку.
Кажется, в этот момент я полюбил шелест перелистываемых страниц.
Потом Энид начала часто приводить к ним в комнату своих новых когтисто-пушистых товарищей.
Тогда я полюбил звук печатающий машинки, которая не по своей воли переехала на маленький столик в моей мастерской.
Сначала я стеснялся её. Потом стеснение пропало.
Потом моя мастерская стала превращаться в отдельный мир, который принадлежал лишь нам двоим. Поровну.
Мастерская стала нашей.
Она приносила мне еду, когда я не приходил пообедать.
Мыла мои кисточки.
И никакой не ждала никакой благодарности.
Однажды даже она принесла мне мой свитер, потому что к вечеру сильно похолодало, а я самого утра торчал в мастерской.
Не то, чтобы мне была по нраву мысль о том, что она рылась в моих вещах. Но за это я уж её простил. Потому что её нельзя было не простить.
Она уже и так перерыла мне всю душу.
Долгое время я боялся переходить границу. Я влюблялся в неё с каждым днём всё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже невозможно.
Банально до тошноты.
Но я так боялся разрушить наш неустойчивый мир, что решился довольствоваться тем, что имею.
А имел я действительно не мало.
Я имел возможность смотреть на неё, когда она занималась своими делами.
Читала. Писала. Изучала. Препарировала.
Я имел возможность спорить с ней, не боясь при этом, что она раздолбит мою голову молотком.
Я имел возможность приносить ей четверной эспрессо.
Ходить с ней под одним зонтиком.
И объяснять французский, который она знала значительно хуже итальянского.
Но однажды наш мир слегка пошатнулся.
Она захотела поговорить со мной о Тайлере.
Наверное, это был первый раз, когда она решила поговорить о чём-то действительно сокровенном. И я не мог ей отказать.
Хоть и было паршиво.
Мы говорили о Тайлере. О Бьянке. Об отношениях. О чувствах.
Вполне обычные подростковые разговоры двух изгоев.
Мы долго общались. Дольше, чем когда-либо.
Потом мы долго молчали. Вообще, находясь вместе, мы чаще молчали, чем говорили.
Но обычно при этом мы занимались какими-то делами.
А тут мы просто молчали.
Стояли рядом, облокотившись на стол.
Почти касаясь друг друга плечами.
Тишина.
Приглушённый свет.
Периодическое поскрипывание половиц.
И её дыхание, казавшееся слишком уж
живым.
Неожиданно она прервала молчание.
Сказала, что с Тайлером чувствовала себя спокойно. Комфортно. И это ощущение как будто бы даже не ушло после того, как она узнала правду.
Сказала шёпотом.
Будто бы ей стыдно за это.
Потом она повернула голову в мою сторону.
«А тебя я боялась».
Я повернулся, немного нахмурившись.
«Но сейчас же не боишься?»
Пауза затянулась.
Я непозволительно долго смотрел ей прямо в глаза.
«Боюсь. Но мне нравится этот страх».
В этот момент в нашем слегка пошатнувшимся мире что-то изменилось. Как будто бы кто-то подсыпал детальки lego, которых в изначальном комплекте не было.
Разговоры стали откровеннее.
Семьи. Отцы. Матери. Братья. Сёстры. Друзья. Враги. И просто бесячие люди.
Пришло время обнажать психотравмы.
Появились прикосновения. Сначала едва заметные.
Локти соприкасались на уроке.
Плечи соприкасались в мастерской.
Когда отец не приехал на очередные родительские выходные, она даже слегка погладила меня по спине.
И я верил, что дело не в том, что она просто делает одолжение своему излишне чувствительному другу. Ей самой отчасти хотелось этой близости, которая делала её невероятно уязвимой. И настоящей.
Конечно, я хотел большего.
И мне было за это стыдно.
Я был почти уверен, что стал самым близким человеком для неё.
Но мне было этого мало.
Человеку всегда всего мало.
Я пытался засунуть свои неправильные чувства куда подальше.
Но чем больше мы проводили времени вместе, тем сложнее мне становилось.
Что-то жаждало вырваться из меня.
Что-то разрывало кожу.
Чем ближе мы становились, тем недоступнее она мне казалась.
Она была просто недосягаемой.
Мне казалось, что я пытаюсь оскорбить своей наивной любовью великое произведение искусства.
Иногда я думал о Тайлере. О ней и о Тайлере. О том, что он смог пригласить её на свидание, смог заполучить поцелуй… Почему же я так не могу? Ведь, по сути, она простая девчонка-изгой, с которой я сижу за одной партой, с которой я делаю домашку, с которой я хожу в город, с которой я переписываюсь по смартфону
втайне от вездесущей Энид.
Конечно, я с ней делаю ещё кучу других вещей, которые я бы никогда не делал ни с одним другим человеком… Вот именно. Она
человек.
И если я перейду невидимую черту, то земля не разверзнется.
Она просто может меня оттолкнуть. Или убить.
Или перестать со мной общаться.
Этого я и боялся больше всего. Я чувствовал, что я ей нужен. Но я также понимал, что, скорее всего, она без меня… проживёт.
А вот я без неё… Вряд ли.
Она прибила меня к себе. Наглухо. Намертво.
Она подарила мне целую вселенную, жизнь вне которой я себе не представлял.
И не представляю сейчас. Из-за этого и подыхаю.
Однажды случился вечер. Это был выпускной год.
Мы засиделись в мастерской. Пора было возвращаться в школу.
Но она особо не торопилась.
Оказалось, что Энид решила устроить романтический вечер своему парню, Бруно. Этот романтический вечер должен был перерасти в романтическую ночь.
Она уступила им их шикарную комнату. Поступила
как хорошая подруга.
«Главное, чтобы Энид не стала на утро делиться всеми подробностями своей первой ночи. Я и так не раз наблюдала за тем, как совокупляются собаки. Пусть она лучше сразу размозжит мою голову о стену».
Она решила переночевать в мастерской.
Я решил остаться с ней.
Или нечто внутри меня решило остаться с ней.
Нечто совершенно неразумное.
Она уткнулась в книгу.
Только она могла читать с таким маниакальном интересом.
Она вчитывалась в каждую строчку, боясь упустить что-то важное.
Её память фиксировала всё необходимое.
Её руки аккуратно перелистывали страницы.
Старая лампа освещала её лицо.
Она резко повернулась.
— Почему ты так на меня смотришь?
Я молчал. Потому что не знал, что ответить.
— Я… ничего. Прости.
Она внимательно на меня посмотрела. Словно сканировала.
Я думал, что она и дальше продолжит чтение. Но книга была отложена.
Она встала.
—
Хочу выйти на улицу. Подышать.
— Сейчас уже слишком поздно. Не боишься напугать туристов, которые устроили лагерь на поляне?
— Отличная идея. Спасибо, что подсказал.
— Эй, я серьёзно. Уже правда слишком поздно. Тем более, что, кажется, начинается дождь.
Ветер действительно усилился. Капли дождя стали биться о крышу.
— Это же просто идеальная погода для прогулки.
Какая же она упрямая.
Громыхнула молния.
Она уже собиралась открыть дверь, но я её остановил, слегка тронув за плечо.
Она повернулась ко мне. Мы находились в тёмной части комнаты. И я почти не видел её лица.
Тут её голова резко дёрнулась.
У неё было видение.
Я видел её приступы много раз, но тогда всё было по-другому. Она долго не могла прийти в себя.
Я усадил её обратно в кресло. А сам сел перед ней на колени.
Она смотрела в одну точку. Не реагировала, когда я звал её по имени.
И, кажется, мёрзла.
Мне пришлось накрыть её пледом.
Держал её за плечи, пытаясь вернуть в реальность.
Казалось, что прошла целая вечность.
Но её глаза всё-таки сфокусировались на моих.
— Всё хорошо.
— Чёрт. Я так испугался за тебя!
Под влиянием нахлынувших чувств, я приобнял её.
Она буквально скользнула с кресла в мои объятия.
— Что ты увидела?
Она молчала.
— Ладно. Не говори.
Мы ещё сидели так примерно половину вечности.
Она не вырывалась из моих объятий.
А мне совсем не хотелось её отпускать.
С одной стороны, я действительно за неё до жути испугался.
С другой стороны, я чувствовал себя придурком, который пользуется ситуацией для того, чтобы насладиться близостью любимой девушки.
После видение она стало совсем другой.
Её тело будто обмякло.
Не было привычной прямой спины.
Она была такой… хрупкой.
Хрупкой. Юной.
И даже будто бы испуганной.
Я с усилием оторвал её от себя.
— Ты увидела чью-то смерть?
— Если бы я увидела чью-то смерть, то обрадовалась бы.
— Да. Логично.
Я не понял, как это произошло, но её обжигающе холодные губы накрыли мои.
Это было невероятно
нежно.
Невероятно
искренне.
Невероятно
правильно.
Уверен, что смерть, приходящая за умирающим, целует именно так.
До сих пор не знаю, что она увидела в ту ночь. Конечно, я догадывался, что это видение связано с нами.
Но я был уверен, что если она за все эти годы ни разу не посчитала нужным упомянуть то видение, то бояться нечего.
Возможно, я ошибался.
Во всём.
