Под светом фонаря

      — Ким, ты закончил с отчетами?       Хонджун тихо вздыхает и вымученно закатывает глаза. У него не восемь рук, чтобы доделывать все и сразу в кратчайшие сроки. Правда, сказать начальнику так нельзя — останется без полугодовой премии — поэтому Хонджун просто выдавливает улыбку:       — Я на финишной прямой.       — Так ускорься, — начальник же смотрит с укором и вскоре уходит.       Хонджун провожает его недовольным взглядом, вдобавок хочется и язык показать, но ему почти тридцатник и вокруг сидят куча людей. Будет весьма странно выглядеть, поэтому он снова возвращается к недоделанным отчетам, ждущим на мониторе.       Послеобеденное время всегда тянется дольше первой половины дня, но он стоически выдерживает оставшиеся часы, и, как только стрелка на часах касается нужной цифры, закрывает все вкладки, собирает вещи в сумку и уходит из офиса.       На улице первым делом глубоко вдыхает холодный воздух. Ноябрь в Сеуле всегда пах по-особенному: мокрыми листьями, пылью от дороги и чуть сладковатым дымком из уличных лавок, которые уже сворачивались к столь позднему часу.       Неподалеку еще доносится запах жареных каштанов и ттокпокки, но и эти последние огоньки скоро погаснут, уступая место тишине.       Идя по асфальту, где ряды одинаковых офисных зданий сменяются переулками: где фонари бросают жёлтый свет на мокрый асфальт, и в отражение блестят красочно огненные листья. Небо темное, затянутое облаками, а ветер подгоняет под спину, унося за собой мусор.       Сеул никогда не бывает полностью молчаливым, но в вечернее время шум метро и проезжающих машин будто растворяется в атмосфере, оставляя ощущение пустоты и мимолетного спокойствия. Хонджун ловит себя на том, что чувствует одиночество, словно весь город наблюдает за ним через стеклянные фасады и окна и посмеивается над его никчемностью.       Забывшись в сером самобичевание, он слышит странный шум — где-то неподалеку, из-под решетки канализации. Сначала кажется, что это вода, текущая по трубам, но потом внезапно доносится глухой плеск. Что-то большое движется вверх. Хонджун с опаской замедляет шаг, бросает взгляд на решетку — на миг чудится, что из глубины смотрят два глаза. Хонджун резко отворачивается, решая, что это глупости и фантазии воспаленного мозга, и идет дальше.       Только звук повторяется: низкое рычание, перемешанное с металлическим лязгом. Из канализации поднимается влажный, затхлый запах. Решетка вздрагивает, будто ее толкают снизу. Хонджун останавливается, сердце бешено ухает в груди. Через секунду изнутри высовывается рука: длинные пальцы с острыми когтями, слишком нереальные для человека, но слишком реальны, чтобы быть горячечной иллюзией.       Силуэт, покрытый плотной дымкой, поднимается из-под земли, опираясь на руки. Издалека Хонджуну кажется, что нечто с человеческий рост. Вокруг, как назло, нет ни единого фонаря, который бы осветил фигуру напротив. Хонджун щурится, пытаясь рассмотреть не понять что, вылезшее из вонючей канализации, где обычно течет дерьмо вперемешку с затхлой водой.       Нечто начинает чихать, словно человек, и… оно таковым и оказывается, стоит дымке рассеяться. Часть иссиня-черных волос длиною ниже плеч, небрежно собрана в низкий пучок, пока остальная — струится по плечам вниз. Хонджун сглатывает нахлынувший страх и смотрит в чужие красные глаза, которые словно налиты кровью.       Он невольно отходит назад, но нога ступает на кучку листьев: шорох получается слишком громким. Существо резко начинает двигаться к бедному Хонджуну.       Яркие глаза встречаются с его перепуганным взглядом. Внутри все холодеет. Инстинкт самосохранения вопит «беги, дурак», но ноги будто прирастают к асфальту намертво.       Нечто медленно делает шаг вперед. Листья под его когтистыми ногами хрустят, в воздухе раздается низкий вздох, от которого подрагивают колени. Еще шаг — и оно стоит совсем близко.       Хонджун делает отчаянный рывок в сторону, почти падает, но успевает удержаться на своих двоих. Бросается в переулок, оглядываясь через плечо: существо не гонится за ним, только стоит под фонарем, слегка склонив голову набок, будто разглядывает и явно осуждает, что понятно по поджатым губам и хмурому выражению лица. Оно издает странный звук — не какой-то рык, а будто сдавленный вполне человеческий стон. Хонджун останавливается на секунду, сердце колотится уже в горле. Существо резко разворачивается, спрыгивает обратно в темноту канализации, а решетка с лязгом захлопывается следом.       На улице снова слышен один ветер и шелест осенних листьев на понурых деревьях.       Хонджун еще долго стоит посреди пустого переулка, пытаясь убедить себя, что это просто галлюцинация. Но пятно на рукаве пальто — след от грязи — слишком настоящее.       Следующие несколько дней Хонджун возвращался домой заведомо другой дорогой. По-ребячески предполагать, что из одинокой канализации снова может кто-то выползти, но он уверял себя, что лучше избегать тот путь всеми возможными способами.       К сожалению, встречи не удалось избежать. Хонджуну приходиться идти домой именно этим путем одной пятницей после корпоративной пьянки. Когда коллеги докурив, расходятся своими дорогами: кто-то ныряет в такси, а кто-то — идет до станции метро.       Хонджун смотрит в небо и вдыхает студеный воздух. Из-за чего горло начинает першить и он прекращает беспонтовые попытки в осеннюю эстетику. Ей-богу, не хватает сигареты с шоколадным вкусом для полной атмосферы.       Замерев перед поворотом, Хонджун раздумывает последний раз: не вызвать ли такси, но все-таки берет яйца в кулак. Тот самый переулок узкий, темный и вонючий, откуда ещё недавно слышалось копошение в канализации и чужие невесомые шаги. Сердце сразу делает неприятный кульбит и отзывается тошнотой во рту.       Уже собравшись повернуть обратно, краем глаза Хонджун ловит движение. На лавке, почти растворяясь в тени фонаря, сидит парень. Длинные ноги вытянуты вперед, а руки сцеплены на коленях. Вид у него такой, будто он ждет кого-то со смертельной скукой на лице.       Незнакомец поднимает голову. Черные волосы блестят в свете фонаря, а губы трогает улыбка — слишком хищная, чтобы быть дружелюбной.       — Чего ты тогда так перепугался? — голос звучит лениво, будто тот спрашивает о пустяке. — Разве я сделал что-то, что напугало тебя?       Хонджун весь холодеет, а в горле пересыхает. Ага, это он, тот самый из канализации.       — А нефиг так пугать. Надеюсь, в тот день ты грохнулся в канализацию успешно, — Хонджун передергивает плечами.       Незнакомец начинает неистово смеяться, чуть ли не сползая с лавки. Он прикрывает в процессе рот длинными пальцами, на которых такие же, как и на ногах, острые ногти. Хонджун сглатывает и машинально проверяет, застегнута ли сумка на плече. Почему-то это дает крохотное чувство безопасности, хотя толку от ноутбука или пачки отчетов в драке будет катастрофично мало.       Существо чуть наклоняет голову в бок, словно смотрит на смешного зверька.       — Интересный же ты человек, — вздыхает он и встает с насиженного места.       Когда незнакомец встает, то Хонджуну дается рассмотреть его полностью. Одежда выглядит так, будто ее выткали не из шелка, а из самой ночи. Черные складки ложатся тяжелым плащом, и лишь редкие проблески алого мелькают в глубине ткани, как отблески углей под осевшим пеплом. Кажется, стоит протянуть руку — и обожжешься. Широкие рукава спадают до земли, скрывая движения, словно он может исчезнуть в этих тенях. Узел на груди затянут красной лентой, тугой, как печать, удерживающая что-то опасное внутри.       В этом ханбоке меньше от человека и больше от проклятия: каждое колебание ткани напоминает вздох ветра из преисподней. Незнакомец — не человек. Это становится Хонджуну понятно по устрашающей ауре, которая словно сковывает все тело и не дает двинуться ни на миллиметр.       — С чего так решил? — вопрошает Хонджун.       — В прошлые разы, когда я вылезал наружу, то люди меня не видели.       Хонджун смотрит на него с прищуром, явно о чем-то раздумывая, а потом, без каких-либо обиняков выдает:       — По Сеулу таких торчков хоть отбавляй. Трястись так из-за каждого — нервов не наберешься.       Незнакомец в ответ приподнимает удивленно брови.       — Я, кстати, Сонхва. Слово «торчок» впервые слышу.       Хонджун пробует чужое имя на языке. Даже от него веет прохладой и ужасом. Правда в ответ Хонджун слабо улыбается и зачем-то представляется по имени тоже:       — Эм, я Хонджун.       Он смотрит под ноги, а в глаза вновь бросаются острые ногти на ногах. Даже фрики так не парятся, разгуливая по гетто. Хонджун осторожно поднимает глаза и его встречают чужие напротив. Глаза названного Сонхва будто тянут в глубину алого цвета. За сколько же тысяч вон тот ухватил подобные линзы?       — Твою мать… — выдыхает Хонджун. — Это… что, прикол какой-то?       Сонхва двигается слишком легко, почти скользя, и почему-то это раздражает сильнее, чем пугает.       — Вовсе нет, — тихо отвечает он. — Просто я предпочитаю честность. Днём — волосатое существо. Ночью — человеческий облик. Ну, почти человеческий.       Он делает шаг ближе, и фонарь освещает лицо полностью. Четкие линии скул, тень от длинных пушистых ресниц на щеках и взгляд — слишком пронзительный, внимательный, как будто тот видит Хонджуна насквозь.       — Так что, — уголки губ приподнимаются в насмешливой улыбке, — всё ещё боишься?       — Боюсь? — Хонджун коротко хмыкает, хотя смех получается весьма натянутым. — Я скорее раздражен. Знаешь, не каждый день по пути домой на тебя кидаются твари из канализации.       — Твари… — повторяет Сонхва, прищурившись. — Это обидно.       Он снова садится на лавку, закидывает вальяжно ногу на ногу и облокачивается о спинку, словно это была не встреча в темном переулке, а свидание на модной итальянской террасе.       — Ты не похож на того, кто так уж испугался, — продолжает Сонхва. — Бежал, да. Но не визжал, как глупые девчонка. Даже материться перестал довольно быстро. Удивительно.       — Спасибо за комплимент, — говорит Хонджун. — Может, еще диплом за это вручишь?       — Диплом?.. — Сонхва усмехается. — У тебя язык острый, это мне нравится. Но, честно говоря, мне больше любопытно другое.       Он наклоняется вперед, и в свете фонаря снова сверкают острые ногти.       — Почему ты меня видишь.       Хонджун смаргивает пелену с глаз.       — В смысле?       — Люди просто проходят мимо. Их глаза скользят, и они ничего не замечают. Ни меня, ни запаха. — голос становится ниже, звуча почти шепотом. — А ты — видишь.       Секунду они смотрят друг на друга. Осень вдруг кажется чересчур тихой: ни машин, ни шагов, только слабый шелест листвы под подошвой.       — Может, у меня галлюцинации.       — Я бы позавидовал такой красивой галлюцинации. — Сонхва медленно поднимает руку и оставляет царапину на спинке лавки. Материал жалобно скрипит, а на блеклом свету остаются глубокие борозды.       У Хонджуна пересыхает во рту.       — Кто ты такой?       На это Сонхва довольно улыбается, будто только и ждал этого вопроса.       — Сонхва, — отвечает он спокойно. — Демон. А днем… — уголки губ снова изгибаются в кривой усмешке. — Днем ты бы меня точно не захотел встретить.       В тот вечер Хонджун плавно перешел к тому, что ему позарез надо домой кормить кошку. На самом деле, ему просто необходимо время, чтобы переварить события минувшего вечера. Крыша совсем едет, раз ему чудятся всякие демоны, обращавшиеся днем в мокрых выдр.       Но образ Сонхва слишком четкий и ясный под закрытыми веками. Хонджун помнит каждую черту лица, ниспадающие волосы и шикарное одеяние. Этот демон не может быть горячечной фантазией в период закрытия месяца.       К удивлению, Хонджун ждет следующей встречи, что-то манит вновь встретиться с Сонхва.       Сегодня день пасмурный, а небо затянуто густыми облаками. Он этому рад. В такую погоду начальство не гонит по поручениям, значит можно спокойно перекусить и вернуться в офис после обеденного перерыва (даже слегка задержавшись). Хонджун направляется к набережной Чхонгечхона, жуя в процессе пресную булку и думая только о том, как не уснуть после обеда за рабочим местом. В глаза будто песка сыпанули, не пожалев ни единой песчинки.       Мысли всё ещё вязнут в песке усталости, когда что-то привлекает внимание на воде. Там впереди, на камнях посреди воды, что-то бросается в глаза. Хонджун сначала думает, что это бурундук, ну, мало ли, зверье порой пробирается даже в центр города. Но пушистый поднимает морду, и у Хонджуна холодеет внутри: глаза светятся красным.       Это он.       Выдра неожиданно ныряет обратно в воду, что только длинный хвост и видать. Хонджун облегченно выдыхает, но тут под мостом раздается хриплое хихиканье — настолько человеческое, что он невольно вскакивает на месте, как будто только что услышал, что бухгалтерия вдруг объявила внеплановый аудит.       Он смахивает крошки с пальто и понимает, что уже проглотил половину булки так криво, что та застревает поперек горла. И, как назло, в это же мгновение с ноги слетает еще один крошечный кусочек и падает прямо в воду, где выдра только-только исчезла. Хонджун смотрит на ребристую поверхность воды и тихо ворчит:       — Черт, теперь я кормлю подводную тварь и противного демона в одном лице. Жизнь, я просил иных перемен.       Хонджун сидит на пустой остановке. Ночь уже давно опустилась: фонари светят тускло, ветер гоняет по асфальту сухие листья. Он нервно постукивает ногтем указательного пальца по пластиковой лавке, когда из тени выходит Сонхва — уже человек, в своем пугающе чужом, но при этом красивом облике.       — Ты забавно бежал, — начинает он, лениво ухмыляясь. — Никогда не думал, что такой храбрец боится пушистых зверушек.       Хонджун хмурится, но быстро сдается:       — Откуда мне было знать, что это ты? Для меня ты выглядел как черт на лапках.       Сонхва смеется тихо, почти беззвучно. Затем садится рядом, вытянув ноги и задирает кверху голову. Он молчит долго, и Хонджун уже готов уйти, но вдруг слышит из чужих уст:       — Знаешь, мы с тобой чем-то похожи. Оба застряли в мире, который нам не подходит.       Хонджун скептически усмехается:       — Серьёзно? Ты — демон, который по ночам ходит красивым мужиком, а днём — хищная выдра. А я обычный офисный клерк. Мы вообще ничем не похожи.       Сонхва поворачивает к нему голову. Глаза горят странным светом, но что-то меняется с прошлых встреч, потому что Хонджун может разглядеть в них усталость.       — Ошибаешься. Ты каждый день прогибаешься под тех, кого ненавидишь. Я, прогнись бы один раз, женись на той, кого терпеть не могу, ради пользы клана. Знаешь, что? Мы оба отказались. Каждый по-своему. Ты продолжаешь жить без цели. Я — гнить в проклятии. Два лузера, которых выкинуло за борт удачной жизни.       Хонджун опускает взгляд, и в груди щемит совсем не приятно. Он смеется по-горькому, но искренне:       — Два лузера.       Сонхва чуть улыбается и тоже обращает взгляд к небу. Там, по удивительной причине, видны звезды. Совсем не четко, но для вечно не спящего Сеула — это удивительный случай.       Их руки случайно касаются на холодном пластике лавки. Никто не пытается отстраниться.       Они сидят рядом в тишине, и ночь кажется уже не такой пустой.       Где-то далеко проносится ночной автобус, в окнах которого отражается их фигуры — словно подтверждение, что с этого вечера все уже не будет по-старому. Хонджун не знает, к чему приведет это странное знакомство с демоном, которому так же нечего терять. Но впервые за долгое время у него появляется чувство: впереди есть что-то еще, кроме отчетов, серых улиц и бесконечной рутины.       И от этой мысли светлее, чем от любого уличного фонаря.