В бреду

Бутылка катится по полу, звонко разбивается о стену. Вай сглатывает горькое, уже не разбирая, что льется в горло — виски, пойло, яд. Главное, чтобы жгло, чтобы забивало мысли. Рёбра болят после ринга. Кто-то из громил попал удачно, Вай даже хохотнула сквозь кровь во рту. Ей нравится боль. Боль честнее, чем слова. Честнее, чем все они. Чем она. Чаще всего она даже не помнит, как оказывается где-то. Помещения сменяют друг друга, как декорации. Ей незачем их запоминать, незачем останавливаться. Она проиграла. Она потеряла сестру и ошиблась в том, кому доверять. Вай валится на кровать в подвале бара, не раздеваясь. Пахнет потом, табаком, железом. Сон приходит кусками: она то проваливается в темноту, то вскакивает от собственного хриплого стона, когда Кейтлин снова целует ее. Или бьет. Разницы особо нет. Вай ее почти не чувствует. Кейтлин сидит на ней верхом, целует шею, гладит по волосам. «Ты слишком упрямая, Вай… но я люблю это в тебе». И это слово «люблю» ломает её сильнее, чем любые приклады. Утром — снова бутылка. Сухость во рту, руки трясутся. Вай откупоривает, делает большой глоток, давится, вытирает рот тыльной стороной ладони. И сразу на ринг. Удар за ударом, кулак в челюсть, колено в живот. В глазах темнеет, кровь заливает уши. Она улыбается сквозь это — потому что иначе завоет. Кейтлин швыряет ее на стол, стягивает ремень. Голос низкий, почти звериный: «Разведи ноги. Я хочу видеть, как ты дрожишь». Вай выгибается, хрипит, кусает губы в кровь — и почти верит, что это реально. После боя она прячется в душе, включает ледяную воду и не двигается. Капли стекают по рассеченной брови, по ссадинам. И где-то там, в шуме воды, ей слышится голос Кейтлин, тихий, заботливый: «Дай посмотрю… не двигайся… я перевяжу». Рука снова скользит вниз. Она ненавидит себя за это, ненавидит, что даже пьяная и избитая, всё равно дрочит на ту, что оставила ее. Ей стоит переживать о сестре, стоит собраться и сделать хоть что-нибудь, но она не знает как. Она не знает, куда идти, ведь все, к чему она прикасается, рушится. Кейтлин в ванной, волосы распущены, глаза мягкие. Протягивает полотенце, садится рядом, касается пальцами подбородка. И в этот миг Вай тянется к ней губами, вжимает пальцы глубже в себя, ощущая, как мокро, как невыносимо сладко. Пальцы ускоряются, она дёргается в темноте, вонзает зубы в плечо, чтобы не кричать. А потом падает спать прямо на мокром полу, с бутылкой у стены и пальцами, пахнущими собой. Всегда собой. Завтра повторится всё опять, из этого нет выхода, ничего уже не исправить. Порой ей кажется, что она все еще за решеткой, а все, что было, — бред ее разбитого постоянными избиениями сознания. Возможно, так даже лучше. Но Вай врет сама себе, ведь тогда бы это означало, что ее никогда не существовало, а Вай не хочет жить в таком мире, даже несмотря на все то, что между ними произошло. И когда в очередном бреду она видит Джинкс, ту, кто отняла у нее ее невинную сестренку, ту, кого она так отчаянно хотела поймать, ей кажется, что она окончательно лишилась разума. Но Джинкс реальна. Она говорит о Вандере, о том, что тот жив, и это полный бред. Но где-то в ее глазах Вай видит Паудер, а значит, ей нельзя отступать. Выходя из провонявшей алкоголем ночлежки, Вай бросает взгляд через плечо и на секунду видит Кейтлин, сидящую на ее постели: волосы растрепаны, взгляд знакомый, просящий. Вай закрывает дверь.