Русал и Бука: преодолевая страх

***

      — Это отвратительно. Почему я вообще это терплю?       Чонгук, слыша привычные слова, лишь тяжко вздыхает, отрывая несколько кусочков туалетной бумаги от рулона, висящего на стене их санузла.       Тут и чёрная, глубокая, чугунная, на изогнутых ножках ванна, и навороченная, с тропическим душем, встроенным магирадио и гидромассажем стеклянная кабина, и достаточно вместительная раковина — тоже чугунная, на литой подставке с золочёными завитками. И зеркало овальное, и полочки со всякими баночками и тюбиками, и крючки — тоже литые и золочёные — для полотенец и халатов.       Вообще вся академия магических искусств… выглядит как что-то среднее между усыпальницей Дракулы и средневековым замком — тёмные отсыревшие длинные коридоры, тяжёлые бархатные портьеры на узких арочных окнах, массивная деревянная мебель и двери, повсюду лепнина, старинные картины в громоздких рамах и толпы призраков под далёкими потолками, колышущиеся от эха шагов по мраморным чёрным полам.       Мрак.       Чонгук это обожает. Он обожает здесь быть. Не на толчке в санузле, как вы могли бы подумать, а в академии.       — Чон, бля, — Тэхён психует в комнате, и его голос звучит даже раздражённее, чем обычно, поэтому Гук, торопливо смыв за собой, поправляет чехол на хвосте, пересаживается в инвалидное кресло и выезжает из туалета, виновато глядя в ту сторону, где предположительно и находится сосед.       Ну что он может поделать, если у него клаустрофобия? В самой тяжкой её форме. Гук реально боится, до панических атак и остановки сердца боится маленьких замкнутых пространств, а именно таким и станет санузел, если в него закрыть дверь.       Гардероб, любая кладовка, лифт, да, господи, даже машина — Чонгук боится. И ничего с этим поделать не может.       Он — существо морское, он — русал и привык к водному простору, а все эти малюсенькие комнатки напоминают клетки, в которых когда-то таких, как Чонгук, и держали всякие охотники на нечисть. Слёзы собирали, волосы и чешую — для продажи на чёрном рынке, они ой как дорого стоят.       Ах, да, наверное, стоит тут сказать, что русалок в мире катастрофически мало — они на грани вымирания, занесены в Красную книгу магических существ (чем Чон немного гордится, ведь его имя там тоже есть, сразу после имени мамы написано) и защищаются законом.       — От. Вра. Ти. Тель. Но. — Тэхён брезгливо морщит нос и губы, пшикая в сторону Чонгука освежителем воздуха, поглубже закапываясь в угол своей кровати.       Их спальня точно такая же, как сотни остальных: тёмные каменные стены, уходящие ввысь трёхметровыми потолками, широкое арочное окно с деревянными перекладинками рамы, массивная мебель из дерева — всё в количестве двух штук: кровати, рабочие столы, полки, тумбочки, шкафы. На полу раньше был ковёр, но его пришлось убрать, потому что Чону неудобно было передвигаться — колёса кресла вязли в мягком ворсе.       — Я чувствую себя виноватым, хотя я не виноват, — Гук бухтит, подъезжая к своему спальному месту, привычно перекидывая свою тушку с кресла на мягкий матрас, удерживая собственный вес одними руками. — Мог бы уже и привыкнуть. Почти три месяца вместе живём.       — К такому невозможно привыкнуть! — Тэхён злобно зыркает из-под длинных тёмных ресниц. — Я не хочу к этому привыкать! Почему тебе вообще не выдали отдельную комнату, а?       — Потому что ты старше меня на курс и ведьма, которая может мне помочь если что, — Чонгук дословно цитирует слова ректора, который лично принимал его в ряды студентов.       — Я старше тебя на курс и ведьма, — Тэхён начинает шипеть замогильным голосом, — которая может прикончить тебя так, что никто и не подумает, что это было намеренно.       Чонгук деланно безразлично жмёт плечами и заваливается на спину, расправляя длинный хвост на кровати. Неприятно. Всё неприятно — и вполне обоснованная злость Тэхёна, которого злить вообще-то не хочется, и силиконовый чехол, который натирает чешую и не даёт коже нормально дышать, из-за чего та начинает преть и раздражаться, и упёртые родственники, с которыми Гук уже готов перестать общаться и стать человеком, ведь те беспрестанно капают на мозги, посылая письма с летучими рыбами, мол, хватит дурить, одумайся, твоё место в море, а не на суше, ты гробишь себя, и так далее.       А Чонгук… Чонгук, ещё будучи мальком, мечтал, что будет учиться. Что получит знания и опыт, что сможет принести миру пользу и найдёт себе место под солнцем. И он с упрямством кентавра шёл к своей цели. Смог самостоятельно осилить земную школьную программу и сдать вступительный экзамен, смог выторговать себе за бешеные деньги индивидуальный силиконовый чехол на хвост, смог найти кресло и смог смириться и принять все тяготы, которые его поджидали с первой же минуты нахождения в АМИ.       Он знал, на что идёт. Знал, что первое время будет больно дышать и разговаривать, пока лёгкие и связки не адаптируются; знал, что придётся на постоянной основе носить специальные линзы и закапывать капли, потому что глаза русалок не умеют самостоятельно увлажняться, как у людей; знал, что еда будет невкусной — Чонгук всю жизнь питался сырой рыбой без специй, а тут приходится привыкать к странным блюдам; туда же можно и отнести вечно сохнущую и трескающуюся кожу на руках и теле, из-за чего он вынужден покупать крема литрами, и многое-многое другое.       Чон знал и осознанно на всё это пошёл, потому что не хотел быть как отец и прочие родственники — без интереса к внешнему миру, без каких-либо увлечений или хобби, проживающих бессмысленную жизнь, деградирующих в вечных сплетнях и склоках.       Чонгук — девятнадцатилетний русал, и он вот вообще нестандарт по всем русалочьим параметрам.       Во-первых, он гей. А это о-го-го какое новшество в их мире, потому что отродясь такого не бывало, но... что есть, то есть. Этот факт скрывается им от общества, а то, мало ли, накажут за то, что Гук не собирается размножаться?       Во-вторых, он теперь коротко стрижёт волосы (мама свалилась в обморок, когда увидела, что сын обкорнал свои иссиня-чёрные пряди), которые, на минуточку, считаются гордостью и красой каждого подводного жителя. А ещё они очень дорогие — если правильно их зачаровать, то они приживутся любому существу как родные, и оттого даже небольшая прядь оценивается в запредельные суммы.       В-третьих, он набил шикарный (как считает только он) рукав и наделал кучу проколов — в ушах, сосках, брови и нижней губе. В губе аж два, и одним сломал зуб, но абсолютно ни о чём не жалеет. Хотел ещё на члене сделать, но там слишком затруднительно — физиология не позволяет, потому что у Чонгука, как и у всех представителей его вида, гениталии прячутся под чешую, которую такой модификацией можно повредить.       Ну и в дополнение ко всему, из-за того, что ему приходится передвигаться в кресле, в том числе и по лестницам, у него раскачались руки и грудак настолько, что он совершенно перестал походить на своих сородичей, у которых вся сила в хвосте и бёдрах, а руки и плечи — узкие и тонкие, что позволяет плавно и быстро скользить в воде.       — Держи, непутёвый, — Тэхён со скабрезной улыбочкой швыряет тоненькую книжку в Чонгука, попадая аккурат тому в лоб. Больно, так-то!       — Ты её проклял? — Гук с подозрением косится на соседа, двумя пальцами держа буклет, на котором можно прочесть…       — Эту — нет, — с искренним сожалением в голосе, — любое проклятие можно отследить. А я не хочу из-за тебя попасть в тюрячку, там холодно и кормят помоями.       «Как справиться с клаустрофобией. Первые шаги к жизни без страха!» — то, что читает на обложке Чон, недоумённо моргая.       — Бесишь, бля, — Тэхён ворчит, забираясь под одеяло и отворачиваясь к стенке, — я не согласен жить в сортире. Ты ж и дрочить будешь, когда приспичит, с открытой дверью, сука! За что мне это?!       Тэхёнов бубнёж становится фоном, в который Чонгук не вникает, падая в свои мысли. В груди разливается тёплая благодарность, а по хвосту снизу вверх бегут мурашки — сосед, каким бы букой ни казался, заботится...       Тэхён странный. Наверное, потому что он — единственная ведьма мужского пола во всей их академии, потому что не похож ни на одного представителя своего вида — те обычно тихие, имеют сильную связь с природой, любят всякие зелья, амулеты и травы и схожи с друидами, а Ким больше смахивает на помесь некромага с феечкой, нежели на ведьму.       Нет, серьёзно, вы его вообще видели?       У Тэхёна светлые золотистые волосы, которые он собирает в растрёпанную гульку на макушке, чёрные ресницы и брови, орехово-карие лукавые глаза и лягушачья улыбка, которую Чонгук видел всего раз — и выпал в осадок, чуть не словив инфаркт не от панички, а от того, насколько это было прекрасно. Если бы Ким так улыбался окружающим, русал уверен — весь мир был бы у ног ведьмы.       Тэхён носит чёрную балахонистую одежду — футболки с матерными надписями, огромные толстовки и джинсы в облипку, натягивая поверх обязательную для всех студентов тёмно-серую мантию, и обожает яркую разноцветную бижутерию. Фенечки всякие, браслеты, цепочки, подвески и заколки для волос. Предпочтительно неоново-зелёные и голубые. А ещё кольца. Самые дешманские и уродские, с пластмассовыми камушками, которые идут в подарок к жвачке за три семнадцать в ближайшем ларьке. Он гордо носит эти кольца, сверкая ими и облезшим чёрным лаком на ногтях.       Тэхён характером похож на помесь манула и гремлина, что, в принципе, неудивительно — ведьмы редко отличаются благодушием и дружелюбием, предпочитая тихо ненавидеть весь мир и жить в отшельничестве где-нибудь в лесу у чёрта на куличках.       Тэхён пахнет горькими травами, горячей, нагретой солнцем землёй и чем-то цитрусовым, вроде бергамота. Терпко, тепло и вкусно — Чонгук думает, что это одновременно самый подходящий и неподходящий ему аромат.       Тэхён, по чонгукову скромному мнению… добрый. Его доброта, конечно, корявая и косая, но… Он подкармливает осиротевших птенцов гриффона — ежедневно тайком пробирается по крутой пожарной лестнице на крышу академии (и в дождь, и в град), подавая уродливым созданиям пищу в виде свежекупленных-свежепойманных мышей. При этом он до усрачки боится и гриффонышей, и мышей. И высоты тоже, а академия с десятиэтажный дом.       Тэхён, если к нему кто-то обращается за помощью, будет очень, очень, очень долго нудеть, ворчать и проклинать подошедшего, но всё равно поможет. Даже в ущерб себе. А потом на хуй пошлёт, отваживая от себя благодарности так, что даже у болотных кикимор уши сворачиваются в тонкие трубочки.       Тэхён никогда не занимается своими ведьмовскими штуками в их комнате. Чонгук лишь один раз видел его за подобным делом — Ким на второй день после гукова заселения варил в небольшом портативном котелке какое-то едко пахнущее зелье, отчего русал полностью им провонял и долго бухтел по этому поводу, потому что чешуя пропиталась запахом, который вымыть было практически невозможно.       Наверное, Тэхён Чонгуку не доверяет, раз не хочет больше показывать свои занятия, что очень последнего расстраивает. Хочется быть ближе, узнать ведьму получше, проникнуть в жизнь и пустить корни, но только вот как?       Чонгук в Тэхёна влюблён. Это произошло не сразу, но быстро: стоило лишь узнать ведьму немного поближе, увидеть то, что скрывается за язвительным и резким поведением — и Гук влип, впечатался, увяз, втемяшился и прочие слова, означающие то, что русал теперь от макушки и до самых кончиков хвоста принадлежит Тэхёну.       Ведьма поселилась в сердце, оккупировала его своим запахом, скверным характером и едкими словечками в вечном ворчании, своей колючестью и торчащими ушами, своей корявой добротой, любовью раскидывать носки и бижутерию где попало и, наверное, честным отношением к жизни. Это Гуку нравится больше всего — ведьма всегда рубит с плеча и говорит то, что думает. Не подбирая слов. От него не ждёшь козней или лжи — он просто сразу посылает к лешему на хуй, подробно объясняя путь.       Тэхён Чонгука терпит из последних сил и скоро возненавидит, проклянёт и выгонит из комнаты, потому что… Ну правда, кто хотел бы жить с соседом, который ходит в туалет с открытой дверью, воняет рыбой и периодически линяет чешуёй?       Правильно, никто.       А если сюда добавить их разительное отличие в видах и магии, знание того, что ведьмы не умеют любить и презирают любые добрые чувства, то это окончательно разбивает всякую надежду у влипшего в Тэхёна русала.       Поэтому Чонгук и не мечтает о чём-то светлом и взаимном, а тихо радуется чужому присутствию, собирая крохи любого общения в ценный уголочек памяти. Он, конечно, упрямый, как тысяча кентавров, но голову на плечах имеет, а потому прекрасно осознаёт, что шансов у него нет. И так даже легче, в какой-то степени.       Чувства Чонгуку не причиняют боли, они греют теплом и трепетом, закутывают сердце в мягкость и, наверное, дают какое-то ощущение уверенности — он просто любит ведьму, это такая же константа, как и то, что он никогда с ней не будет. Русал изначально ничего в ответ не ждал, и потому каких-то сложных или тяжёлых моментов просто не случается, ведь они с Тэхёном даже не друзья.

***

      — Тэхён? — Чонгук нервно облизывает губы, обращаясь к соседу, сидящему на кровати в странной скрюченной позе, подтянувшему одну худую пятку к лицу. Между пальцами на ноге у него вставлены какие-то ярко-розовые поролоновые штуки, а сам он старательно красит ногти чёрным лаком.       И будь это какой-то другой день, русал бы обязательно залип на этой картине — впитывал бы в себя вид обтянутого плотным денимом упругого бедра и острой коленки, сосредоточенно нахмуренных бровей и закушенной розовой губы, оттопыренного локтя и золотого локона, который выбился сзади из пучка и теперь спадает на изогнутую изящную шею кудряшкой. Но сегодня это откладывается в память, не задерживаясь в сознании, потому что случилась действительно катастрофа вселенского масштаба.       — Мм? — ведьма мычит незаинтересованно, даже взгляда не отводит от ногтей, с усердием орудуя кисточкой, но Чону на это сейчас так всё равно, ведь…       — Можешь, пожалуйста, проклясть меня? Чтоб я умер сразу же, а? Или яда мне какого-нибудь дать? — он в отчаянии. В лютейшем.       — Меня упекут в тюрячку, — лениво тянет, — так что нет, Чон. Просто закрой дверь в туалете, этого будет достаточно, ты и без проклятия там хвост откинешь, — поднимает взгляд. — Не то, чтобы я был против, но с чего ты вообще вдруг решил рипнуться?       — Мне ректор дал задание, — Чонгук обречённо стонет, цепляясь пальцами за пряди, дёргая с силой себя за волосы, вспоминая, как сам изъявил желание участвовать в социальной жизни академии, — я должен буду выступить на Хэллоуин! С танцем! В аквариуме! — и это полный, тотальный, абсолютный и бесповоротный пиздец. Помним же, да, о клаустрофобии?       — Откажись, — Тэхён цыкает и закатывает глаза, возвращаясь к своему занятию, — делов-то, боже.       — Я не могууу, — Чонгук натурально воет, ещё сильнее дёргая собственные волосы, — он целую лекцию прочитал о том, как будет счастлив увидеть этот танец, и что он уже приглашения всяким высокопоставленным друзьям разослал, это ж Хэллоуин, главный праздник в годуууу... — всхлипывает, совершенно не обращая внимания на то, что выглядит жалко перед любовью всей жизни, не до того сейчас. — Я либо сам сейчас сдохну, либо там, перед народом в аквариуме, ну пожалуйста, — хватается пальцами за пятку ведьмы, привлекая его внимание, с надеждой глядя в глаза, — пожалуйста, прокляни меня, а? Я потом сам всем скажу, что сам попросил… Ты от меня избавишься и жить будешь один, а? Пожалуйста, Тэхён?       — Чон, блядь! — ведьма злобно дёргает пяткой, вырывая её из холодных пальцев Гука, и психованно закручивает бутылёк лака, откидывая тот в сторону на мягкое розовое покрывало. — Иди, объясни ректору всё, и всё. Скажи, что сдохнешь во время танца и виноват будет он, после такого он не посмеет тебя заставлять, — шипит в лицо, сверкая глазищами, — и не лезь ко мне с подобными просьбами!       — Я не могу, — Чонгук шепчет, уже даже не обречённо, а с видом сдавшегося человека, идущего на мучительную смертную казнь, — я не могу ему сказать, что у меня фобия. Он просто меня отчислит, а это даже хуже, чем сдохнуть, ты не знаешь, что будет, если это случится… Мне придётся вернуться к родителям!       — Я сам ему скажу, — Тэхён выгибает бровь, складывая руки на груди, откидываясь спиной на подушку, — и разом решу все проблемы. Ногти только досохнут.       — Если ты это сделаешь, — Чонгук моментально приходит в себя, злобно щурясь в сторону Кима, ведь вылететь из академии на самом деле хуже, чем сдохнуть на глазах у публики, — то я выкинусь в окно, а потом вернусь и расскажу, что это ты меня выкинул.       — М-да, — Тэхён окидывает сидящего в кресле Гука взглядом, полным чуть ли не презрения, — я не буду проклинать тебя, давать тебе яд или ещё хоть как-то помогать отправиться на тот свет. Если это всё, то будь так добр, — тянется к лежащим рядом наушникам, — оставь меня в покое.       И затыкает уши магивкладышами, которые имеют стопроцентное шумопоглощение, а значит, ведьма русала больше не услышит, даже если тот будет орать в иерихонскую трубу.       Чонгук так-то разговаривал с ректором ещё утром, а потом весь день, не вникая в лекции, придумывал, что можно сделать.       Идей — ноль. Серьёзно, ноль. Танец, который старый гном хочет увидеть — древний русалочий обряд чествования открытия врат в светлый мир мёртвых, и это действительно поражающее зрелище, но… Чонгук реально умрёт от страха ещё до того, как начнёт его исполнять и первые души появятся рядом с ним.       Вариант попросить огромный аквариум не катит, потому что без объяснения причин заменять тот, который есть, никто не будет. А то корыто, которое здесь гордо называют аквариумом и в котором сейчас плещутся декоративные водные пикси — едва ли больше их туалета, а ещё имеет прочную, плотно прилегающую крышку и крепкий замок — пикси не любят быть в неволе. И вишенкой на торте — стенки этого стеклянного склепа зачарованы настолько сильной магией, что нет смысла пытаться их разбить.       Вариант отказаться от танца тоже отпадает, ведь опять же — уважительной причины, из-за которой бы Гука не выпнули из академии, нет.       Вариант признаться и всё же вылететь из академии даже не рассматривается, потому что Чонгук — упёртая полурыба — хочет тут учиться.       Вот и получается, что выбор у русала небольшой: либо сдохнуть самостоятельно и сейчас, либо в мучениях, но попозже.       Самайн или Хэллоуин — самый главный праздник в году. В ночь с тридцать первого октября на первое ноября открываются врата в светлый мир мёртвых, и все живущие на земле могут пообщаться с душами предков, увидеть тех, кто давно почил, но память о которых ещё жива. Эта ночь знаменует собой единение прошлого и настоящего, позволяет показать любовь и уважение к своей истории и корням или же узнать то, что раньше было скрыто.       Ох, сколько же преступлений обычно раскрывается после Хэллоуина! Мёртвым-то терять нечего, а в каждом городе есть специальные центры, в которые любая душа может прийти и пожаловаться на обидчика или рассказать о том, где спрятано завещание, или ещё что.       Чонгук одновременно любит и ненавидит Хэллоуин. Во время этого праздника в подводном мире всегда было людно и шумно — толпы призраков русалок торопились наобщаться и наговориться, пра-тётушки делились секретами и учили нужным магическим штучкам, но вместе с этим… В эту ночь так же и звучали тысячи грустных, душераздирающих, трагичных историй — об охотниках, о клетках и мучениях, из-за которых каждая русалка или русал погибали. Эта ночь всегда наполнена любовью и радостью, вперемешку с горем, злобой, тоской и отчаянием.       И этот год — первый, когда Чонгук будет отмечать Хэллоуин вне дома. Он, так-то, мечтал о том, как увидит своими глазами это пышное торжество и души всех возможных существ. В академию же точно заявятся какие-нибудь светила науки, или выдающиеся личности, или ещё кто-то очень необычный… Говорят, тут когда-то учился метис горгульи и лешего, он погиб, не справившись с собственной магией, и Гук хотел на него хотя бы издалека посмотреть.       А теперь Чонгук осознаёт, что на следующий год он сам будет такой душой, которая придёт к родителям с рассказом о том, что сдох от фобии в аквариуме. Вот так глупо, нелепо и бесславно.       Чонгук готов позорно разреветься от безысходности. Книжечка, которой Тэхён тогда запульнул в лоб, не дала никакой новой информации — Гук наизусть знает всё то, что в таких буклетах обычно пишут.       «Постарайтесь начать с малого. Оставьте щель в двери или зайдите в небольшое помещение на чётко установленное время. Страх — в голове, и чем больше вы боитесь, тем сильнее он становится» и прочие бла-бла, которые нихрена не помогают.       Чонгук пробовал, правда. И давал себе время — тридцать секунд, и оставлял небольшую щель, и заезжал в туалет с зажмуренными глазами, чтобы не видеть стен, и далее по списку. И итог был всегда один — паническая атака, после которой русал чудом оставался жив. Стены всегда, так или иначе, начинали давить, а иррациональный, совершенно нелогичный дикий ужас сковывал собой всю сущность, не давая дышать.        Чонгук даже как-то придумал обмануть свой мозг — купить зелье бесстрашия и запереться в какой-нибудь кладовке, чтобы показать этому самому мозгу, что опасности нет, но… Зелье бесстрашия — чуть ли не мифическая вещь. Все о нём знают и слышали, но, увы, достать его невозможно. Даже на чёрном рынке, куда Гук продавал свои волосы и редкие прозрачные жемчужины, чтобы добыть денег на кресло, одежду и прочие расходы.       — Тэхён, — Чонгук, упрямо поджав губы, подъезжает поближе к кровати ведьмы, аккуратно касаясь его пальцев, лежащих на животе. — Пожалуйста, — смотрит в ореховые глаза, видя, что Ким перевёл взгляд, — пожалуйста, я заплачу́, что угодно сделаю, а?       — Что ты, блядь, от меня хочешь? — Тэхён раздражённо вынимает из уха вкладыш, — я не буду тебя проклинать.       — Помоги, — Чонгук подаётся вперёд, с надеждой глядя ведьме в лицо, — я не знаю, хоть что-то, у меня правда нет идей, пожалуйста, — он умоляюще шепчет, — я что угодно сделаю, правда, пожалуйста…       Гук действительно в тупике. Сдохнуть — единственный вариант. Друзьями за эти почти три месяца он не обзавёлся — студенты больше кучкуются с себе подобными или же сбиваются в стайки по интересам, а Чон — ни рыба ни мясо, охраняемый законом продукт — не смог прибиться ни к кому из тех, кто был бы ему хоть немного симпатичен, а потому идти спрашивать совета не к кому. Если он обратится за помощью к родным — случится катастрофа, потому что маменька и так капает на мозг нотациями и причитаниями, а тут и вовсе сможет заставить море выйти из берегов, лишь бы забрать сыночку обратно.       — Что угодно? — Тэхён окидывает заинтересованным взглядом фигуру русала, вынимая из уха второй вкладыш, — поклянись.       — Что угодно, если я останусь жив, не вылечу из академии и о моей фобии никто не узнает, — Чонгук вносит коррективы, прекрасно зная, что с такими вещами надо быть осторожнее, особенно с ведьмами, — клянусь.       Русал чувствует, как сковывается клятвой сердце, а глаза начинает щипать от того, что проявляется его водная магия, реагируя — радужка сейчас точно насыщенно-синего, глубокого цвета.       — Ты серьёзно настолько сильно хочешь тут учиться? — Тэхён как-то странно смотрит.       В его глазах смесь недоверия, недоумения, насмешки и ещё чего-то непонятного, что русал не может расшифровать, но всё же настороженно отвечает, цепляясь пальцами в низ своей белой футболки:       — Да. Хочу потом быть учителем, — не может сдержать мягкой улыбки, рассказывая свою мечту: — Преподавать деткам историю магии в школе, я уже всё продумал…       — Будучи рыбой? — ехидное такое.       — Я русал! — обиженно хмурится, — и это, как ты мог заметить, не мешает мне жить! — неаккуратно взмахивает хвостом, задевая низ ведьминской кровати, отчего кресло катится назад, а сам Чонгук испуганно хватается за ручки на колёсах, останавливая ход.       — М-да, — Тэхён цыкает, закатывает глаза, а потом бормочет себе под нос что-то нечленораздельное, тяжко вздыхая. — Ладно, я подумаю, что можно сделать.       Спустя минут сорок напряжённого молчания, во время которого Чонгук сожрал от нервов все свои губы и расколупал до крови заусенец на большом пальце правой руки, Тэхён, сидящий в одной позе на кровати, задумчиво выдал:       — У нас три варианта.       — Аж три?! — Гук пучит удивлённо глаза, переспрашивая неестественно высоким голосом, чуть не падая с кресла, так как слишком резко развернулся к ведьме. — Целых три?!       — Мгм, — медленно кивает, — зелье бесстрашия, руны расширения пространства на стены аквариума или же оборотное зелье, чтобы я смог танцевать вместо тебя.       — Зелье бесстрашия не достать, — Чонгук разочарованно поникает плечами, теряя всякое воодушевление и надежду, — руны не сработают, потому что это ж Хэллоуин, я в прямом смысле буду в центре врат на тот свет, а оборотное зелье… — вздыхает, уже шёпотом заканчивая: — Танец не сработает, если душа будет не русалочьей. Придут предки той души, которая будет танцевать, а значит в аквариуме будут твои пра-пра, и это не то, чего ждёт ректор и все остальные.       — Значит, зелье бесстрашия, — Тэхён растирает ладони, широко улыбаясь, — мне нужны твои слюна и кровь, — встаёт с кровати, лениво потягиваясь, — я как раз успею, три дня в запасе есть.       — Ты… — Чонгук ошарашенно хлопает ресницами, неверяще пялясь на Кима, — знаешь рецепт зелья бесстрашия?       — Пф, — фыркает, закатывая глаза, — любая ведьма знает, оно ещё на базовом курсе изучается. Там просто один ингредиент практически невозможно найти, — подмигивает, направляясь к дверям спальни, — и он у меня есть.       — Что за ингредиент? — Чонгук торопливо катит кресло за ведьмой, еле успевая протиснуться в уже закрывающуюся дверь, — что ты за это попросишь?       — Три моих желания, — Тэхён резко тормозит, оборачиваясь, отчего русал его чуть не сбивает, впечатываясь хвостом в ноги. — Ты их выполнишь беспрекословно и не задавая вопросов, ясно? Ты поклялся, — дожидается слабого кивка и отворачивается, кидая через плечо: — Не ходи за мной.

***

      Следующие два дня прошли в тревоге.       Тэхён варил зелье прямо в спальне в портативном небольшом котелке, обложившись пучками травы, какими-то скляночками и бутылочками, он жёг свечи и беспрестанно бормотал заговор — без перерывов на отдых и еду, медленно, но верно превращаясь в тень самого себя.       Он осунулся и посерел, под глазами залегли тёмные круги, черты лица заострились, а всё тело сводило судорогой от выкачиваемой магии. Чонгук, с болью в сердце наблюдавший эту картину, попытался несколько раз отвлечь ведьму, чтобы та хотя бы поела, но был послан — далеко и грубо, с угрозой того, что Тэхён возведёт вокруг себя барьер и тогда русал не сможет его даже видеть.       Академия уже полностью приготовилась к Хэллоуину. В коридорах развесили длинные гирлянды оранжево-зелёно-жёлтых флажков и фонариков, в пустых тыквах по подоконникам расставили букеты цветов и стеклянные высокие подсвечники, а около стен установили стенды с фотографиями выдающихся учеников и родных учащихся, отошедших в мир иной.       В главном зале всё готово к торжеству — ученики на заранее расставленных вдоль стен столиках организовали алтари с подношениями: семейные портреты в белых рамках, традиционный, ярко пахнущий корицей и гвоздикой глинтвейн в пузатых стаканах, кедровые шишки, сложенные пирамидками, распространяющие аромат хвои и смолы, и мисочки, в которые насыпан длиннозёрный рис.       Вообще, души не могут физически действовать в мире живых, они не едят, не пьют и не могут что-либо взять в руки, но эти явства, которые готовятся к Хэллоуину, дают душам в мире мёртвых какие-то плюшки. Вроде, глинтвейн символизирует тепло и радость, рис — мир и покой, а кедровые шишки — память и стойкость, ведь кедры высаживаются на аллеях славы и памяти. Чонгук не особо сведущ в этом плане — в подводном мире другие подношения, и оттого русал сейчас опять чувствует себя неловко, потому что на его небольшом столике стоит несколько бутылочек водорослевого масла, аккуратные горки цветных жемчужин и янтаря в больших раскрытых раковинках и стеклянные досочки с ломтиками свежего угря на китовых усах.       — А что означает эта рыба? — справа от задумавшегося русала возникает однокурсник, пугая неожиданным появлением.       Хосок вообще сам по себе внезапный, громкий и яркий — полностью оправдывает то, что фей, и Чонгук его, если честно, опасается. Невозможно просто так быть настолько жизнерадостным, активным и шумным, и иногда в голове проскальзывает мысль, что когда-нибудь эта весёлая и позитивная феечка преисполнится своей радостью настолько, что взорвётся радужной бомбой, сметая всё на своём пути разноцветными конфетти.       — Сила и стойкость, — Чонгук негромко отвечает, откатываясь от своего столика, направляясь к выходу из праздничного зала, лавируя между кучкующихся около алтарей студентов, стараясь не смотреть в сторону высокой сцены, на которую уже установили аквариум.       — Я так и подумал! — Хосок широко улыбается, довольно хлопая в ладоши, и с его разноцветных волос и крыльев в воздух поднимается облачко мерцающей пыльцы. — А в банках что? — он торопливо семенит за креслом, пытаясь одновременно поспеть за русалом, заглянуть тому же в глаза, наклонившись, и никого не сбить, — морская водичка? Из мест вашего обитания?       — Водорослевое масло, — Чонгук нехотя бубнит, с утроенным усердием налегая на колёса, стараясь отстать от фея, но тот, увы, не отстаёт, а переходит на лёгкий бег.       — А такое что, есть? Ого, как круто! Я не знал! — Хосок восторженно пищит, и в воздухе появляется ещё больше пыльцы, которая тянется за ними, несущимися по длинному коридору мимо студентов, сверкающим, переливающимся шлейфом.       — Ты что-то хотел? — Чонгук резко тормозит, хмуро глядя на фея, внезапно осознав, что тот не остановится и точно захочет зайти в комнату, а там Тэхён с зельем, и это не то, что Хосоку можно показывать.       — Да, конечно! — фей запыханно дышит, но всё равно широко улыбается, поправляя сбившуюся серую мантию, которая одним концом неудобно задралась на жёлто-розово-фиолетовое крыло. — Я слышал, что ты танец будешь плавать, — Хосок наклоняется ближе, заговорщически шепча, — я хочу снять тебя на видео и выложить в Магиграм, можно? Распорядитель праздника сказал, только с твоего личного разрешения, это же ваш особый ритуал и всё такое…       — Что? — Чонгук недоумённо моргает, глядя в неадекватные светло-голубые глаза фея, а тот торопливо продолжает, вцепившись пальцами в подлокотники гукова кресла, видимо, чтоб русал не смог свалить:       — Никто ж не видел этот танец никогда, это ж такое событие! Я хочу быть первым, кто выложит сторис, у меня после этого знаешь, сколько подписчиков будет? Я думаю, это видео потом по магиновостям растащут… — чуть ли не утыкается носом в нос опешившего Чонгука, обдавая запахом чего-то приторно сладкого. — Пожалуйста?       — Ладно, — Гуку, если честно, вообще пофиг, что там хочет этот восторженно-бешеный, лишь бы отстал, — снимай, мне всё равно.       — Спасибо-спасибо-спасибо-спасиииибо, — Хосок радостно взвизгивает, подскакивая на месте, — я твой должник! — и уносится прочь по коридору, размахивая крылышками, что-то громко вереща в телефон.       — И что это было? — Чонгук спрашивает сам себя одновременно вместе с появившимся в дверях комнаты Тэхёном, который внезапно… Выглядит злым.       — О, ты уже всё, да? Принести тебе покушать? — Чонгук с тревогой оглядывает ведьму, которая выглядит как иссушённый труп, мало похожий на привычного Кима. Даже золотистые пряди повисли серыми унылыми сосульками, и бижутерия, нацепленная в огромном количестве, кажется блёклой.       — Хосоку принеси, — фыркает, — а я и без тебя справлюсь.       — Хосоку? — Чонгук растерянно переспрашивает, подъезжая ближе к еле стоящей на ногах ведьме. — Давай, иди обратно, — хмурится обеспокоенно, подпихивая рукой Тэхёна в комнату, — тебе надо поесть и поспать.       Тэхён послушно шагает в спальню, шаркая ногами по полу, и это заставляет тревожиться ещё сильнее — это как же он сейчас устал, что позволяет презренному русалу командовать?              В комнате стоит дым. Тяжёлый, едкий и вонючий — у Чонгука жжёт лёгкие с первого же вдоха, глаза начинают слезиться, а из носа течь — как было тогда, когда он решился попробовать впервые острую лапшу.       На всех плохо видимых в этом смоге поверхностях лежит слой тёмно-зелёной маслянистой пыли — скорее всего, вещи придётся выкидывать, потому что вряд ли этот налёт можно бесследно отмыть.       — Сколько по времени длится твой танец? — Тэхён, дошедший до своей кровати, падает поверх раскиданных там книг, тетрадей, склянок и потрёпанных пучков травы и закрывает глаза, тихо выдыхая.       — Минут десять, — Чонгук, ответивший сквозь сиплый кашель, подъезжает к окну и открывает створки нараспашку, впуская в спальню осенний холодный воздух.       — Можно его сократить? — почти шепчет, еле выговаривая слова, а Чонгук торопливо шарит в шкафу, выискивая там припасённую на всякий случай пачку печенья и заварку. — Зелье будет действовать двенадцать минут, и тебе его надо будет выпить заранее, я не могу точно рассчитать начало действия, оно не моментально срабатывает. Плюс надо учесть время на подъём в аквариум и время на выбраться из него… — заканчивает совсем неслышно и неразборчиво, проваливаясь в сон.        На столе Тэхёна, прямо по центру, стоит маленький, из тёмно-зелёного стекла пузырёк. Зелье бесстрашия, которое ведьма варила два дня для русала, отдав все свои силы.       Это трогает до глубины души, Чонгук смотрит на этот пузырёк — и по щекам ручьями текут слёзы. И совершенно пофиг на то, что вообще-то Тэхён готовил зелье не за просто так. Для него же, чтобы жив был и в академии, а это главнее всего. Осталось только разобраться с временем танца, и всё. Ну, и с вонью и беспорядком, а это так, мелочи.

***

      — Соберись, блядь, не беси меня! — Тэхён, в кои-то веки нацепивший парадную форму академии, злобно шипит, дёргая Чонгука за рукав, оглядываясь по сторонам переполненного закулисья, где они забились в дальний, тёмный, пахнущий пылью, отсыревшим деревом и канифолью угол.       Тут толпы разномастных студентов — в костюмах и без, всевозможных рас, видов и форм, они шевелящимися кучками расположились тут и там, смеясь, переговариваясь, повторяя реплики и сценарии, готовясь к своей очереди выходить на сцену.       Чонгуку выступать через несколько минут, пора бы раздеваться и пить зелье, но…       Страшно. Очень, очень страшно, Чонгука трясёт, желудок подобрался к горлу и из-за этого подташнивает, а голова медленно едет, не давая сосредоточиться ни на чём. И он бы давно сбежал, если бы не врождённая упёртость и желание остаться в академии, заставляющие находиться в этом пыльном уголке около тяжёлого занавеса.       Праздник начался полчаса назад. Ректор выступил с торжественной речью, сирены спели гимн, приветствуя гостей, и сейчас на сцене группа боевых горгон показывает навыки владения боем вслепую.       — Давай, дыши, слышишь? — Тэхён заглядывает в глаза, наклоняясь ближе, начиная самостоятельно стягивать с Чонгука рубашку, — или не дыши, тебе ж не надо… — бухтит, комкая ткань в сумку, висящую на ручках кресла.       — Я там умру, — у Чонгука дрожит нижняя губа, когда он это сипло шепчет, — опозорюсь и умру.       — Нет, ты должен мне три желания, ты не можешь там умереть, — ведьма переводит какой-то ошалелый взгляд с проколотых сосков Чонгука и смахивает с покрывшегося испариной лба золотистую прядь, — ты сейчас пьёшь зелье, танцуешь, вылезаешь и бегом ко мне, запомнил? — ловит панический взгляд, медленно, с расстановкой проговаривая: — Повтори. Танцуешь, вылезаешь, идёшь ко мне. Сразу же.       — Иду к тебе, да, — в мыслях пустота и обезьянка, тревожно колотящая в тарелки на фоне тонущего — как смешно — Чонгука.       — Пей, — Тэхён суёт в руки пузырёк, быстро предупреждая: — Задержи дыхание и глотай одним махом, оно как дерьмо скунса на вкус, попробуй только выплюнуть.       Зелье густое, холодное и премерзкое, на языке осела землистая горечь и отвратительный тошнотворный привкус, но, как ни странно, это отрезвило. В голове прояснилось, и Чонгук, скривившись, самостоятельно начал стягивать с хвоста чехол.       — Сразу ко мне, — Тэхён повторяется с беспокойством в голосе, помогая снять силикон с концов хвоста, — тебя накроет эйфорией перед тем, как зелье перестанет действовать, постарайся отгородиться от этого, иди сразу ко мне.       — Хорошо, — Чонгук криво улыбается, как-то отстранённо думая о том, что под зельем может наворотить дел. Признаться в любви, например, или ещё чего похуже… Послать ректора прилюдно? Родителей?       Торжественное объявление обрядного танца пролетело мимо сознания, как и подъём по крутой, специально сделанной для него горке на верх аквариума — русал считал свои вдохи и смотрел прямо перед собой, трясущимися руками крутя колёса, чувствуя прожигающий спину взгляд ореховых глаз.       Переполненный зал притих после оваций и криков, а из-за яркого прожектора, расположенного прямо над головой, невозможно было разглядеть хоть что-нибудь за сценой, и это радовало. Не хотелось видеть разномастную толпу, которая собралась поглазеть на диковинку, не хотелось даже думать об этом.       Постепенно приходило спокойствие. Мягко накатывало тёплой волной, забирая страх и тревогу, даря уверенность и чувство всесилия и непобедимости. Так вот, значит, как действует зелье, да?       Вода, в которую Чонгук нырнул, оттолкнувшись хвостом от кресла, из-за чего то покатилось по горке вниз, оказалась ледяной. Прямо как дома на дне моря, и это ощущение — пробирающего до костей холода — вызвало восторженную улыбку.       Музыку, которую включили ровно в полночь, было почти не слышно — до Чонгука доходила глухая вибрация басов и отголоски особо громких нот, и этого было достаточно, чтобы начать обряд.       Прикрыв глаза, Чонгук расслабился, разрешая телу опуститься ко дну, позволяя всем рассмотреть своё обращение — между пальцев на руках образовались перепонки, за ушами болезненно расслоились кожей и хрящиками жабры, хвост, как и ключицы с плечами, засияли перламутровой зелёно-синей чешуёй, а на предплечьях и лопатках прорезались острые длинные плавники.       Страха не было. Была лишь первобытная тяга начать движение, и Чонгук подчинился этому зову — плавно крутанулся вокруг своей оси, широко распахивая руки и изгибая хвост, создавая водный вихрь, закручивающийся вверх широкими кругами.       Душа торжественно пела, в ушах громыхало сердце, переполняясь ликованием, и вскоре зал ахнул — это было слышно даже сквозь толщу воды, потому что рядом с Чонгуком заскользили полупрозрачные фигуры русалочьих душ, выписывающие потрясающие узоры танца.       Воронка раскрывающихся врат над головой ширилась, обдавая древней, внушающей трепетный страх могучей магией, придавая сил и лишая каких-либо мыслей в голове.       — Чонгуки, ты такой молодец, что всё же исполнил мечту! — пра-тётушка радостно восклицает, обнимая племянника бестелесными руками, кружась вместе с ним, и её искорёженное смертью лицо идёт водной рябью.       — Ты это действительно сделал… — шепчет ещё одна, проплывая за спиной, и Чонгук чувствует её потустороннее присутствие кожей.       — Ого, это что, академия? — юркий и бойкий русалёныш озорно машет полупрозрачным, с ровным полукругом откушенной плоти хвостом у лица, наворачивая круги около стен аквариума, забив на танец. Он умер, попав в пасть акулы, это Гук помнит.       И Чонгук счастливо смеётся, выпуская из лёгких пузырьки воздуха, забывая обо всём, поддаваясь всеобщему веселью, видя всё появляющиеся и появляющиеся лица почившей родни, а вскоре и прочих душ, явившихся на праздник, которые не задерживаются в аквариуме, просачиваясь сквозь стенки.       Их много, очень, и на каждом из них отпечаток смерти — у кого-то раны по всему телу, у кого-то нет скальпа, кто-то располовинен или с отсутствующими конечностями, а кто-то в образе дряхлого старика, покрывшегося морщинами, но все они сейчас счастливы и рады.       Чонгук чувствует искрящуюся, переполняющую магию в венах и заходит на последний, заключительный пируэт танца — нужно будет создать воронку и напитать её силой, чтобы она не переставала кружиться и каждая из душ русалок, что захочет попасть в академию, могла прийти даже спустя время — до шести утра ворота будут открыты.       Это сложно, очень, потому что дома, в подводном мире, эту воронку обычно напитывали и поддерживали всей русалочьей семьёй, а сегодня Чонгук один, ведь души собственной магии не имеют. Искусственно вызванное бесстрашие не даёт даже задуматься о последствиях, и Чон, скользнув ко дну, с бешено стучащим сердцем, переполненным эйфорией обряда, отталкивается от аквариумного пола, посылая импульс магии в хвост, ловя водный поток, заходя на первый широкий круг.       И именно в этот момент зелье, видимо, перестаёт работать. Как по щелчку пальцев голова проясняется — разом накатывают осознание происходящего и рой сумбурных обрывочных мыслей, в которых невозможно разобраться. В груди зарождается страх, расползается по всему телу колючими щупальцами, опутывая и сковывая леденящим ужасом всё естество.       Чонгук сбивается с хода, теряет скорость и панически скользит взглядом по стеклянным стенкам аквариума, плохо различимым в толпе танцующих вокруг душ. Стены давят собой, начинают сужаться и приближаться, и такое ощущение, что даже вода из-за этого становится плотной и вязкой, такой, что невозможно вдохнуть. Лёгкие спирает, голова едет, а по позвоночнику идёт судорога, отдаваясь в концы хвоста.              — Чонгуки? — пра-тётушка с беспокойством всматривается в побелевшее лицо русала, возникая рядом, — давай, ты справишься, — ободряюще улыбается, не замечая, как Чонгук всё сильнее теряет координацию, окончательно выбиваясь из закручивающейся водной воронки.       — Надо по кругу, — из-за спины слышно чей-то недовольный голос, и Чонгук на остатках собственного упрямства, хапая ртом воду, ловя перед глазами чёрные пятна и не чувствуя задеревеневшего тела, вновь заходит на круг, призывая все свои силы и магию.       

***

      Тэхён ненавидит Хэллоуин. Ненавидит академию, студентов, преподавателей, всех людей, самого себя и, что важно, Чонгука.       Эту полурыбу подселили в его спальню, и спокойная жизнь закончилась.       Чонгук бесил мягкими улыбками, тёплой ненавязчивой заботой, спокойным характером и каким-то нескончаемым терпением — русал флегматично решал все возникающие проблемы и даже не думал жаловаться или ныть по поводу невзгод. Такое ощущение, что ему просто всё равно на всё, лишь бы продолжать учиться и портить жизнь Тэхёну.       Сначала на Чонгука было пофиг — в конце концов, ректор и ведьме всё подробно объяснил, когда подселял соседа с просьбой проследить. Тэхён взамен вытребовал освобождение от любой внеклассной деятельности и прибавку к стипендии и радовался свалившемуся свободному времени, пока не начал замечать, что русал бесит… как-то не так, как все остальные.       Чонгук бесил и одновременно с этим вызывал странные чувства — о нём хотелось заботиться. Хотелось как-то помочь, да хоть тот же крем заговорить для рук и хвоста, чтобы действительно увлажнял и напитывал, а не так, как та гадость, которую русал скупал литрами, обмазываясь в три слоя по утрам.       Чонгук бухтел по поводу невкусной еды, выпрашивал в лазарете настойки для нормализации пищеварения, страдал и бесил этим. Хотелось пойти поругаться с поварами в столовой — и Тэхён это сделал, не афишируя, конечно, и в меню академии появилась сырая рыба. Её, так-то, не только русалки едят, много кто был рад такому новшеству.       Чонгук, после того как узнал о добавлении привычной пищи в рацион, светил счастливой улыбкой, ещё сильнее беся этим довольного в глубине души Кима.       Каждый вечер Чонгук караулил около окна их спальни, с тревогой вглядываясь в сторону пожарной лестницы, по которой Тэхён залезал на крышу, чтобы кормить гриффонышей. Это бесило — зачем тот суёт нос не в своё дело и так явно беспокоится? Ведьма вообще-то не просто так занимается благотворительностью, а с далеко идущими планами — в теории прирученные гриффоны будут защищать своего хозяина ценой жизни, и ради такого можно побороть свой страх высоты. И пофиг, что этих птиц никто и никогда не приручал, не зря же теория существует?       Чонгук бесил своей аккуратностью и любовью к порядку, и Тэхён чисто из вредности начал раскидывать носки и бижутерию по спальне. Специально закупился в ближайшем ларьке пластмассовой фигнёй, спустив добрую часть карманных денег, но толку от этого не было — Чонгук начал собирать раскиданные украшения, складывая их аккуратной кучкой на край ведьминского стола, а носки вручную стирать, умиляя и доводя этим до белого каления.       Чонгук бесил своей фобией — Тэхён, такое ощущение, переживал даже больше, чем русал, коршуном следя, чтобы дверь в санузел случайно не захлопнулась, когда Чон мылся. Ведьма даже специальный стоппер купила и установила, пыхтя от раздражения и досады, что приходится самой этим заниматься. Потому что если краснокнижное существо подохнет у неё в комнате — на нормальную жизнь после такого можно не рассчитывать.       Чонгук бесил своими мягкими, ласковыми взглядами — Тэхён не мог их интерпретировать и правильно истолковать, и… да, бесился, потому что взгляды эти нравились.       Весь Чонгук нравился — и неуклюжесть из-за кресла, и длинный, с переливающейся чешуёй хвост, и куча смелого пирсинга, и запах — свеже-солёный и тёплый, как море, накатывающее барашковыми пенными волнами на песочек в солнечный день; и двойственный характер, в котором гармонично сочетались упрямство и покладистость, и даже привычка негромко читать вслух понравившиеся книги перед сном. Русал думал, что Тэхён слушает музыку в наушниках, а тот только делал вид, на самом деле наслаждаясь мягким голосом соседа, зачитывающего очередной талмуд по истории магии.       Чонгука хотелось трогать. Это тоже бесило, ведь Тэхён — совершенно не тактильное существо, ему обычно противно касаться кого бы то ни было, но русала… хотелось. Хотелось перебирать мягкие иссиня-чёрные пряди, хотелось бупнуть кончик носа и проверить на мягкость губы, хотелось изучить татуировки и провести пальцами по чешуинкам и узнать, какой они температуры. Хотелось попробовать на вкус ключицы и почувствовать под языком пульс крови в венке на шее. До чешущихся ладоней хотелось облапать всего Чонгука, и это бесило.       Осознание происходящего рухнуло на голову в момент, когда Тэхён поймал себя на ревности. Жгучей, разъедающей внутренности, злобной ревности. А всего-то стоило увидеть, как на перемене Хосок ерошит смущённому Чонгуку волосы, с широченной улыбкой что-то радостно рассказывая, низко наклонившись к креслу.       После осознания своих чувств Тэхён Чонгука возненавидел ещё сильнее. Ведьм считают неспособными на любовь не просто так, потому что влюблённая ведьма — дьявол во плоти, и либо избранник будет с ней, либо… Погибнут оба.       Все истории, когда ведьма влюблялась безответно, заканчивались трагедией: перепробовав привороты, угрозы и прочее, ведьма, обезумев от ревности, убивала избранника, когда тот находил свою половинку, а потом заканчивала и свою жизнь, поняв, что натворила.       Тэхён себе такой участи не хотел и даже каждый месяц проводил обряд, чтобы не заиметь ненужных чувств, но что-то, видимо, не сработало, и что делать теперь — непонятно. Немного поломав голову, Ким разумно решил держаться от русала подальше и пошёл к ректору — вымаливать отселение соседа в надежде на то, что если они не будут пересекаться, то чувства утихнут и со временем сойдут на нет.       Не вышло.       Ректор даже слушать не стал, раздражённо заявив, что Тэхён уже согласился и получает бонусы, это во-первых, а во-вторых, свободных комнат нет. Даже в крыле со стойлами кентавров. Нет и всё.       Тогда Тэхён решил просто игнорировать существование Чонгука, но решимость его уже через час пошатнулась, ведь русал в очередной раз начал читать свою книгу, а у ведьмы от этого хриплого негромкого голоса (потому что Чон неведомым образом умудрился простыть) образовался стояк. В голове рисовались яркие яойные картинки, представлялось, как русал вот так же шепчет всякие пошлости на ухо и предлагает заняться непотребствами, а не зачитывает историю возникновения в магии такого ответвления, как гадание на выпавших ресничках.       Тэхён в тот вечер натурально психанул и, прихватив походный спальник, свалил ночевать к Намджуну в стойло — и было совершенно пофиг на растерянный и грустный взгляд Чонгука, которым он проводил уходящую ведьму, и на то, что однокурсник-кентавр храпит как лошадь и топчется во сне, цокая копытами. Ким не выспался, но зато ни о каком возбуждении больше и речи не шло, хоть какой-то плюс.       А ещё через день Тэхён случайно подслушал разговор двух феечек, которые спорили об ориентации русала, жалуясь, что он не реагирует на их флюиды. Одна предположила, что Чон гей, а вторая язвительно просветила ту, что русалки всегда, абсолютно всегда гетеросексуальны, и разбила этим сердце одной ведьмы.       А потом Чонгук попросил о проклятии. Тэхён грешным делом даже подумал, что это хорошая идея — но, увидев отчаянный взгляд, отказался от затеи, ведь не смог бы так поступить. В конце концов, русал не виноват в том, что ведьма вопреки всему влюбилась, так что нет смысла вымещать на нём свою злость.       И вот Тэхён стоит за кулисами, стережёт инвалидное кресло, грызёт нервно губы и бесится, потому что с начала танца прошло уже больше десяти минут, а Чонгук и не думает вылезать из аквариума, а наоборот — вовсю резвится в окружении бестелесных русалок, которые какого-то хрена позволяют себе прижиматься к нему и всячески трогать.       — Я надеюсь, ты тут так переживаешь лишь потому, что выступаешь следующим, а не потому, что втюхался в эту рыбину, — ехидно-высокомерный голос раздаётся справа, и Тэхён закатывает глаза, отмахиваясь от одной из пра-пра, появившейся из врат. У неё длинная острая шляпа на голове и крючковатый нос, а в руке изогнутая клюка, которая ей по идее не нужна, так как души летают, а не ходят.       — Отвали, — Тэхён не церемонится с почившей родственницей, — иди к Минджу, она будет тебе рада, в отличие от меня, — язвит, не отводя взгляда от русала, который, видимо, собирается делать воронку — опускается ко дну и быстро проплывает широкий круг.       — Тэхён! — прародительница старчески трясёт головой, возмущённо восклицая. — Не смей так разговаривать со старшими! Я — одна из сильнейших…       — Да насрать мне, ты сдохла давно, — фыркает, перебивая, — свали к лешему, не беси меня! — с тревогой всматривается в плохо различимую фигуру замешкавшегося и будто побледневшего русала, который явно не в порядке.       Старая ведьма, бухтя проклятия, отлетает куда-то в сторону зрительного зала, а Тэхён уже с паникой вглядывается за стекло аквариума, видя, как неровно, дёргано и будто из последних сил русал плывёт кругами вверх, создавая струящейся с кончиков хвоста и плавников магией воронку под раскрывшимися вратами на тот свет.       Зал взрывается криками и овациями в тот момент, когда Чонгук высоко выпрыгивает из воды, плюхается на борт аквариума и в сопровождении роя бестелесных русалок головой вперёд едет по горке вниз, прямо к ногам поджидающего его Тэхёна.       Чонгука выворачивает. Он громко закашливается, выплёвывая воду из лёгких, съёживаясь на полу, и Тэхён, торопливо схватив приготовленное заранее полотенце, накидывает его Чону на плечи, матами отгоняя мельтешащие вокруг души русалок.       — Пиздец, бля, съебите нахер, — злобным шёпотом, сквозь зубы, кое-как затаскивая полуобморочного сипящего Чонгука в кресло, — бесите, нахуй!       Руки трясутся, а сердце громыхает в ушах, Тэхён катит кресло в сторону гримёрок, прекрасно зная, что будет дальше. Откат после зелья — самое хреновое, что можно придумать, и хуже только, если вокруг будет куча народу, назойливых душ и… Да, за спиной слышно голос ректора, который спрашивает, куда подевался такой уникальный студент.       Гримёрка, в которую Тэхён заталкивает кресло — пыльная и маленькая. Белые гипсокартонные стены, стол с зеркалом, над которым яркая лампочка, и табурет — всё убранство.       Чонгук мокрый, посеревший, он сипло, поверхностно дышит, его крупно колотит, а взгляд панически-невменяемый. У него до сих пор жабры и плавники, и это, если честно, пугает. Тэхён не знает, через какой промежуток они убираются, но точно помнит, что когда Чон выходил из душа — ни того, ни другого не было никогда.       — Что это с ним? — одна из русалок с недоумением смотрит на своего потомка, подлетая ближе. — Он что-то принял?       — Ах, божечки! — ещё одна карикатурно прижимает ладошки к лицу, с ужасом глядя на Гука. — Он что, наркоман? У него ломка?       — Н-да уж, — в воздухе материализуется одна из бабуль Тэхёна — с обгоревшей кожей, висящей ошмётками на костях, — и ты умудрился влюбиться вот в это? — она окидывает презрительным взглядом русала. — Какой позор! Не мог никого получше найти? Ты же будущий глава ковена!       — Заткнулись, нахуй, все! — Тэхён гаркает злобно, суетясь вокруг Чонгука, который, медленно обведя гримёрку каким-то бешеным взглядом, застыл в одной позе, съёжившись и скривившись, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла.       — Давай, сейчас эту хрень наденем, а потом рубашку, и в комнату поедем, — Тэхён торопливо вытаскивает чехол для хвоста из рюкзака, — и всё будет… — не договаривает, потому что Чонгук…       Наверное, именно так выглядит человек, у которого паническая атака — у русала текут слёзы по белым щекам, он, не моргая, невидящим взглядом скачет по предметам, часто, сипло и поверхностно хватает ртом воздух, а всё тело напряжено до состояния звенящих мышц так, что его мелко трясёт.       — Батюшки, страх какой! — какая-то заблудшая душа — то ли дриады, то ли феи — появляется из стены, показываясь наполовину, и, презрительно скривившись, исчезает.       Тэхён шагает было к двери, собираясь открыть ту, чтобы хоть как-то помочь Чонгуку, облегчив приступ и убрав из отката хотя бы фобию, но тормозит, слыша голос ректора, спрашивающего про русала.       — Бля, бля, бля, — кидается к Чонгуку, тормоша того, ужасаясь ледяной температуре кожи плеч. — Чон, блядь, — обхватывает ладонями лицо, стараясь заглянуть в глаза, — дыши нормально! Пиздец, бля...       Он сам сейчас словит паничку, из головы вылетели все советы, которые он читал, изучая фобию соседа, который вот-вот умрёт от сердечного приступа.       — Чон, бля, — бьёт по щекам, но толку ноль, Чонгук даже не морщится от боли, начиная как-то сипло и громко скулить, царапая одеревеневшими пальцами себе грудь, пытаясь сползти с кресла.       И Тэхён в порыве отчаяния делает то, что приходит в голову первым. Прошептав: «Бесишь, блядь», забирается коленями на кресло, обхватывает ладонями лицо русала и целует. Достаточно ощутимо прикусывает нижнюю губу и ныряет языком в приоткрывшийся рот, прижимаясь к мокрому, трясущемуся, холодному телу.       Чонгук от такого замирает, вытаращившись на Тэхёна, перестав издавать хоть какие-нибудь звуки и даже дышать. За спиной слышно ахи и охи душ русалок, слышно возмущённое пыхтение одной из пра-пра ведьм, слышно за стенкой раздражённый голос ректора и Хосока, обещающего найти пропажу, но…       — Дыши, Чон, — Тэхён немного отстраняется, удерживая лицо русала в ладонях, не давая отвести взгляд, — дыши, блядь! — шипит злобно, сжимает пальцами щёки и вновь целует, подмечая, как русал прикрывает глаза и послушно втягивает носом воздух, немного расслабляясь.       Постепенно поцелуй становится мягким, нежным и тёплым — Чонгук тихо сопит носом, отзывчиво подставляясь под касания ведьмы, совершенно не сопротивляясь, пытаясь неумело отвечать. Тэхён хихикает, зацеловывая его лицо — кнопку носа, как когда-то мечтал, родинку под губой около шарика пирсинга и небольшой шрамик на щеке. Успокаивает собой, пуская совсем немного своей целебной магии в ладони, помогая Чону справиться со страхом.       — Тэхён? — совсем негромкое, на выдохе, Чонгук осоловело хлопает ресницами, растерянно глядя на чуть отстранившегося Кима, цепляясь руками за его талию.       — У тебя откат после зелья, — ведьма шепчет, непривычно мягко улыбаясь, трепетно оглаживая большими пальцами порозовевшие щёки, — это сон, ты спишь.       — Хорошо, — Чонгук медленно моргает, доверчиво глядя на Тэхёна, а тот не может отвести взгляда, наслаждаясь этим мгновением.       Русал сейчас выглядит совершенно беззащитным — со слипшимися лучиками ресниц, покрасневшими и припухшими губами, с мокрыми прядями взлохмаченных волос и в абсолютно расслабленном состоянии.       Набившиеся в гримёрку души с интересом наблюдают за открывшейся картиной, тихо переговариваясь. Одна из русалок, подобравшись поближе к одной из ведьм, негромко и деловито предлагает увидеться в загробном мире, ведь скорее всего их потомки породнятся, и стоит держать связь между семьями.       Ведьма же, поправив прозрачно-белые лохмотья, ехидно хмыкает, безразлично той отвечая, что даже если те и породнятся — детей наделать не смогут, так что это тупиковая ветвь и смысла видеться нет. И вообще — они, скорее всего, оба просто помрут, и всё.       Чонгук лениво и заторможенно скользит взглядом по бестелесным предкам, силясь понять, о чём идёт речь, но, видимо, откат подходит к своему завершению, и сейчас его просто-напросто выключит. Он израсходовал слишком много сил — как физических, так и магических, так что это и неудивительно.       — Спи, Чон, — Тэхён затаивает дыхание, когда Чонгук, ласково притеревшись щекой к ладони, послушно закрывает глаза, проваливаясь в сон.       

***

      Просыпается Чонгук, как и всегда, одномоментно — открыв глаза, будто вынырнув из тёмной воды. Он в своей кровати, аккуратно накрыт одеялом, на хвосте чехол, а сверху — широкая футболка, в которой русал обычно спит.       — Ну и напугал ты нас, Чонгуки, — пра-тётушка, увидев, что потомок проснулся, подлетает поближе, зависая над Чоном в воздухе.       — Что… — Гук садится, морщась от прострелившей голову боли, — что случилось? — голос сипит, в лёгкие будто песка насыпали, а кожа по всему телу ощущается пересушенной и стянутой и теперь противно зудит.       — Ну, как тебе сказать, — бестелесная ведьма, единственная среди присутствующих, скрипуче встревает, — сначала ты потратил почти всю свою магию и чуть не словил паничку, потом всё же словил, потом ещё в довесок поймал откат после зелья, и теперь ты тут. А не тут, — она выразительно смотрит на Чона, — мой правнук получает за тебя люлей.       — Можно и помягче! — русалёныш с откушенным хвостом закатывает глаза и цыкает, складывая руки на груди. — Всё хорошо, Чонгуки, никто ничего не получает… — подлетает поближе, заглядывая в глаза, — я вот недавно проверял, они просто говорят, правда!       — Что? — Чонгук хмурится, силясь вспомнить, что было после танца, но в памяти лишь обрывки фрагментов, никак не складывающиеся в единую картинку.       — Очухался? — Тэхён заходит в комнату, злобно зыркая на всех собравшихся, и останавливает взгляд на соседе. — Тебя спасает лишь то, что я за это, — обводит фигуру русала рукой, — вытребовал три желания, — цыкает, плюхаясь на свою кровать, — надо было больше просить, одна морока с тобой.       — Что случилось? — Чонгук с беспокойством спрашивает, подаваясь вперёд. — Я налажал, да? Ректор узнал? Меня выпнули? — с ужасом в сипящем голосе.       — Нет, — фыркает, — ты станцевал, выпрыгнул, я тебя оттащил в гримёрку и ты там благополучно заснул после отката, — мрачно выговаривает, — а потом мне пришлось катить тебя спящего, мокрого и голого через всю академию. А потом объяснять этому старому придурку, что ты так волновался перед выступлением, что сдуру выпил целый флакон успокоительного и из-за этого заснул. И получать пизды за то, что не досмотрел! Бесишь, блядь!       — Прости, — Чонгук широко, с облегчением улыбается, и в голосе ни капли раскаяния, — и спасибо, что помог.       — Бесишь, — Тэхён закатывает глаза и собирается ещё что-то сказать, но тут одна из русалок, тихо охнув, начинает растворяться в воздухе, а следом за ней и остальные.       Они гомонят, разом начиная спешно прощаться, исчезая в пустоту, расплываясь дымками в лучах рассветного солнца. Шесть утра — врата, видимо, закрываются, забирая души на тот свет.       — Они успели до моих родителей слетать? — Чонгук задумчиво смотрит на Тэхёна, который устало откидывается спиной на подушку.       — Без понятия, — незаинтересованно тянет, — я за ними не следил.       — Ну, значит, буду надеяться, что нет, — Чонгук с оптимизмом в голосе проговаривает, дотягиваясь до своего кресла и подкатывая то поближе, чтобы пересесть, — иначе, чтобы остаться тут, мне придётся идти на самые крайние меры.       — Это какие же?       — Стать человеком, — Чонгук, кряхтя, перекидывает свою тушку в кресло, направляясь к шкафу за полотенцем, — вернее, пройти через ритуал, когда у меня вместо хвоста будут ноги. В этом случае родители, я думаю, отстанут от меня, хотя я и буду считаться русалом.       — Я о таком не слышал, — Тэхён вопросительно выгибает бровь, выжидающе глядя на соседа.       — Потому что его делали за всё время раза три, не больше. Это требует колоссальной магической энергии, много сил и времени, и это больно, — Чонгук пожимает плечами, негромко рассказывая соседу подробности. — Делается специальное зелье, а потом хвост зачаровывают так, что позвоночник в нём делится на два, а потом переобразовывается в кости. И кожа так же, и мышцы, и всё прочее, они разрываются и срастаются заново, — морщится, — и это необратимо. Нельзя будет потом обратно ноги сделать в хвост. Ну, и чтобы провести такой ритуал, нужен очень сильный маг или ведьма, готовый поделиться силами на постоянной основе, а таких, увы, найти очень сложно.       — Но ты же упрямый, как осёл, и точно найдёшь, — Тэхён задумчиво проговаривает мысли вслух, а потом с любопытством спрашивает: — Как это, поделиться на постоянной основе?       — Ритуал пожизненный, — Чонгук подъезжает к дверям в санузел, — чтобы ноги функционировали и вообще были как надо — магу придётся постоянно поддерживать зачарование, иначе всё, что ниже пояса, тупо отомрёт. Это вмешательство в природу, а она, как ты знаешь, такое не любит.       — И ты бы на такое пошёл? — Тэхён приподнимается с подушки, опираясь на локти, внимательно глядя на Чонгука, а тот кивает, негромко отвечая:       — Да, мой дом здесь, как бы сильно я ни любил море, — и заезжает в ванную, оставляя растерянную ведьму переваривать то, что услышала.

***

      — Итак, моё первое желание, — Тэхён протягивает небольшой пузырёк с прозрачно-розовой жидкостью и как-то мрачно смотрит на русала, стоя напротив стола в переполненной столовой. — Хочу, чтобы ты это выпил.       Помещение до сих пор украшено гирляндами и фонариками, уже чуть пожухлые тыквы уныло подмигивают провалами глазниц из углов и с подоконников, а некогда пышные оранжевые букеты подвяли и теперь представляют чахлую картину. Головы их цветков будто висельники в невидимых петлях — у Чонгука такая ассоциация, и он не может от неё отделаться. Да и не хочет, если честно.       Студенты все поголовно тихие и угрюмые — после Хэллоуина всегда такая гнетущая атмосфера, заставляющая думать о смерти и скоротечности жизни. Один Хосок радостно смеётся, сидя за своим столом, глядя в телефон и вереща от того, что у него почти десять тысяч новых подписчиков.       — И мне нельзя спрашивать? — Чонгук откладывает палочки на тарелку с недоеденной рыбой, беря пузырёк в руки.       — А смысл? Ты всё равно это выпьешь, — Тэхён усаживается напротив русала за стол, дёргано откидывая с плеча ученическую мантию, — пей, его надо принимать во время еды.       — Хорошо, — Чонгук спокойно откручивает небольшую крышечку, — в счёт первого желания, которое я тебе поклялся исполнить, — проговаривает, чувствуя, как глаза меняют цвет от всплеска магии, и залпом выпивает горько-сладкое содержимое бутылька.       Ничего не происходит. Тэхён с ожиданием глядит на Чонгука, а тот, прислушавшись к себе, решает забить на всё и продолжить трапезу, ведь перемена не резиновая.       Тэхён хмурится. Нервно барабанит пальцами по столешнице, прожигая немигающим взглядом русала, который поедает ломтики сырой рыбы, макая их в густой соус.       — Бесишь, блядь, — шипит в итоге и, вскочив, резко уходит, оставляя растерянного Чонгука смотреть вслед.       — Он же мне не приворотное зелье подсунул? — Гук задумчиво бормочет сам себе, заново прислушиваясь к ощущениям, но всё так, как и было раньше.       Хэллоуин был два дня назад, и время после него… Было странным. Чонгук вспомнил всё — русалки в принципе не страдают провалами в памяти, как и не видят сны и галлюцинации — это врождённый защитный механизм от магии сирен и прочих сородичей, а значит всё, что есть у Гука в памяти — было на самом деле. Осознание этого приводит в неописуемый восторг до бешено колотящегося сердца, покалывающих кончиков пальцев и дебильной, не сходящей с губ улыбки. Произошедшее дарит надежду на что-то большее, и Чонгук собирается добиться ведьму, но только вот загвоздка: как это сделать — совершенно непонятно.       Как приручить манула и гремлина в одном флаконе?       Чон действительно не знает, как себя вести. Тэхён вроде и целовал, и смотрел так влюблённо, и касался ласково, но… В его поведении ничего не изменилось. Он так же бесится, ворчит, ненавидит всех вокруг и раскидывает цацки с носками. Теперь вот непонятно что заставил выпить, и это единственное, что выбивается из привычного положения дел.       

***

      — В море вообще бывают геи? — Тэхён, сидя на своей кровати, напряжённо-выжидательно пялится на Чонгука, только приехавшего после занятий в комнату.       — Эмм, — тот кидает недоумённый взгляд на ведьму, — все сирены бисексуальны, водяные, насколько я знаю…       — Нет, я про русалок спрашиваю, — Тэхён перебивает, — среди русалок есть геи?       Чонгук, остановившись посреди комнаты, разворачивает кресло в сторону Кима и умирает внутри себя, еле сдерживая расползающиеся в улыбке губы. Вот он — момент для нужного и важного разговора. Теперь он от Тэхёна не отстанет точно, пока всё не выяснит.       — Быть геем-русалом физиологически невозможно, — негромко объясняет, не отвечая прямо на вопрос. — Наше… кхм, — запинается, краснея и отводя взгляд, бубня под нос, — анальное отверстие устроено не так, как у людей. И… Спариваться не получится. Так что у русалов, даже если они испытывают влечение к своему полу, не получится быть полноценной парой, они вынуждены быть гетеросексуальными.       — Что?! — Тэхён аж подскакивает на месте. — Как это? Нам такого не рассказывали! — и его возмущение оправдано, так как он учится на лекаря и по идее должен о таком знать.       — Ну, я единственный русал, живущий на земле, вы вообще наше строение очень поверхностно изучаете, больше на сирен ориентируетесь, а они отличаются… — Чонгук семафорит щеками, упрямо продолжая неловкую и смущающую тему, — а так у нас там нет нервных окончаний и простаты, и мышцы… Очень сильно развиты, потому что мы живём глубоко под водой, а там давление и все прилагающиеся к этому последствия. Плюс чешуя ещё… Проще не заморачиваться, вот и всё.       — Пиздец, — Тэхён оседает на кровать, поникая плечами, — просто, блядь, пиздец… — замирает, глядя в одну точку, грызя нижнюю губу.       Чонгук склоняет голову к плечу, разглядывая непривычно нервничающую и будто на грани слёз ведьму.       — А так вообще я гей, но ты спрашивал про море, а я как бы тут, — всё же произносит с лёгкой улыбочкой, наблюдая, как у Тэхёна удивлённо вытягивается лицо, а глаза комично округляются, как и рот, — и память у меня хорошая, и сны я не вижу никогда, — ухмыляется и добивает окончательно: — И если ты мне сегодня дал приворотное зелье, то оно не сработало, потому что я и так в тебя влюблён.       Выдерживает паузу, давая соседу осмыслить услышанное, а потом на чистом адреналине от происходящего, делая вид, что не он тут готов в обморок грохнуться от волнения и не у него тут чешуя седеет, спрашивает:       — Что делать будем?       — Вот ты… — Тэхён вскакивает на ноги, злобно сужая глаза и тыча пальцем в грудь Чонгуку, — гад! Креветка недоделанная! Я из тебя шашлык сделаю, ты!       — Нет, не сделаешь, — Чонгук тянет за ладонь соседа на себя, и тот от неожиданности заваливается вперёд, оказываясь сидящим на бёдрах русала, крепко окольцованным руками по талии. — Какие ещё варианты будут?       Тэхён, очутившийся слишком близко к соседу, ошарашенно хлопает ресницами, покрываясь красными пятнами, открывая-закрывая рот, не зная, что сказать.       Чонгук им любуется. В душе разливается тёплое счастье, пузырящееся шампанским по венам, затапливающее трепетом порхающих в животе бабочек.       — Ты! — Тэхён очухивается, активно пытаясь слезть с Чонгука, ёрзая и покрывая широкие плечи несильными ударами. — Да я тебя!       — Ты меня тоже любишь? — договаривает за ведьмой, удерживая ту, чтоб не сбежала, ловя перепуганно-злобный взгляд. Реально как дикий, божечки, у русала сейчас сердце лопнет от полученного стресса и переполняющих эмоций.       Тэхён, вытянувшись, замирает, как-то совсем потерянно глядя, а потом сдувается, как воздушный шарик — поникает плечами и выпускает воздух из лёгких, оседая в руках Чонгука, видимо, признавая поражение.       — Да, — бурчит, отведя взгляд, осторожно цепляясь пальцами за футболку на груди Чона, — но если ты задумаешь меня предать — я тебя прокляну и разделаю на шашлык! — ерошится, щуря глаза. — Понял?       — Вредина моя любимая, — Чонгук счастливо улыбается, разглядывая нахохлившегося Тэхёна, — ты голодный, да? А то заладил — шашлык, шашлык…       — Да, — бубнит, окончательно расслабляясь, пряча лицо в сгибе плеча и шеи Чона, — я не пообедал, потому что ты должен был зелье выпить, — вздыхает, притираясь носом к прохладной коже, — зря только желание потратил!       — Приворотное? — Чонгук мягко прижимается губами к макушке Тэхёна, вдыхая полюбившийся запах, сильнее стискивая руки, не веря тому, что сейчас происходит.       Это же… Уму непостижимо! Надо его срочно покормить, тогда, может, подобрее будет?       — Я планировал первое желание потратить на приворотное зелье, — ведьма еле слышно бурчит, выводя пальцем узоры на груди русала, — вторым потребовать поцелуй, — вздыхает тяжко, — и третье было бы в зависимости от реакции на поцелуй. Если бы тебе было не противно — я бы попросил отношения со мной, а если бы было противно и ты оказался всё же гетеро, то я бы попросил свалить тебя в море и никогда не вылезать на сушу, чтоб я не мог до тебя добраться.       — Ого, — Чонгук отстраняется немного, удивлённо заглядывая в глаза Тэхёна, — зачем так радикально? Ты лишил бы меня мечты?       — Иначе бы я тебя убил от ревности, — фыркает, закатывая глаза, — а потом… — запинается и говорит не то, что хотел: — Меня бы упекли в тюрячку. А я туда не хочу.       — Ну, — Чонгук хмыкает с широченной улыбкой, наклоняясь ближе к лицу Тэхёна, оставляя жалкие сантиметры пространства, — теперь я от тебя никуда не денусь, даже если попросишь.       — П-почему? — с тёплым выдохом, растерянно хлопая ресницами.       — Я нашёл идеальный способ справляться со своей фобией, — легко касается губ губами, тут же отстраняясь, — теперь мне без тебя никак. Ну, и русалки так-то однолюбы, если что.       — Повезло, блядь, — вопреки ворчливому тону Тэхён счастливо улыбается, обвивая руками шею уже своего парня, — целуй меня и вези в столовку, я есть хочу, однолюб.       И кто такой Чонгук, чтобы отказывать? Он исполняет волю Тэхёна, сладко и нежно целуя, крепче прижимая того к себе.       Теперь всё будет замечательно.       И от фобии со временем избавятся, и академию закончат, прослыв неразлучной парочкой; и домик купят — в маленькой деревеньке, где Чонгук будет учителем, а Тэхён откроет лекарскую лавку, отказавшись от верховенства в ковене; и гриффонышей перевезут поближе, всё же приручив; и с ногами разберутся и всякое прочее, потому что Кима русал точно не отпустит.       Как и тот его.