where we drift and call it dreaming

Все знают — нельзя купаться в Обон. Мертвые заберут тебя с собой в море.        Была середина зимы, в тот год ему исполнилось пять, Отец держал его убаюканного на коленях, шепча ему на ухо предупреждения, а потом защекотал его под мышками так, что Какаши завопил, завизжал и замахал руками и ногами в отчаянной битве, которую он проиграл еще задолго до того, как она началась.        Они читали историю у очага. Обито (который, как обычно, сам напросился) сидел у огня и слушал внимательно, почти благоговейно. Папа сделал паузу в середине предложения, чтобы дать Какаши прочитать, а затем дополнить рассказ за него. Какаши радовался, гордясь тем, что понимает сложные кандзи, особенно когда Ахо-Обито едва умел читать хирагану.        Но Отец понял его. Отец знал, что он выпендривается перед своим одноклассником, самодовольно выговаривая большие сложные слова, которые Обито явно никогда даже не слышал. Отец видел его насквозь, и поэтому, когда Обито прервал рассказ, чтобы спросить, почему герои испугались чего-то настолько чудесного, как купания в море во время летней жары, Отец перебил Какаши до того, как тот начал свое «это все знают, болван», и сказал вместо него.        «Потому что они утащат тебя за собой в воду и защекочут до смерти. Вот ТАК!»              

***

              Все знают — нельзя купаться в Обон. Мертвые заберут тебя с собой в море.        Это был его первый год в качестве джонина-сенсея, он был совсем один неизвестно где, в дальней западной части Хи но Куни, поблизости от руин Узушио. В тот год ему исполнилось двадцать семь, летняя жара окутывала его словно плащ, он был совершенно, безысходно один, не считая дюжины или около того вражеских шиноби с каждой стороны, которые превосходили его числом как минимум двенадцать к одному.        Он проиграл эту битву тоже еще задолго до того, как она началась.        Силы иссякали, он застрял на краю прибрежного обрыва, враги приближались, и эхо далеких волн отдавалось в его голове так же, как и отголоски суровых слов неодобрения Годайме о том, что он не взял больше подкрепления для этой миссии, вместе с еще более далеким эхом предостережений Минато-сенсея по поводу экономии чакры для сильных техник, которые могут уничтожить сразу нескольких противников, и еще более отдаленные отголоски папиных слов о незащищенном фланге. Это была его первая миссия после жестокой трехдневной пытки Итачи и отступничества Саске, от чего было куда больнее, чем от истязаний. Он думал, что встанет на ноги и будет готов—        Но в тот момент все больше и больше казалось, что это будет одновременно и его первая миссия после перерыва, и его последняя миссия в принципе.        Он тяжело дышал, приморский воздух вокруг был плотным от летнего дождя и града сюрикенов, один из которых вонзился в его руку, прежде чем он успел увернуться. Туман начал густеть, отчего все вокруг казалось тяжелее, чем обычно, или, может быть, это было нарастающее истощение чакры, разъедающее его изнутри, снова…        Ни одного генина рядом, чтобы отнести тебя в безопасное место, Бакакаши. Ничего, кроме пары кунаев и твоих собственных усталых костей.        Дыхание становилось рваным, когда он беспрестанно отбивался, а затем—        «Попрощайся с жизнью, Копирующий ниндзя», — раздался голос прямо у него за спиной, когда враг вонзил лезвие в ребра Какаши и с силой столкнул его с прибрежных скал. Он рухнул в воду. Кровь смешалась с морскими брызгами и соленой водой.              

***

              Все знают — нельзя купаться в Обон. Мертвые заберут тебя с собой в море.        Прошел год с окончания войны, ему было тридцать один, и все ждали, что в течение следующего года он станет Хокаге. Это было последним, чего он хотел и от чего желал отбиться всеми оставшимися силами. Возможно, поэтому он вернулся к безлюдным скалам в дальней западной части Хи но Куни, поблизости от руин Узушио. Уставший, одинокий и запутанный, он сидел на камне неподалеку от того места, где собралась его команда, на окраине маленькой деревушки, где они остановились на последнюю ночь фестиваля.        Обхватив руками ногу, отчего юката смялась, Какаши свободно погружался в воспоминания о последних днях их детства, о той летней ночи, когда им вот-вот должно было исполниться по двенадцать лет. Воспоминание о том, как он увидел ту маленькую вспышку в прекрасных глазах Обито, которая возвестила, что его бунтарская жилка взяла ситуацию под контроль, когда он убеждал Какаши переступить черту, рискнуть, пожить немного, совершить что-то безумное, хотя бы раз перед смертью.        (И это было военное время; та ночь ощущалась как блаженный покой, но шла война, и они могли умереть той ночью или на следующий день, или вообще в любое время. Что и случилось с одним из них).        Вдвоем они сбросили с себя всю одежду, подначивая друг друга, мчась наперегонки на предельной скорости, вместе прыгая ногами вперед в глубины реки Нара той ночью после полуночи в середине августа, тепло летнего зноя и холод воды реки Нара мягко обволакивали их тела.        Осознание, что маленькая вспышка в глазах Обито только что зажгла сердце Какаши.        Влюбленность, которая зародилась в нем в тот самый момент, когда он оглянулся через плечо и увидел, как заразительный оскал Обито озарил его лицо.        Детская влюбленность, переросшая в личную одержимость, переросшая в глубокую, страстную, разбитую любовь, которая с той ночи никогда, ни на миг не ослабляла своей огненной хватки в его сердце, несмотря на скорбь, несмотря на потерю, несмотря на всевозможную боль. «Все знают — нельзя купаться в Обон, Бакакаши», — он услышал в памяти дразнящий голос Обито, вспомнил, как тот скалил зубы перед тем, как нырнуть под воду и схватить Какаши за щиколотки, изо всех сил стараясь утянуть его вниз в их драке, которая в итоге продолжалась большую часть ночи, почти до утра. «Потому что мертвые заберут тебя с собой в море!»        Звук волн, разбивающихся о скалистый берег, все вернул назад. Это чувство. Это чувство, что если бы он просто снова повернул голову и посмотрел чуть глубже, то гораздо раньше понял бы всю ужасную трагедию, связанную с личностью Тоби. Даже сейчас у него было такое чувство, что, если он просто оглянется через плечо, Обито снова будет тут, ухмыляясь ему, сверкая глазами, с той смеющейся улыбкой, которая не была улыбкой, с оскалом дьявола, дерзким оскалом, который он носил и сбрасывал, как обычную юкату, как он отбросил Какаши, как будто он не поступал так, чтобы в конце концов сделать их счастливыми.        Учиха Обито. Полудемон, полуангел. Дикий и мятежный, самоотверженный и свободный.        Наконец свободный.              

***

              Они убирались на его «могиле» (Мемориальном камне) три дня назад, в первый день Обона. Командой Какаши или большей ее частью. Саске ушел, чтобы догнать детей, которые кидались камнями в черную кошку. Но это ничего. У Саске было больше причин, чем у кого-либо еще, чтобы избегать мыслей о значении этого конкретного фестиваля.        «Ямато» вскоре последовал за Саске, вероятно, заметив боль в глазах Какаши, когда последний Учиха покидал их скромный круг. Тензо и Саске на удивление хорошо ладили, вплоть до того, что теперь Тензо стал для Саске кем-то вроде второго отца, заполняя пустоту в его жизни, которую Какаши иногда пытался заполнить сам, только постоянно терпел неудачу.        Сай все время простоял рядом с Какаши у Мемориального камня с тем отсутствующим выражением лица, которое часто появлялось у него, когда непреодолимые пробелы в истории его жизни давали о себе знать. АНБУ отняло у него, даже не потрудившись объяснить, такие вещи, как скорбь, церемонии и суеверия, которые были важны для обычных людей. Вещи, о которых ты даже не знал, что у тебя их никогда не было. Какаши довольно часто видел это выражение на лицах Сая и Тензо. Чувствовал на своем собственном время от времени. Поэтому он отправил Сая догонять Саске и Тензо, придумав для них троих какое-то незначительное поручение, связанное с покупками.        Он ухаживал за папиной могилой в полном одиночестве. Он не чувствовал ничего плохого в том, чтобы пригласить других помочь ему, но и правильным это тоже не казалось. И в любом случае он привык делать это один. Единственным человеком, который присоединялся к нему, был—        (Это всегда был ты…)        В голубых глазах Наруто была такая глубокая печаль, когда он убирал могилы матери и отца. Сакура помогала ему, всегда опускаясь на колени слева от Наруто, и когда Какаши закончил с могилами Обито и Рин, он присоединился к ним, строго опустившись на колени справа от Наруто. Они почти не разговаривали. То, что не было сказано, выражалось в их действиях, в повторяющихся движениях — очистке, полировке, поминании, а затем уборке. Сакура была той, кто поднимал их настроение в ту ночь. Обычно этим занимался Наруто, но все видели, как волна горя захлестнула его, когда они подошли к могиле Джирайи. И храбрость его решимости, когда он заставил себя продолжать…        Какаши всегда восхищался Наруто.        Он любит всем своим сердцем. Храбро. Безоговорочно. Беззастенчиво.        (Прямо как Обито—)        И снова при одной мысли об этом имени по его телу пробежал разряд летней молнии, но он все равно заставлял себя делать это, снова и снова, как мазохист, каким он и был:        Учиха Обито, ответственный за половину могил на этом кладбище и за многие другие. Учиха Обито, который убил Минато и Кушину и тысячи других.        Учиха Обито, которым манипулировали, у которого отняли все самым жестоким из возможных способов.        …Учиха Обито, который был моей первой и единственной любовью.              

***

              Они ухаживали за могилами вместе, или по большей части вместе, и на следующий день Какаши привел их сюда, недалеко от Узушио (или того, что от нее осталось), в память о Кушине, но также в надежде услышать тот звук волн, разбивающихся о берег, который преследовал его уже несколько лет…        Он привел свою команду сюда, в маленькую приморскую деревушку, на фестиваль Обон, но вернулся один к скалам, а затем ниже к каменистому берегу, одетый в голубую юкату, под умирающей желтизной деревьев гинкго.        Вспоминая прошлое.        В ту ночь четыре года назад, прямо здесь, на этом же пляже в дальней западной части Хи но Куни, поблизости от руин Узушио, с кунаем в ребрах и сожалением, вытекающим из него, он добровольно отдал остатки своих жизненных сил безразличному морю…        Он закрыл глаза и позволил себе погрузиться в воспоминания.        Он был готов сдаться в тот день. Позволить себе утонуть. Позволить воде поглотить его и унести в другой мир или в какую-нибудь всепоглощающую пустоту, которая заменит пустоту этого мира.        Но кто-то вытащил его из воды. Кто-то сорвал с него маску, надавливал своими руками на грудь Какаши и вдохнул жизнь сквозь его губы.        («Кто-то»).        Он очнулся от вспышки боли, нарастающей изнутри, от того, что чья-то плоская ладонь качает его грудную клетку вверх и вниз, ломая кости и сильно усугубляя только что полученную колотую рану, которая каким-то образом была туго перевязана, пока он был без сознания.        (…Это был ты, не так ли?)        Надавливания прекратились так же внезапно, как и начались.        Незнакомец наклонился, лицо в маске нависло над Какаши, единственный глаз впился в него—        «Не купайся в Обон, Бакакаши», и в то время, четыре года назад, учитывая, сколько крови он потерял и в какой панике и ужасе пребывал, как из-за того, что чуть не утонул, так и из-за ужасного воспоминания о пытках Итачи, которое вспыхнуло в тот момент, когда кунай вражеского ниндзя пронзил его кожу, Какаши списал все это на какой-то бредовый лихорадочный сон—        Потому что мгновение спустя одноглазая фигура в маске и плаще исчезла. Исчезла, словно сквозь дыру в ткани вселенной. Как будто ее и не было.        Это был сон или кошмар ..?        Оставленный на берегу наедине с нежным плеском волн, Какаши очень медленно осознавал, что все-таки не умер. Его вытащили на песок. Он застрял у него в одежде и волосах. Прилип к ладоням, когда он зажимал рану на руке. Он провел часы на пляже в ту ночь, смотря на пенистое море, мокрый, дрожащий, но не от раны в боку и не от холода волн…        Что бы это ни было, это было нереально, решил он, когда наконец заставил себя подняться на ноги.              

***

              Это БЫЛО реально, подумал он о фантоме на берегу моря, которого никто, кроме него, не мог видеть. Теперь он вспомнил это, как о давнем забытом сне.        Это был ты.        Воспоминание о больших глазах Обито, сияющих от зависти в тот вечер у очага, когда они сидели с Папой и книгой рассказов.        Это всегда был ты.        Воспоминание об обнаженном дьявольском оскале Обито той ночью в реке Нара.        Мой падший герой.        Воспоминание о единственном глазе, уставившемся на него сквозь маску в ту ночь на этом самом пляже, после того как его поймали, и он утонул в водовороте.        Я знаю, это был ты, Обито.        Это должен был быть ты.        Это всегда был ты.        (Он проиграл эту битву тоже еще задолго до того, как она началась).       

***

              Нарушение суеверия ощущалось как ослушание самых строгих папиных правил.        Теплый воздух овевал его скрытое маской лицо, прохладная вода струилась под пальцами ног, когда он вел ими над и под поверхностью воды, ведущей в ревущее неподалеку море, так же, как и его разум продолжал погружаться в его воспоминания о прошлом. Светлячки танцевали взад-вперед вокруг его головы, в воздухе под деревьями гинкго звучал густой стрекот цикад. Знакомые голоса за ним тоже. Совсем рядом. Он знал, что подведет их. Но огонь в его сердце не позволял ему заботиться об этом.        Теперь он понял, как, должно быть, чувствовал себя Обито, все эти годы наблюдая из тени в нерушимой тишине.        Каково это — чувствовать, что ты больше не нужен живым.        (Его команде будет больно. Ему было больно от одной только мысли об этом. Они будут ухаживать за его могилой вместе. Он любил их так сильно, как только может любить сломленный человек, и все они хранили частички его сердца, просто не самую большую).        Раскрыв свою юкату и сбросив ее на берег, на котором кто-то когда-то спас ему жизнь, Какаши переступил через одежду в море, самые нежные и приветливые волны несли его, собиравшего остатки своей угасающей решимости, чтобы отдать последний приказ:        Найди меня снова, Учиха Обито.              

***

              Все знают — нельзя купаться в Обон.        «Наруто-кун! Вот ты где! Мы искали повсюду!»        «Я тоже! Вы нигде не видели Какаши-сенсея?»        «Не уверена…»        «Он должен быть где-то здесь…»        «Просто один из деревенских детей сказал мне, что видел, как он зашел в воду и после этого так и не вернулся. Честно говоря, я начинаю немного беспокоиться…»        «Оставь его, Наруто-кун. Если Какаши-сенсею нужен покой, давайте хоть раз дадим ему нормально отдохнуть».        «Ну, хорошо…»        …Мертвые заберут тебя с собой в море.