Право собственности

      Воздух в баре был густым, как машинное масло, и сладковато-прогорклым от дешевой текилы и десятилетнего табачного дыма, въевшегося в деревянные опоры стен помещения.       Слабое желтоватое освещение от одинокой лампы над столиком в дальнем углу не столько разгоняло мрак, сколько подчеркивало его, выхватывая из полутьмы бледное, уставшее лицо Брайана О'Коннора.       Перед ним стояла полная кружка пива, пена на котором уже давно осела. Он не притронулся к напитку, его пальцы медленно водили по запотевшему стеклу, рисуя бесцельные узоры. Он пришел сюда не за выпивкой. Он пришел на встречу с призраком из своего прошлого, и теперь тяжелое предчувствие сжимало ему желудок холодным комом.       Тишину нарушил негромкий скрип половицы. Брайан даже не услышал шагов, просто в следующее мгновение напротив него уже сидел Тедди. Тусклый свет беспощадно выхватил его черты, и Брайан с трудом узнал в этом человеке того самого бесшабашного парня из своего прошлого. Перед ним был изможденный, постаревший не по годам мужчина с серым, обвисшим лицом, изборожденным глубокими морщинами тревоги. Его глаза, быстрые и беспокойные, метались по сторонам, безуспешно пытаясь найти в полумраке хоть какую-то точку опоры.       — Брайан... — выдавил он, — Я к тебе… потому что не к кому больше.       — Я так и думал, — Брайан отодвинул кружку, будто избавлялся от лишнего. — Говори, Тедд. Без прелюдий, сразу по делу. В чем проблема?       Тедди нервно облизал пересохшие губы, его пальцы беспокойно забарабанили по липкой поверхности стола.       — Я влез в дела, Брайан. В серьезные дела. К мексиканцам, к Варгасу... — он произнес это имя почти шепотом, с тем суеверным страхом, с которым произносят имя дьявола. — Поставка провалилась и груз пропал. Теперь я им должен. Очень много должен.       Он замолчал, пытаясь перевести дух, и когда заговорил снова, в его голосе послышались истеричные нотки.       — Они не просто убьют меня. Будут резать по кусочкам, медленно, на глазах у всех, чтобы другим неповадно было. Понимаешь?       И в этот момент знакомая вина поднялась у Брайана из самого нутра, горьким и тошным комом подступив к горлу. Тедди. Тот самый Тедди, который когда-то в другой жизни, пахнущей бензином и беспечностью, взял на себя его вину. Тогда это казалось проявлением преданности. Теперь же это висело на Брайане тяжелым, неподъемным камнем неоплаченного долга.       — Сколько? — спросил он, и его собственный голос прозвучал плоским, отстраненным, как будто из динамика.              Тедди назвал цифру. Она повисла в воздухе между ними — огромная, уродливая, нереальная.              — Тедди, блять... — Брайан с силой провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту грязь. — Где ты вообще...              — Неделя, Брайан. Мне дали неделю. Потом... — Тедди замолчал, и в этом молчании было красноречивее любых подробностей. Его глаза стали стеклянными, влажными, в них читался животный, всепоглощающий страх.       Мысль пойти к Дому мелькнула яркой, ослепительной вспышкой и тут же сгорела дотла, спаленная жгучим, обжигающим стыдом. Прийти к Доминику Торетто? К человеку, который, словно скала, выстоял все трудности и заново построил свою жизнь и кодекс? Сказать ему: «Привет, мне нужна сумма с шестью нулями, чтобы вытащить старого приятеля из, мягко говоря, сложной жизненной ситуации»? Нет. Ни за что. Он и так был вечным, неплатежеспособным должником Дома. Должником, который никогда не сможет вернуть разбитое доверие.       И тогда в его голове, отчаянно ища выход, родилась идея. Глупая, наивная, из его же собственного прошлого, от которого он так яростно открещивался.       — Ладно, — сказал Брайан, и это прозвучало как приговор самому себе. — Я поговорю с ними.       — Ты с ума сошел! Брайан, нет... Ты не знаешь этих ублюдков...       — Я знаю других ублюдков. Не таких отбитых, конечно, но суть одна. Я предложу им сделку. Они спишут твой долг, я отрабатываю его. Предложу им заезд. Я все еще могу вести машину, Тедд, а они получат свой куш.       Глаза Тедди наполнились слезами, смесью дикого облегчения и нового, еще более жуткого страха. Он что-то бормотал, хватал Брайана за руку, его пальцы были липкими и холодными. Но Брайан уже не слушал. Он уже мчался по ночному шоссе в своем воображении, видя перед собой не дорогу, а путь в никуда.              

***

      Встреча с Варгасом была назначена на заброшенной консервной фабрике у доков. Брайан вышел из машины, и воздух ударил ему в лицо — густой, спертый, смердящий сладковатой вонью гниющей рыбы, перебиваемой едкими нотами ржавеющего металла и старого мазута. Казалось, сама атмосфера здесь была тяжелой и враждебной.              Его проводили внутрь через боковой проем, где когда-то, видимо, был въезд для фур. В центре огромного цеха, под одиноким лучом дневного света, пробивавшегося сквозь разбитую крышу, стоял Энрике Варгас.              Он был невысокого роста, сухощавый, поджарый, как бойцовский пес. На нем был идеально сшитый костюм цвета мокрого асфальта, который стоил больше, чем все, что было на Брайане. Но главное были его глаза. Черные, блестящие, как отполированный обсидиан. В них не было ни злобы, ни любопытства. Лишь плоская, безразличная оценка, словно он смотрел не на человека, а на вещь. На бракованный товар.              Варгас молчал, давая Брайану время прочувствовать всю унизительность этого момента. Звук капающей воды где-то в темноте отдавался в ушах гулким, неровным эхом.              Брайан заставил себя говорить, его голос прозвучал чуть хрипло в гнетущей тишине цеха. Он изложил свое предложение: один заезд, большой куш в обмен на долг Тедди.              Варгас слушал, не двигаясь, лишь кончики его пальцев слегка постукивали по портсигару в его руке. Когда Брайан закончил, наступила тишина, такая тяжелая, что ее можно было потрогать.              — О'Коннор, — наконец произнес Варгас. Его голос был тихим, почти ласковым, и от этого в подвале становилось еще холоднее. — Тот самый коп, который любил играть в гоночки. Я слышал, у тебя неплохо получалось. — он сделал паузу, давая яду своих слов просочиться поглубже. — И что? Ты думаешь, один твой лихой заезд покроет долг этого… Мусора? — он кивнул в сторону бледного, как смерть, Тедди, и в его голосе не было злобы, лишь холодное, уничижительное презрение.              Брайан чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а ладони в карманах куртки сжимаются в кулаки. Он заставил себя выдержать этот взгляд.       — Я думаю, вы получите то, что хотите. Ваш груз или его полную денежную стоимость. Я провезу его быстро, чисто, без лишнего шума и вопросов с вашей стороны.              Варгас медленно, со вкусом, словно наслаждаясь каждой секундой этого спектакля, достал из нагрудного кармана тонкую темную сигару. Раздался негромкий щелчок гильотинки, обрезавшей кончик. Пламя зажигалки осветило на мгновение его каменное лицо, прежде чем плотный, ароматный дым окутал его.       — Хорошо, — произнес он, выпуская струйку дыма ей в лицо Брайану. — Я ценю деловую хватку. Но есть нюансы. — его черные, блестящие глаза впились в Брайана, словно буравчики. — Это будет не просто заезд. Ты повезешь мой груз. Конкретные коробки, по моему маршруту, с моими людьми в хвосте. И учти, О'Коннор…              Он сделал театральную паузу, наслаждаясь напряжением, витающим в воздухе.       — Один провал. Одна ошибка. Одно лишнее слово не тому человеку… — он наклонился чуть ближе. — И долг твоего дружка не просто удвоится. Он станет твоим. Личным. И я приплюсую к нему проценты за испорченные нервы и потраченное время. Мы поняли друг друга?              Холодная волна, липкая и тошная, прокатилась по всему телу Брайана. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, но лишь молча кивнул, сглотнув комок собственной гордости и страха. Он уже не просто чувствовал, он буквально ощущал на своей шее шершавую, туго затянутую петлю.

***

      Фура оказалась старой, разбитой «Вольво», чья кабина пропиталась насквозь запахом чужого пота, дешевого табака и чем-то химически-сладким, отчего в горле першило, а глаза невольно слезились. Груз издавал слабый, но стойкий химический запах, от которого невольно сжимался желудок и накатывала тошнота. Не думай об этом. Просто сосредоточься на дороге. Просто веди, — сурово приказал он сам себе, вжимаясь в потрескавшееся кожаное сиденье.              Маршрут, загруженный в навигатор, вел через заброшенные промзоны, разбитые дороги, узкие проезды под ржавыми эстакадами. Брайан вел машину с предельной концентрацией, каждым нервом чувствуя неповоротливую массу прицепа за своей спиной. Руки в перчатках стали влажными от пота, спина затекла от постоянного напряжения, а глаза щипало от усталости и едкого химического смога.       Он выехал на относительно пустой ночной проспект, позволяя себе на секунду выдохнуть и ослабить хватку на руле. И именно в эту секунду расслабленности в зеркале заднего вида возникла пара фар. Они не появились вдалеке — они материализовались из темноты сразу, на опасной близости, слепя ярким, агрессивным ксеноновым светом, который бил прямо в глаза.              Не копы, — промелькнуло в голове. У копов другая манера. Это было что-то иное. Что-то хищное.              Он плавно придавил газ, стараясь не выдать своего волнения. Фары ответили ему, резко сократив дистанцию. Теперь он видел, что это был черный внедорожник с глухой тонировкой. Он пристроился ему в хвост, следуя вплотную, как тень, его передний бампер почти касался заднего бампера фуры.              Просто сопровождение. На всякий случай. Чтобы я не сбежал, — попытался он успокоить себя, но внутреннее напряжение нарастало.              Но потом, без всякого предупреждения, из-за темного поворота, с визгом шин, выбросился второй автомобиль. Старый, видавший виды седан, с потухшими фарами. Он рванулся не вдогонку, а наперерез, пытаясь резким маневром прижать фуру к отбойнику.              Сердце Брайана подскочило в груди с таким оглушительным ударом, что на мгновение перехватило дыхание.       — Вот сука! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, инстинктивно рванув руль влево, пытаясь уйти от тарана.       Фура со скрежещущим воем встретилась с автомобилем. Седан чиркнул дверью по бамперу фуры, осыпая асфальт снопом ослепительных оранжевых искр. Грохот удара оглушил его, отдался в костях.              Это была не погоня. Это был заблаговременно спланированный, отточенный забой. И он был в его центре.              Его загнали в ловушку. Впереди, в свете фар, возникли ограждения дорожных работ и тупик. Сзади и сбоку два преследователя, смыкающие стальные клещи. Он инстинктивно рванул ручник, пытаясь развернуть махину, чувствуя, как резина воет, срываясь в жестокий, неконтролируемый занос. Мир за окном поплыл, превратившись в бешеный калейдоскоп мелькающих фар, расплывчатых дорожных знаков и густой, непроглядной темноты.              Он боролся с рулем, который вырывался из рук, пытаясь выровнять многотонную машину, чувствуя, как ее задняя часть заносит, сносит ограждения. И в этот момент, из слепой зоны, из-за прицепа, вынырнул третий автомобиль, тот самый внедорожник. Он на полной скорости ударил его сбоку.              Удар был страшным, глухим, сотрясающим все тело. Лобовое стекло мгновенно покрылось густой паутиной трещин, рассыпалось на тысячи осколков, брызнувших ему в лицо, как дробь. Его с силой отбросило на боковую дверь, голова тяжело стукнулась о стекло. В ушах зазвенело, поплыли темные пятна.              Брайан больше не управлял машиной. Он был просто грузом, куском мяса, которое неслось в неуправляемой железной коробке навстречу очередному удару. Из темноты перед ним, прямо через паутину треснутого стекла, вынырнули еще одни фары. Холодные, безразличные, не мигающие. Они приближались к его лицу с неумолимой, гипнотизирующей скоростью.              Последнее, что он успел понять, это то, что они даже не пытаются затормозить.              

***

      Сознание возвращалось к нему медленно и мучительно, будто сквозь толщу вязкой, черной смолы. Первым пробилось сквозь пелену беспамятства обоняние. Едкий, удушающий запах горелой пластмассы и резины смешивался с тяжелым, сладковатым маревом разлитого бензина, щекочущим ноздри. И еще что-то, что заставляло его желудок сжиматься от ужаса — теплый, медный, знакомый запах собственной крови. Она сочилась из глубокой раны на лбу, теплая и липкая, застилая левый глаз розовой, мутной пеленой.              Потом до него начали доноситься звуки, приглушенные и искаженные, словно из-под воды. Глухой гул мужских голосов где-то рядом, небрежных и развязных. Резкий хруст гравия под тяжелыми подошвами. Где-то вдали надрывно, исступленно лаяла собака, и так же внезапно оборвалась, оставив после себя звенящую, зловещую тишину. А затем он услышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое, каждый вдох отдавался острой, колющей болью в ребрах, словно они были сломаны.              И наконец, пришла боль. Она обрушилась на него всей своей сокрушительной полнотой, волной тошнотворного ужаса. Глубокая, тупая ломота во всем теле, будто его переехал каток. И острые, жгучие вспышки в виске, где пульсировала рана, в сведенной судорогой шее, и в правой руке, неестественно вывернутой под телом и отзывающейся огненной болью при малейшей попытке пошевелиться.              Его волокли по земле, не обращая внимания на его стоны. Гравий впивался в щеку, оставляя на коже кровавые царапины. Руки были грубо скручены за спиной пластиковыми стяжками, впивавшимися в запястья. Он попытался поднять голову, чтобы понять, куда его тащат, и мир перед ним снова закружился, поплыл мазками грязи, копоти и размытых, незнакомых силуэтов.              Где-то совсем рядом, освещая это сюрреалистичное кошмарное полотно пляшущими, адскими отсветами, догорала его фура. Скелет машины чернел на фоне огня, и волны жара от костра достигали его кожи, смешиваясь с ледяным, пронизывающим до костей страхом.              В эпицентре этого хаоса, небрежно прислонившись к бронированной двери чёрного кадиллака, стоял Энрике Варгас. Он был невозмутим, словно наблюдал за закатом в дорогом курортном отеле. В его руке тлела та же тонкая сигара, а ароматный дымок казался кощунственным на фоне вони гари и крови. Пламя зажигалки, с помощью которой он прикуривал, на мгновение осветило его каменное, абсолютно бесстрастное лицо.              — Малыш Брайан... — Он покачал головой с театральным, почти шутовским сожалением, и его ровный, спокойный голос впивался в сознание Брайана острее любого ножа. — Я ожидал от экс-копa большего. Наивно, да? Груз уничтожен. Мои люди ранены, а репутация запятнана. Из-за тебя.              Брайан попытался что-то сказать, издать протест, найти оправдание, выплюнуть в это надменное лицо хоть каплю своего гнева. Но из его пересохшего, запекшегося горла вырвался лишь хриплый, животный стон. Кашель сотряс его тело, и боль в ребрах вспыхнула ослепительным огнем.              В ответ кто-то невидимый, стоявший сзади, с силой ткнул ему сапогом в почки. Воздух вышел из легких со свистом, оставив его давиться пустотой. Мир померк, поплыл, сжался до размеров острой, невыносимой боли. Он согнулся пополам, и его вырвало слюной и желчью прямо на гравий.              Над ним раздался мягкий, почти ласковый голос Варгаса.       — Молчи. Говорить уже поздно.              Брайан почувствовал, как его грубо поднимают под мышки. Он висел, как тряпичная кукла, не в силах пошевелиться, сквозь мутную пелену перед глазами видя лишь начищенные до зеркального блеска оксфорды, приближающиеся к его лицу. Варгас наклонился. Его дыхание пахло дорогим табаком и мятной жвачкой, и это было отвратительнее любой вони.              — Ты свой шанс уже получил. Теперь ты мой. Долг твоего дружка... теперь твой. — Он пустил струйку дыма Брайану прямо в лицо, и тот закашлялся снова, слезы выступили на глазах. — С процентами за моральный ущерб и потраченные нервы. И я уже придумал, как ты его отработаешь.              Его холодный взгляд скользил по бледному, искаженному от страха лицу Брайана, словно оценивая товар.              — На органы. Частями, — произнес он, и слова повисли в воздухе, леденя душу. — Это... доходно. Очень. И невероятно наглядно для других неплательщиков. Надолго запоминается.              Он заметил, как взгляд Брайана стал абсолютно пустым, стеклянным от ужаса. И на мгновение, всего на одно короткое мгновение, в глазах Варгаса мелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего замешательство. Не жалость, нет. Скорее, холодный расчет, переоценка активов.              Затем он резко двинулся вперед. Его пальцы, грубые и безжалостные, впились в подбородок Брайана, приподняв его лицо. Он повернул его из стороны в сторону, изучая черты с видом опытного торговца скотом, его взгляд скользнул по линии скул, по рассеченной брови, по дрожащим губам.              — Хотя... — задумчиво произнес он, — перед тем, как разобрать тебя на запчасти... Твоя симпатичная мордашка могла бы принести нам более быстрый и менее хлопотный доход. На окраинах всегда найдутся ценители свежего мяса. Особенно такого молодого и отчаянного.              Его грубый большой палец провел по щеке Брайана, оставляя на коже грязный след. — Уверен, найдутся желающие купить себе на ночь бывшего копа. Им понравится, как ты будешь сопротивляться.              И вот тогда Брайан реально испугался. Холодный, парализующий ужас, гораздо более острый и личный, чем перспектива смерти, сковал его изнутри. Его дыхание перехватило, сердце заколотилось в паническом, животном ритме. Это было ужаснее всего, что он мог себе представить.              Его отшвырнули назад. Двое мужчин в капюшонах, скрывающих лица, подхватили его под мышки и потащили, волоком, к зияющему черному проему какого-то старого склада. Ноги Брайана беспомощно болтались, шаркая по земле. Он видел лишь мелькающие подошвы своих кед, темный асфальт, а потом — грубый, залитый мазутом бетон пола внутри.              Дверь с низким, скрежещущим звуком, захлопнулась. Звук был тяжелым, окончательным, словно захлопнулась крышка гроба. Ключ повернулся в скважине дважды. Щелчок замка прозвучал громче любого выстрела.              Тишина.              Глубокая, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым, хриплым дыханием и навязчивым, мерным стуком воды, падающей с потолка где-то в темноте.              Он не знал, сколько пролежал так, не в силах пошевелиться. Постепенно острая боль сменилась глухой, разлитой по всему телу ломотой. Он пополз, опираясь на локти, с трудом переставляя онемевшие руки, и прислонился спиной к холодной, шершавой, влажной стене. Потрогал лицо, пальцы нащупали теплую, вспухшую ссадину на скуле, липкую корку запекшейся крови у виска. Во рту был вкус крови, желчи, страха и полного, абсолютного поражения.              Он обхватил голову руками, пальцы впились в волосы, сжав их в кулаки. Паника, дикая, истеричная, слепая, рвалась из груди наружу, требуя крика, вопля, любого способа выпустить этот ужас наружу. Он облажался. Облажался так, как не попадал ещё никогда. По своей воле, из-за какой-то долбанной, отжившей своё сентиментальности, шагнул прямиком в расставленные сети, позволил надеть себе на шею удавку.              И тогда перед его внутренним взором, ярким и болезненным, как удар током, возникло лишь одно лицо. Не снимки из украденной жизни, а единственный человек, чьё мнение всегда имело для него значение, даже сквозь года разлуки и взаимных претензий.              Доминик.              Мысль обожгла, как прикосновение раскаленного металла к голой коже. Он представил себе его лицо в момент, когда он узнает. Он не видел там боли или жалости. Он видел ярость. Холодную, молчаливую, сокрушительную. Ту самую ярость, что способна крушить все на своем пути. «Я же предупреждал тебя, Брайан. Предупреждал, что твое доброе сердце когда-нибудь нас обоих убьет».              Но за этой яростью, под толщей леденящего гнева, Брайан с ужасом и постыдным, унизительным облегчением ловил себя на мысли, что ждет чего-то еще. Он, черт побери, надеялся. Потому что только один человек в этом мире был достаточно безумен, чтобы вломиться в самое пекло, не спрашивая разрешения, не считаясь ни с чем. Достаточно силен, чтобы вытащить его оттуда на собственном горбу, невзирая на пули и численное превосходство врага.              И достаточно безжалостен, чтобы потом потребовать за это плату. Цену, которую Брайан боялся даже начать подсчитывать, потому что знал, что она будет неподъемной. Она будет заключаться в нем самом.              Он закрыл глаза, прижавшись раскаленным лбом к ледяному, шершавому бетону. Где-то далеко, за стенами его сырой, темной клетки, заурчал двигатель. Чужой, незнакомый, равнодушный. Не низкий, басовитый, утробный рокот Чарджера, который он узнал бы из тысячи других.              Этот звук добил последние остатки сил. Надежда, едва теплившаяся где-то глубоко внутри, погасла, не успев разгореться. Остался только страх. Глухой, парализующий. Стыд. Гнетущее чувство вины. И тихая, постыдная, отчаянная мольба, которую он не посмел бы произнести вслух, но которая эхом отдавалась в каждом его нерве, в каждом ударе сердца, в каждой капле крови.              Приезжай.       Ради всего святого, просто приезжай.       И сделай со мной что захочешь.       Только вызволи меня отсюда.              

***

      Тишину в гараже, нарушаемую лишь равномерным гулом холодильника, разорвала настойчивая, вибрация мобильного телефона, лежавшего на верстаке среди ключей и гаечных головок. Доминик Торетто не сразу отреагировал. Он замер на мгновение, тряпка в его руке застыла на полпути к безупречно чистому карбоновому капоту Чарджера. Его взгляд, обычно уверенный и сосредоточенный, стал прищуренным, настороженным. Этот номер знали единицы. И ночной звонок никогда не сулил ничего хорошего.              Он медленно, почти нехотя, отложил тряпку, давая себе и звонящему лишнюю секунду на раздумье. Но телефон не умолкал. Дом тяжело вздохнул и поднес трубку к уху.              В трубке послышалось тяжелое, прерывистое дыхание, а затем сдавленный, почти истеричный голос.       — Мистер Торетто? Это… Вы?       Дом промолчал, давая говорящему понять, что он слушает.       — Это… это Тедди. Помните? Мы с Брайаном… Мы когда-то…       — Я знаю, кто ты, — голос Дома прозвучал низко и глухо, как раскат грома. — Где О’Коннор?              На другом конце провода повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами.       — Он… Он пропал. Его нет уже второй день.       Мышцы на лице Дома напряглись. Два дня.       — Говори. Быстро и по делу. Что случилось?              И слова полились из трубки пулеметной очередью, спотыкающиеся, путанные, пропитанные паникой. История о старом долге, о мексиканском картеле Варгаса, о глупой попытке Брайана помочь, предложив свои услуги водителя для одного «большого дела». О том, как все пошло не так. Как дело провалилось. Как Тедди сначала не придал значения молчанию Брайана, подумал, что тот просто злится. Но потом пошли слухи. Обрывки фраз, пересказанные шепотом в грязных барах: «того бывшего копа… Варгас… складской район…».              — Я не знаю точно где, клянусь! — голос Тедди сорвался на визгливый, испуганный шепот. — Где-то у старых доков, среди складов… Я боялся звонить… Думал, он сам справится… Боже, я не знал…              Тишина, последовавшая за этим признанием, была оглушительной. Дом стоял неподвижно, но внутри него все закипало. Два дня. Два дня этот жалкий, трусливый червь тянул, надеясь, что пронесет. Два дня Брайан, этот вечный идиот с синдромом спасателя, был в руках у животных. Его Брайан.              Когда Тедди снова заголосил, что-то несвязное и оправдывающееся, Дом перебил его. Его голос, до этого ледяной, внезапно прорвался наружу, низкий и насыщенный такой сконцентрированной яростью, что, казалось, воздух в гараже задрожал.       — Сиди у себя в норе. Не шевелись. Не дыши. И если твой жалкий рот откроется раньше, чем я скажу, я найду тебя первым. И мы выясним, почему некоторые долги лучше не прощать.       Он не стал ждать ответа. Его пальцы сжали хрупкий корпус телефона с такой силой, что пластмасса затрещала. Он швырнул его об бетонную стену гаража. Устройство разлетелось на десятки осколков с громким, удовлетворяющим хрустом.              Гнев. Он обрушился на Дома не холодной волной, а ослепляющей, обжигающей вспышкой. Он чувствовал его вкус на языке — горький, металлический. Гнев на тупого, ничтожного Тедди, чья трусость и глупость привели к этому. Гнев, до ужаса яркий, на самого Брайана. На его вечное, мальчишеское, невыносимо тупое чувство долга, его наивную, идиотскую веру в то, что он всех должен спасти. Он полез в эту мясорубку, даже не подумав. Не подумав о том, что своими руками, своей «благородностью», он потревожил то, что принадлежало Дому. Его собственность.              Собственничество. Да, это было именно оно. Примитивное, животное, не поддающееся никакой логике. Брайан был его. Его бывший коп. Его обманщик. Человек, который предал его и который был прощен ценой крови и боли. Его напарник. Его крест. Его. И точка.              Никто, никто не имел права прикасаться к нему, унижать его, ломать. Это право Доминик оставлял только за собой.              И теперь кто-то посмел положить на его вещь свои грязные руки. И Дом сделает все, чтобы вытащить чертов зад нерадивого копа оттуда. Не для того, чтобы спасти. А для того, чтобы вернуть свое. А потом… потом он воспользуется им так, как посчитает нужным. Он напомнит ему, кому он принадлежит. Цена будет высока.              Он резко развернулся к Чарджеру. Его движения, обычно плавные и уверенные, сейчас были резкими, порывистыми, наполненными сдерживаемой яростью.              Он рывком открыл дверь и опустился на водительское сиденье. Кожаный салон стал совсем родным. Повернув ключ зажигания, двигатель отозвался не просто гулом, а низким, утробным, яростным рычанием, которое эхом отозвалось в его собственной груди. Это был не просто звук мотора. Сейчас это был голос его гнева.              Ночной город проносился за окном, но Дом его не видел. Он видел только карту в своей голове. Район старых доков был огромным лабиринтом из ржавых контейнеров и полуразрушенных складов. Но Дом не был обычным искателем. Он был хищником. Он двигался по инстинкту, его сознание работало, как радар, отсекая все лишнее. Он искал признаки жизни там, где её не должно было быть. Следы свежих шин на пыльной дороге, ведущие в тупик. Окурок дорогой сигары, валявшийся у входа в явно заброшенное здание. Приглушенный, пьяный смех из-за угла одного из ангаров. Его взгляд выхватывал мельчайшие детали, складывая их в единую картину.              Он заглушил двигатель в полмили от места, которое его чутье отметило, как верное. Дальше пешком. Он двигался бесшумно, как тень, благо, ночью это было не сильно сложно. Он выследил двух охранников, они лениво переговаривались, куря у входа в один из складов. Их беспечность и невнимательность стоила им жизни.              Штурм не был похож на привычный голливудский экшен. Это была быстрая, жестокая, молчаливая работа. Двое охранников у ворот не успели понять, что происходит. Резкое движение, глухой удар, тихий хруст. Двое тел безвольно осели на землю. Дом не карал их. Он просто убирал мусор с дороги. Без эмоций. Без сомнений. Его ярость была слишком ценной, чтобы тратить её на такие мелочи. Она копилась, сгущалась, как туча перед ураганом, для главного.              Он нашел дверь. Наверняка ту самую. Массивную, обитую железом, но с простым, почти домашним замком. И оттуда, из-под нее, доносился тихий, едва слышный звук. Не крик. Не стоны. А прерывистое, хриплое, частое дыхание. Он знал это дыхание. Слышал уже в десятках разных ситуаций, и сейчас оно резануло его по нервам острее лезвия.              Дом отступил на шаг и нанес по двери один точный, сконцентрированный удар плечом. Дерево с треском поддалось, железная обивка прогнулась, замок сдался со скрежетом. Дверь распахнулась, ударившись о внутреннюю стену с грохотом, который прозвучал громоподобно в звенящей тишине.              И он его увидел.              Брайан сидел на корточках, прислонившись к стене, согнувшись пополам, как тряпичная кукла, брошенная в углу. Весь в грязи, в синяках, в запекшейся крови, которая покрывала его лицо и шею. Он был бледен, как полотно, его губы потрескались, а руки мелко, беспомощно дрожали. Два дня. Мысль снова ударила по Дому, и его челюсти сжались так сильно, что заболели виски.              Зрелище не вызвало жалости. Оно подлило бензина в и без того пылающий внутри него огонь. Это был живой, дышащий упрек. Результат его недосмотра. Результат чужой, невероятной наглости.              Дом шагнул внутрь. Он заполнил собой все пространство тесной каморки. Его тень накрыла Брайана, забрав последний глоток воздуха, последний проблеск света.              Брайан медленно, с огромным усилием поднял голову. Его глаза, помутневшие от боли, истощения и, возможно, легкого сотрясения, с трудом сфокусировались на огромной фигуре в дверном проеме. В них не было облегчения. Лишь животный, немой ужас и… стыд. Бесконечный, всепоглощающий, унизительный стыд.              — Дом… — его голос был шепотом, скрипом, едва различимым. Он попытался сделать глоток воздуха, чтобы продолжить. — Я…       — Заткнись, — голос Дома прозвучал негромко, но с такой чудовищной, неоспоримой силой, что Брайан физически вздрогнул и замолк, будто ему перекрыли кислород. Дом видел, как пересохшие, потрескавшиеся губы Брайана задрожали, как в его глазах плеснулись непрошеные слезы бессилия. — Ты уже не справился. Теперь твоя очередь молчать.              Дом наклонился. Его движения были резкими, лишенными всякой нежности или сострадания. Он не помогал. Он просто забирал своё. Доминик схватил Брайана за ворот грязной, порванной куртки, грубо дернув на себя, и с силой прижал к холодной, шершавой стене, входя в его личное пространство, вламываясь в него, проверяя на прочность. Он чувствовал, как под пальцами дрожит чужое, ослабевшее тело, как часто и беспомощно бьется сердце. Он видел каждый синяк, каждую царапину, чужие следы на теле, которое принадлежало ему.              И в этот момент его гнев достиг своей кульминации. Он был готов крушить, ломать, сжигать все дотла. Но все это — потом. Сначала он должен вернуть свою собственность домой.

***

      В гараже Доминика Торетто пахло маслом и озоном после грозы. Чарджер, словно страж, стоял в центре, его глянцевый капот отражал тусклый свет неоновой лампы. Это было место его силы, его территория, где его слово было последним и единственным.              Брайан стоял посреди этого пространства, чувствуя себя чужеродным и разбитым. Дом, не говоря ни слова, буквально затолкал его под ледяные струи душа, смывая с него грязь, кровь и запах страха. Затем так же молча, грубыми, но точными движениями обработал его раны, наложил пластырь на рассеченную бровь. Это не была забота. Это был ремонт. Подготовка вещи к дальнейшему использованию.              Теперь Брайан стоял в чистых, слишком больших для него спортивных штатах Дома, босой, с мокрыми волосами, чувствуя, как капли воды стекают по спине. Он все еще дрожал, но уже не только от холода. От напряжения, от невысказанных слов, от тяжелого, испепеляющего взгляда Дома, который буравил его, изучая, оценивая ущерб.              Дом медленно приблизился. Он не шел, он надвигался, как грозовая туча. Его молчание было громче любого крика. Он остановился, приблизившись вплотную, нарушая все личные границы, заставляя Брайана инстинктивно отступить назад, пока тот не уперся спиной в холодный, гладкий капот Чарджера. Это было похоже на арест.              — Ну что, Брайан, —голос Дома прозвучал низко, почти интимно, но в нем не было ни капли тепла. — Давай посмотрим, во что ты ввязался на этот раз. Ради какого такого долга ты решил поставить на кон все? Ради того жалкого трусливого червя, который даже позвонить мне вовремя не смог?              Брайан попытался отвести взгляд, но Дом грубо взял его за подбородок, заставив смотреть на себя. Его пальцы впивались в кожу.              —Ты думал о чем-нибудь, прежде чем играть в героя? Хотя бы секунду? О том, что будет, если из тебя сделают говяжью отбивную? Нет. Конечно нет. Потому что ты всегда думаешь только о своем гребаном желании всех спасти.              Каждое его слово било под дых. Брайан пытался что-то сказать, найти оправдание, но из его пересохшего горла вырывался лишь хриплый шепот. — Я… я должен был…              — Должен? — Дом перебил его, и его голос зазвенел сталью. — Единственное, что ты должен, это мне. Ты понял? Я вытащил тебя оттуда. Я стер тебя с лица земли для тех ублюдков. Твой долг Варгасу теперь твой долг мне. И он намного, блять, намного больше.              Он наклонился еще ближе, его лицо было всего в дюйме от Брайана. Его дыхание обжигало кожу.              — Я теперь распоряжаюсь твоим долгом. А значит, теперь я владею тобой. Каждый твой вздох, каждое движение, каждая мысль отныне принадлежит мне. Ты не уйдешь. Ты не скроешься. Ты будешь здесь, под моим контролем, пока я не решу, что ты отработал свою глупость до последней копейки. Ты понял меня?              Брайан попытался вырваться. Слабо, безнадежно, больше по инстинкту, чем по настоящему желанию сопротивляться. Он уперся ладонями в массивную грудь Дома, но это было похоже на попытку сдвинуть скалу.              Его тело, изможденное, травмированное, отказывалось подчиняться, но где-то глубоко внутри, помимо воли, что-то откликалось на эту грубую силу, на это животное проявление власти. Стыд и желание вели в нем яростную войну. Это неправильно, это безумие — кричал один внутренний голос. Но Доминик здесь. И он смотрит на меня так, будто хочет съесть живьем, — шептал другой, полный странного, запретного возбуждения.              —Не трогай меня… — его голос сорвался, в нем звучали остатки гордости, тонущие в паническом страхе и том самом, непонятном ему самому ожидании, которое заставляло сердце биться чаще. Он попытался оттолкнуть Дома, но его руки не слушались, они дрожали. —Я не был с мужчинами… так не… — вырвалось у него сдавленно, признание, полное стыда и смятения, выжженное на его лице алым румянцем. Целых два дня каждый скрип двери, каждый отдаленный голос за стеной заставлял его сжиматься в комок, готовясь к худшему, к тому, что за ним сейчас придут. Выведут на поводке, как животное, осмотрят на наличие «дефектов» и купят. Варгас не шутил, покупатель уже был найден, но отложен всего на день. Брайан совсем не хотел представлять ситуацию, если бы Доминик не приехал за ним.        И самое ужасное, что сейчас, под тяжелым взглядом Торетто, его пронзила не мысль об унижении, а дикое, постыдное, всепоглощающее облегчение.       Мне, черт возьми, повезло, что это Доминик.              На губах Дома появилась медленная, хищная, довольная улыбка. Она не несла в себе ничего доброго.       —Конечно, нет, — его голос прозвучал низко, бархатно-властно, будто прогибая Брайана под себя. — Твоя задница всегда ждала только меня. Только мой член. И сегодня она его получит. Всего целиком, до самого основания.              Это уже не был просто разговор. Дом поймал его запястья одной своей ладонью и с легкостью, почти небрежно прижал их к холодному, гладкому капоту над головой Брайана. Его хватка была железной, не оставляющей иллюзий. Второй рукой он рванул завязки спортивных штанов, мягкая ткань соскользнула вниз, обнажая бледную кожу, покрытую свежими синяками. Прохладный воздух гаража коснулся его горячей кожи, и он содрогнулся.              —Дом, нет… Прекрати, пожалуйста… — его протест был слабым, сдавленным, больше похожим на мольбу, и он ненавидел себя за эту слабость.              —Я сказал, тихо, — приказал Дом, и его губы, горячие и влажные, обрушились на шею Брайана — это не были поцелуи, это были укусы, метки, каждое прикосновение обжигало и гудело, оставляя на коже красные отметины. Брайан зажмурился, его дыхание перехватило. Он ненавидел себя за то, как его тело предательски отзывалось на эту грубость — трепетом, пробегающим по коже, и постыдным возбуждением внизу живота.              Он меня убьет. Или сделает что-то еще хуже.              Но Дом не спешил. Его план был иным, более изощренным. Он отпустил запястья Брайана и отступил на шаг, его взгляд был тяжелым, оценивающим.       —На колени. Сейчас же, — прозвучала следующая команда, ровная и не терпящая возражений. В голосе Дома не было злости, только абсолютная уверенность в своем праве.              Брайан замер, сердце бешено заколотилось в груди, кровь ударила в виски. Неповиновение было бесполезно и даже немыслимо. С дрожащими, ватными ногами, чувствуя, как горит все его лицо, он медленно опустился на холодный бетонный пол гаража. Зернистая поверхность впилась в колени. Он чувствовал себя униженным, разбитым, выставленным на показ, но его тело, предательское тело, отзывалось на этот акт полного подчинения лихорадочным возбуждением, от которого кружилась голова. Что он сейчас сделает?              Дом медленно, словно наслаждаясь моментом, расстегнул свои джинсы, освобождая массивный, уже полностью возбужденный член. Он подошел ближе, загораживая собой свет, его тень накрыла Брайана полностью.       — Открой свой красивый рот. Шире, О’Коннор, — его голос был низким, обволакивающим. — Твой ротик был создан не только для умных речей и дерзких улыбок. Покажи мне, для чего он на самом деле создан. Я хочу видеть, как ты берешь меня.              Ум Брайана пульсировал от паники и невероятного возбуждения. Он сглотнул комок в горле, его губы дрожали. Он закрыл глаза, пытаясь спрятаться, и послушно, медленно открыл рот. Первое прикосновение горячей, бархатистой кожи к его губам заставило его вздрогнуть всем телом. Он чувствовал солоноватый вкус и мускусный запах Доминика, который полностью окружал его, проникал в него.              Дом не стал ждать, он двинул бедрами вперед, не спеша, но неумолимо, заставляя Брайана принять его. Тот подавился, слезы выступили на глазах, рефлекторно он попытался отстраниться, но рука Дома легла на его затылок, твердо контролируя каждое движение.              —Вот так, — хрипло, с одобрением прошептал Дом, глядя сверху вниз на его заплаканное, растерянное лицо. Его большой палец нежно провел по влажной щеке Брайана, собирая влагу. — Вот так хорошо. Принимай меня. Чувствуй меня на своем языке. Ты мой. Вся твоя плоть, каждый твой вздох, каждый стон теперь принадлежит мне.              Это было унизительно до слез и невероятно эротично одновременно. Брайан чувствовал, как по его спине бегут мурашки, как его собственное тело отвечает на этот акт доминирования — его член болезненно напрягся, сердце бешено колотилось. Он старался дышать носом, его челюсти ныли от непривычной ширины, но он слушался, его язык, будто обладающий собственной волей, скользил по напряженной, пульсирующей плоти, исследуя каждую прожилку. Он слышал тихие, сдержанные стоны Дома, чувствовал, как дрожат его бедра, и это сводило его с ума. Ему это нравится. Я это делаю... и мне это нравится.              Дом направлял его, его низкий, хриплый шепот был полон команд и похвалы, которые жгли сильнее любого прикосновения.       —Да… Вот так… Хороший мальчик… Оближи… Да, именно так.              Он не стремился к финалу, а лишь наслаждался процессом, растягивая удовольствие, заставляя Брайана полностью сосредоточиться на его члене. Это была пытка и награда одновременно. Слюна стекала по подбородку Брайана, перед глазами все плыло, сознание словно сузилось до этого момента и места. Сконцентрировалось на Доминике Торрето.              Через несколько минут, которые показались Брайану вечностью, Дом с низким стоном отстранился, оставив его на коленях, с опущенной головой, тяжело дышащим, с опухшими, блестящими от слюны губами. Он потянул его за волосы, заставляя подняться, а его горящие глаза были темнее, чем обычно.              —Теперь основное блюдо, — прошептал он хрипло, разворачивая Брайана и снова прижимая его к капоту машины. Его горячее дыхание обжигало кожу. — Я заберу то, что принадлежит мне, хорошо?              На этот раз его прикосновения были иными. Медленными, почти методичными, но от этого не менее властными. Он достал откуда-то небольшой флакон со смазкой, и тихий щелчок открытия прозвучал в гараже оглушительно громко. Брайан зажмурился, предвкушая боль, но Дом не торопился. Он разлил по пальцам прохладную, скользкую жидкость и снова положил ладонь на дрожащее бедро Брайана, заставляя его содрогнуться уже от этого простого прикосновения.              Он сейчас войдет в меня. По-настоящему. Боже, я не готов, я не смогу... — паника снова сжала его горло. Но вместе с ней, предательски, пульсировало и дикое, запретное любопытство.              Первый палец, осторожный, но настойчивый, коснулся его самого сокровенного места. Брайан ахнул, инстинктивно напрягся всем телом, его пальцы впились в холодный металл капота. Ощущение было странным, незнакомым, пугающим — прохладная смазка, непривычное давление и жжение.              —Расслабься, — приказал Дом, его губы вновь нашли мочку уха Брайана, его голос был низким, гипнотизирующим. — Не сопротивляйся. Твое тело создано для этого. Оно создано, чтобы принимать меня. Почувствуй, как оно открывается для меня.              Его слова действовали сильнее любого наркотика. Брайан сглотнул и попытался сделать глубокий вдох, позволив мышцам расслабиться. Палец Дома медленно, миллиметр за миллиметром, снова вошел внутрь. Боль была тупой, растягивающей, но уже не острой. Дом замер, давая ему привыкнуть, его свободная рука лежала на спине Брайана, ощущая, как тот дрожит.              —Вот так... хорошо, — прошептал Дом, и Брайан почувствовал, как тот начинает двигать пальцем — медленно, почти невесомо, но с невероятной точностью, находя внутри него такие точки, о которых Брайан и не подозревал. Волны странного, теплого удовольствия начали расходиться от каждого движения, заставляя его тихо постанывать. — Видишь? Ты уже хочешь большего.              Прежде чем Брайан успел что-то понять, второй палец, щедро смазанный, присоединился к первому. На этот раз боль была ярче, ощущение растяжения — интенсивнее. Брайан застонал, выгибаясь, его ноги подкосились, но Дом крепко держал его.              —Тихо, — приказал он, его голос был хриплым от наслаждения. —Ты можешь это принять. Для меня.              И Брайан принимал. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь жгучий стыд он чувствовал, как его тело подстраивается, открывается, начинает отвечать на эти настойчивые, уверенные движения. Пальцы Дома двигались внутри него, растягивая, готовя, и с каждым мгновением боль все больше отступала, уступая место чему-то новому, незнакомому, невероятно интенсивному. Ощущению полноты. Ощущению принадлежности. Его собственный член, зажатый между его животом и холодным капотом, был тверд как камень и пульсировал в такт движениям Дома.              Дом наклонился еще ближе, его грудь прижалась к спине Брайана, он мог чувствовать каждый его вздох.       —Ты чувствуешь это? — его шепот был горячим и влажным на коже Брайана. — Чувствуешь, как твое тело жаждет меня? Как оно просится на мой член? Оно умоляет меня войти. Скажи это. Скажи, что ты хочешь этого.              Брайан молчал, кусая губу, пытаясь подавить постыдные стоны, но его тело говорило за него — оно выгибалось, его бедра непроизвольно двигались навстречу пальцам Дома, его дыхание стало прерывистым и частым.              —Говори! — приказ прозвучал резко, и Дом ввел третий палец.              Брайан вскрикнул — на этот раз не только от боли, но и от шока, от переполняющих ощущений. Его нутро горело, растягивалось, но вместе с этим волна удовольствия накрыла его с головой. Он был полон им. Полон Домиником.              —Да… — вырвалось наконец у него, сдавленно, прерывисто, это было больше похоже на стон, чем на слово. — Я… я хочу… пожалуйста…              Этого было достаточно. Дом медленно, почти нехотя, убрал пальцы, и Брайан почувствовал пустоту, заставившую его бессознательно потянуться назад, но она длилась лишь мгновение.              Дом приподнял его бедра выше, направляя, и Брайан почувствовал, как к его растянутому, готовому входу прижалось нечто гораздо большее, гораздо более твердое и горячее. Головка члена, массивная и пульсирующая, уперлась в него.              —Готовься, малыш, — прохрипел Дом ему на ухо, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Принимай своего хозяина.              И он вошел. Медленно, неумолимо, сокрушительно глубоко. Брайан закричал — тихим, разбитым криком, в котором смешались боль, шок и невероятное облегчение. Боль была огненной, он чувствовал, как его тело разрывается на части, но Дом не останавливался. Он входил все глубже и глубже, заполняя его собой полностью, до самого предела, пока их тела не сошлись вплотную.              Дом замер, давая ему привыкнуть, его собственное тело было напряжено как струна, пот стекал по его вискам. Он тяжело дышал ему в шею.       —Боже… Ты такой тесный… — его голос был хриплым от наслаждения. — Так идеально, чёрт возьми, подходишь для меня…              —Дом, пожалуйста… — он шипел сквозь стиснутые зубы, его пальцы бессильно скользили по гладкому капоту.              Дом не остановился. Но его движение замедлилось, стало невыносимо размеренным. Он наклонился ниже, его грудь прижалась к спине Брайана, а одна рука поднялась к его лицу. Большой палец, грубый и влажный, нежно смахнул слезы с его щеки.              —Смотри на меня, — приказал Дом, его голос был хриплым, но в нем внезапно прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего странную, извращенную нежность. Он повернул голову Брайана к себе, заставляя его встретиться взглядом. Глаза Дома были темными, почти черными от желания, но в их глубине читалась непоколебимая уверенность. — Смотри на меня. Боль пройдет. Сейчас… Сейчас будет хорошо. Я обещаю.              И он поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Это был жест обладания, успокоения, запечатывания договора. Его губы были твердыми и влажными, они двигались в такт медленным, глубоким толчкам его бедер, заставляя Брайана терять остатки воздуха и рассудка. Вкус Доминика и собственных слёз — всё смешалось в одно ослепляющее месиво.              Брайан зажмурился, не выдерживая напора. — Смотри на меня, малыш, — снова приказал Доминик. И Брайан послушался, понимая, что тонет в его темных глазах.              И тогда Доминик изменил угол проникновения. Совсем немного, но этого было достаточно.              Следующий толчок был не просто глубоким. Он был… Другим. Он задел что-то внутри Брайана, о существовании чего он не думал. Острую, яркую, почти болезненную точку наслаждения, от которой по всему его телу пробежал электрический разряд. Из его груди вырвался не крик, а глубокий, низкий, совершенно непроизвольный стон, больше похожий на рычание. Его глаза расширились от шока, пальцы сильнее вжались в капот Чарджера.              На лице Доминика появилась та самая, хищная, довольная улыбка.       — Вот видишь? — он прошептал, его губы снова нашли губы Брайана в коротком, жадном поцелуе. — Я же говорил. Вот она… Вся твоя суть… Она ждала только меня.              И он повторил. Снова и снова. Теперь его толчки были целенаправленными, точными, каждый раз попадая в ту самую чувствительную точку, вышибая из Брайана все новые и новые стоны, которые тот уже даже не пытался сдерживать. Боль ушла, растворилась, её место заняло нечто невероятное, всепоглощающее, о чем он не мог и мечтать. Его тело больше не принадлежало ему — оно было инструментом в руках Дома, источником звуков и ощущений, которые он извлекал из него с мастерством виртуоза.              Он плакал, но теперь это были слезы другого рода — слезы переполнения, шока, капитуляции перед наслаждением, которое было слишком интенсивным, чтобы его выдержать. Дом ловил его слезы своими поцелуями, его губы не отрывались от его губ, его шеи, его плеч, помечая его, заявляя права на каждую часть его тела.       Дом видел его трансформацию, и это заводило его еще сильнее. Его движения стали быстрее, жестче, властнее. Он наклонился, прижимая Брайана к капоту всей своей тяжестью, его губы находили его губы в жарком, влажном, почти жестоком поцелуе.              — Мой, — прохрипел Дом, его губы едва отрывались от губ Брайана, а слова смешивались с горячим дыханием и влажными, жадными поцелуями. Его бедра двигались в яростном, неистовом ритме, вбивая в Брайана каждое слово вместе с каждым глубоким толчком. — Скажи мне, чей ты? Чья эта упругая, горячая плоть, что так сладко сжимается вокруг меня?              — Твой… — выдохнул Брайан, и это было больше похоже на стон, его сознание уплывало, захлестываемое нарастающей, неконтролируемой лавиной удовольствия, которое стирало все границы и страхи. — Твой, Доминик… Только твой… Я весь твой.              Его собственный оргазм настиг его внезапно, молниеносно, вырвав из груди глухой, прерывистый крик, который растворился в горячем поцелуе. Его тело затряслось в мощных конвульсиях, и он полностью обмяк, растекаясь по капоту Чарджера, захлебываясь рыданиями и наслаждением.              Вид его полной, абсолютной капитуляции, его блаженного, отрешенного лица стало последней каплей для Доминика. Он прорычал что-то нечленораздельное, его собственное тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он тяжело, с глухим стоном рухнул на Брайана, заполняя его собой, заявляя свои права до самого конца, до последней капли.              Они лежали так несколько минут, в оглушительной тишине, нарушаемой лишь их тяжелым, прерывистым дыханием и тихими всхлипываниями Брайана. Дом первым пришел в себя. Он медленно, почти нежно, поддернул свои джинсы и поднялся, его движение заставило Брайана вздрогнуть от новой, щемящей пустоты и боли. Дом посмотрел на него, на его разбитое, заплаканное, но теперь еще и сияющее от пережитого наслаждения лицо, на тело, покрытое свежими красными отметинами поверх старых синяков.              —Запомни это, — сказал он тихо, но так, что каждое слово, обжигающее и тяжелое, врезалось в память, как клеймо. — Запомни, кому ты теперь принадлежишь. С этого момента и до конца.              Он развернулся и отошел к верстаку, оставив Брайана лежать на холодном металле, одного в центре гаража, под безжалостным неоновым светом. Воздух был густым и тяжелым, наполненным запахом секса, пота, боли и невысказанных слов, которые теперь навсегда останутся висеть между ними.              

***

             Брайан лежал на капоте, не в силах пошевелиться. Его тело было чужим, разбитым сосудом. Слезы медленно катились по его вискам, смешиваясь с потом на холодном металле. Унижение жгло его изнутри, но под ним, глубже, таилось другое чувство — странное, извращенное облегчение. Все кончено. Решение принято. Цена назначена.              Он чувствовал на себе взгляд. Тяжелый, пристальный, изучающий. Он боялся пошевелиться, боялся встретиться с ним глазами.              Шаги. Тяжелые, мерные. Они приблизились и замерли рядом. Брайан зажмурился.              Грубые, теплые пальцы коснулись его виска, смахнули мокрые пряди волос. Прикосновение было неожиданным… И пугающе нежным. Брайан вздрогнул, но не отпрянул. Он замер, затаив дыхание.              — Смотри на меня, — голос Доминика прозвучал тихо, без прежней хрипоты. В нем не было ни злости, ни приказа. Была усталость. И что-то еще. Что-то тяжелое и неизбежное, как сама ночь за стенами гаража.              Брайан медленно, с трудом поднял взгляд. Глаза Дома были темными, непроницаемыми, но в их глубине не было ни злорадства, ни ненависти. Была та же усталость. И понимание. Понимание того, что они оба в ловушке. Ловушке, которую отчасти создали сами.              Большой палец Дома, шершавый от работы в гараже, с неожиданной нежностью провел по его щеке, стирая следы слез. Это простое движение вызвало в Брайане новую, странную дрожь — не от страха, а от чего-то такого хрупкого и непонятного, что перехватило дыхание.              — Вставай, — сказал Дом, и его рука легла на его плечо, помогая ему подняться. Прикосновение было твердым, властным, но уже не причиняло боли. Оно было… опорой. Единственной твердой точкой в рушащемся мире Брайана. — Ты не останешься здесь ночевать.              Брайан с трудом соскользнул на пол, его мышцы ныли. Он стоял, опустив голову, не в силах выдержать этот тяжелый, всевидящий взгляд. Стыд пылал на его щеках, но где-то под ребром теплился тот самый крошечный уголек тепла, оставленный шершавым прикосновением.              Дом повернулся, прошел к стене, снял свою потертую кожаную куртку и накинул ее на плечи Брайана. Тяжелая ткань, еще хранящая тепло его тела, теперь обволакивала его.              — Надень, — это был приказ, произнесенный ровным, уставшим голосом, не терпящим возражений. — И забудь о побеге. Я не позволю тебе уйти.       Он не стал ждать ответа. Он прошел к выходу из гаража, его тяжелые ботинки гулко стучали по бетону. У двери он остановился, положив руку на косяк, и обернулся. Всего на секунду. Его взгляд скользнул по Брайану, сгорбленному под его же курткой, по его бледному, заплаканному лицу.              — Иди в дом. Первая комната налево. Там постель.              Брайан молча кивнул, не поднимая глаз. Пальцы судорожно вцепились в грубую кожу куртки, словно ища защиту.       — Дай мне пару минут. — выдохнул он едва слышно, голос сорвался на хриплый шёпот.              — Хорошо, — в голосе Доминика на мгновение промелькнула мягкость, — но не вздумай проспать. Завтра в семь утра жду тебя здесь. У нас работа.       И он вышел, захлопнув за собой дверь.              Брайан стоял посреди гаража, кутаясь в чужую, слишком большую куртку. Он вдыхал запах — бензина, дороги и Дома. Сейчас он не был один, как тогда, на складе, но всё равно чувствовал себя невероятно одиноким. Даже несмотря на то, что на его щеке всё ещё горели прикосновения Доминика.              Он медленно сполз на пол, прислонился спиной к колесу Чарджера и закрыл лицо руками. Его плечи тихо тряслись. Он не плакал. Просто дрожал. Дрожал от пережитого шока, от унижения, от неподъемной тяжести нового долга. И от того самого крошечного тепла, которое не должно было там быть, но которое теперь не давало ему разлететься на осколки.              Вопрос висел в спертом воздухе, тяжелый и неразрешимый: что будет дальше? Было ли это концом? Концом его свободы, его прежней жизни? Или это было только начало? Начало нового, еще более темного и болезненного витка их отношений, в котором не будет победителей, а будут только раны, клятвы, странная, извращенная забота и тихая, всепоглощающая одержимость друг другом.              Ответа не было. Но была тишина и тёплая куртка Торетто, ставшая Брайану временным убежищем в этом безумном мире. Пока что.