Моё прекрасное безумие

Лололошка смотрел в металлический пол своего "бункера". Он чувствовал себя в тупике. Руки потряхивало, и он сжимал ладони, потирал их друг о друга, пытаясь добиться чего-то. В голове была каша: мысли путались, перебивали друг друга, спотыкались и бежали как бешеные. Нужно было чем-то себя занять, но тело будто не слушалось, а идеи типа поиграть на планшете или погулять по коридорам казались бредовыми.   Боковым зрением он заметил силуэт. Дополнительной тяжести на кровати он не почувствовал, что, впрочем, было неудивительно. Он ожидал появления оранжевого в своём поле зрения, как глоток свежего воздуха.   Они сидели вместе молча, что несколько удивляло и обескураживало Лололошку, ведь обычно его альтер-эго объявлял своё появление нравоучениями, советами, иногда даже поддержкой. Но не сидел рядом, не проронив ни слова.   ...   Тишина давила. Оглушала, окутывая густым полотном всего Лололошку и каждую поверхность вокруг. На долю миллиметра ему даже показалось, что он оглох. Вот же он, сидит рядом, скажи хоть слово, накричи, отругай, что угодно, лишь бы не беспросветное безмолвие.   Ло не выдержал. Он повернул голову, засомневавшись в том, не было ли на этот раз и впрямь галлюцинации. Но нет, все тот же выглаженный белый халат, оранжевый шарф, очки на лице и... белая прядь. Технически ведь, через отвязку они прошли вместе. Интересно, испытывал ли тот побочки отвязки вместе с ним?   Лололошка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но понял, что ему и говорить-то нечего. Он не мог разобрать выражение лица двойника, когда его глаза были скрыты тёмными стёклами. Тот даже не шелохнулся в его сторону. Да не молчи ты, чёрт возьми!   Казалось, прошла вечность, пока Лололошка сверлил взглядом силуэт. В конце концов, так и не найдя слов, он просто положил руку на руку Джона, чуть сжимая. Харрис вздрогнул от неожиданности, наконец поднимая взгляд на того. Тепло.   — Ло, — неожиданно раздавшийся среди тишины голос звучал как гром, отрезвляя, пробуждая. Джон будто только сейчас осознал, что сидит рядом, — Нерешаемых задач нет, не забывай.   — Не исчезай! — резко воскликнул Лололошка, дернувшись, сжимая его ладонь, а свободной рукой хватая Джона за плечо. Спустя буквально миллиметр хватка стала крепче, будто Ло искренне удивился оставшемуся теплу под пальцами. Джон поморщился.   — Тебе не обязательно держать меня настолько сильно; я, знаешь ли, не резиновый, — Ло тут же разжал пальцы, поглаживая плечо в извиняющемся жесте. Рук он не убрал. Он не был готов потерять этот контакт, это драгоценное тепло — что угодно, лишь бы Джон остался с ним.   Они смотрели друг на друга. Лололошке до ужаса хотелось увидеть выражение лица напротив. Убедиться в том, что за тёмными стёклами до сих пор скрываются родные глаза, что там не окажется какой-то непрогруженной текстуры. Позволит ли ему Джон снять очки?   Недолго думая, он решил рискнуть, и рука, скользнув с плеча, потянулась к оправе. Не встретив сопротивления, Ло стянул обрамлённые оранжевым стёкла, открывая взор на тёмные зеницы, в глубине которых плескалась странная грусть. Они не сводили друг с друга глаз, утопая в омуте чужого взгляда.   Когда он отложил очки на кровать, никто не заметил, как те, потеряв контакт с их источником, исчезли.   Лололошке так не хватало простого человеческого тепла. Ему не хватало его друзей, которые готовы были быть рядом в нужный момент. Ему не хватало плеча рядом, на которое можно опереться, уха, готового выслушать. Ему не хватало Джона.   — Я лишь частичка тебя, — будто услышав чужие мысли, скользнуло с губ Дейви.   Сердце Лололошки сжалось. Вот же Джон. Джон Дейви Харрис, пусть не совсем во плоти, но вот он, рядом, Ло чувствует его кожу под пальцами, он кладёт тому руку на щеку, поглаживая большим пальцем. Ощущалось так реально. Как ему могло не хватать того, кто сейчас так пронзительно смотрел в его глаза?   — И как же это делает тебя менее настоящим? — он прошептал, будто боялся, что лишний звук разрушит момент. Разрушит иллюзию.   — У меня нет тела — то, к чему ты касаешься — лишь проекция нашего сознания.   — Но ведь я чувствую тебя.   Движимый импульсивным порывом, Лололошка подался вперёд, касаясь его губ своими. На несколько миллиметров будто весь мир затих, замер — быть может, поезд встал? Однако затем Джон ответил, прикрывая глаза, скрывая мелькнувшую в них тоску, и всё встало на свои места, расстояние вновь потекло своим чередом. Рука Ло со щеки сместилась на затылок, притягивая ближе. Оба выражали накопленные за... месяца? (Так это называлось?) чувства, сминая чужие губы. Это было лишь касание, движение губ о губы, но Ло будто и не умел по-другому, вжимаясь, впитывая это тепло.   Разорвав поцелуй, Лололошка смотрел Джону глубоко в глаза. Они казались такими настоящими, такими манящими...   — Это нездорово, Ло, — прошептал Джон, не пытаясь оттолкнуть того. Его руки лежали на его шее, будто, наоборот, желая притянуть ближе.   — Разве что-либо из происходящего со мной — здорово? — он плавно переместил ладони на чужую талию, сдувая белую прядь со лба напротив. Она не дернулась.   — Я должен остановить тебя, — Джон, противореча словам, лишь наклонялся к Лололошке, желая повторного касания. — Это не поможет твоему разуму.   Лололошка сжал руки, жаждая чувствовать это фантомное тепло каждой клеточкой своей кожи, прижимаясь.   — Тогда сделай мне хуже.   Их губы вновь сомкнулись, но в этот раз вëл Джон, приоткрывая рот, проводя языком по коже, проникая дальше, обводя зубы и десна. В этом поцелуе прослеживалась страсть, переливавшая через край, заполняя каждый уголок разума, и Лололошка старался поспевать за этим темпом, на мышечной памяти двигая языком в ответ, переплетая их, связывая воедино. Не будь они, фактически, и так в одном теле, получилось бы самое стабильное слияние из тех, что они когда-либо формировали. Казалось, в этот момент они точно должны были окончательно стать одним целым, сросшись в единую личность.   Джон промычал в эти мягкие губы, и это стало точкой невозврата. По телу Лололошки пронеслись мурашки, рациональную часть совершенно отшибло. Руки нагло заползали под одежду, оглаживая плоть, разум заполнила нужда ощущать прямое прикосновение кожи к коже.   Тело горело, требуя всего, сильнее, требуя решительности, когда они оторвались друг от друга, судорожно хватая такой необходимый сейчас кислород, их лбы соприкоснулись, а пальцами Ло пересчитывал рёбра, плавно поднимаясь к груди. Глаза ни на миллиметр не отрывали взгляд от других, одинаковые очи пылали с одинаковой эмоцией. Они одновременно всхлипнули.   — Здесь нет приватности, — напомнил Джон, расстегивая пуговицы своей рубашки. Они делили одно желание на двоих: касаться, трогать, чувствовать, ощущать, ближе, ближе.    Лололошка хотел было спросить, почему тогда он раздевается, но ударом оказалось воспоминание, что Дейви видит лишь он. Руки замерли от осознания, глаза расширились, а в груди нарастала паника. Всё это оказалось стерто коротким прикосновением губ.   — Не останавливайся, — хриплый шепот вновь привёл ладони Лололошки в движение, и, не ограничиваемые более столь ненужной тканью, его пальцы нашли соски, лаская, оглаживая, чувствуя как маленькие бугорки твердеют под касаниями, вырывая стон с влажных губ. Хотелось слышать больше, каждый звук записать в памяти, включить на вечный повтор.   В ход пошёл рот, выцеловывая мокрую дорожку от челюсти к ключицам. Одна рука Джона запуталась в волосах Ло, подставляя прикосновения, направляя. Другая разбиралась с ширинкой, чёртов костюм организации, что так категорически отказывался давать доступ к желанной плоти.   Прерваться сейчас было равно прощанию с рассудком, продолжить — тем более, но Ло переместил одну руку ниже, помогая Джону расправиться со своими штанами. Он не успел поёжиться от холода, как тот тут же сменился теплом руки, принуждая открыть рот в немом наслаждении, впиться зубами в кожу, заставляя Дейви судорожно вздохнуть. На белоснежной коже расплылось красное пятно. Джон резким движением с кровати перебрался на бёдра Лололошки, оседлав. Руки второго скользили по телу, будто пытаясь составить карту, отмечая каждую мышцу, каждую неровность, каждую выступающую косточку. Ладонь Джона медленными движениями ласкала член, пока он сам выгибался под прикосновениями. Руки спустились ниже, находя кайму белых брюк, дрожащие пальцы расстегнули ремень. Пуговица, ширинка, бельё, и наконец возбужденный орган касается другого. Тела будто прошибло током.   Ощущалось настолько правильно, настолько очевидно, провоцируя Лололошку прижаться ближе. Даже тысячная доля метра без чужого тепла показалась бы пыткой.   Две таких разных, таких одинаковых руки накрыли плоть. Движение, единовременное, будто колебание маятников, отправляло волны экстаза по венам. Весь мир сузился до пространства на этой небольшой кровати. Существовали только эти пальцы, это синхронное дыхание, звуки и близость двух частей одного разума.   Лололошка не смотрел вниз, боясь увидеть лишь одну ладонь, ласкающую лишь один член. Джон держал его подбородок свободной рукой, не позволяя тому отвести взгляд от своих глаз. Он и не пытался, прервать зрительный контакт ощущалось сродни преступлению, но эта мысль, будто назойливая муха, непонятной тревогой заполняла сознание.   — Ты слишком громко думаешь, — сиплый голос, прорывавшийся сквозь жужжание. Тепло вновь накрыло губы, смещая фокус, растворяя, вытесняя. Движения ускорялись. Давление в животе нарастало, принуждая зажмуриться, мычать в поцелуй.   Оргазм нахлынул, как штормовая волна, заставляя тело содрогаться, прижиматься ближе, а семя пачкало одежду. Это были лучшие, самые яркие сантиметры жизни, наполнившие её смыслом, подарившие цель. Пока губы сжимались, терлись о чужие, свободная рука гладила талию, цепляясь, как за последнюю ниточку разума.   Неожиданно, ладонь потеряла тепло. Глаза распахнулись со скоростью света, глядя в стену напротив. Пальцы отнялись от члена, проводя по воздуху перед собой.   Пространство под руками было панически холодным и пустым.   Он один.