Воин

Гарри десять, когда он долго-долго стоит у зеркала, всматриваясь в его обманчивые глубины. Ему всего десять — целая жизнь впереди. Ему десять — но память твердит иначе. В его памяти еще жив, еще существует прекрасный остров среди океана, полный жизни остров, остров-магия, остров-мечта. На острове том зеленели сады, белокаменные колоны цепляли верхушками облака, шумели водопады, мостовые, вымощенные кристаллами застывшего льда и огня. Там сбывались мечты, там жило счастье, там… Гарри помнит, как остров-мечту поглотил океан. Гарри помнит, как плакал, как рвалось на части его естество, как все становилось неважно-неважно-неважно. Гарри помнит, помнит все — и от этого так больно… Гарри — десять. Ему несоизмеримо больше, но то все пустое и прошлое. Ему десять. Ему нужно жить, опять и снова, ведь проклятые лишены величайшего благословения Отца — забвения.

***

В мире вокруг — будто и не существует магии. Сплошные технологии, бездушная электрика, но-но-но… В Гарри бушует магия, ее не так много, как он привык — ее почти до безумия много для тела десятилетнего мальчика. Но магии нет вокруг — и он боится. Таится, стиснув зубы, долго-долго всматривается в равнодушные звезды — но Отец забыл-бросил своих детей, глупых, заблудших детей. Мертвых детей. И звезды молчат. Гарри одиннадцать, когда в дом-с-маяком, куда его увезли испугавшиеся неведомого — ведомого? — человеки, заваливается полукровка народа Гор. Полукровка утверждает, дескать, он — Гарри — маг, и теперь он должен учиться в «самой лучшей школе магии во всем мире» Хогвартсе. — Я не могу быть магом, — мягко отвечает Гарри, смотря на полукровку внимательным взглядом. — Ты маг, Гарри! — настойчив полукровка и Гарри отступает. Пускай. Хотя ведь он не маг, он — атлант. А это примерно такое же, как назвать человека — свиньей. Гарри одиннадцать и оказывается магия все еще осталась в этом мире. Ее учат в школе, пишут в книгах, заключают в слова и предметы. Он впервые за прошедший год — впервые в жизни мальчика-Гарри — дышит полной грудью, пробираясь вслед за полукровкой Гор по волшебной улочке. Он еще не раз сбежит сюда за оставшийся месяц, в надежде надышаться. А пока… Пока он пытается хоть немного сориентироваться в круговерти событий, разобраться в так кардинально изменившемся мире, где от его родины осталась лишь пара смутных легенд, в которых и на чайную ложечку правды не наберется. А вокруг — одни сплошные маги. Маги, маги, маги… Гарри даже почти радуется, натыкаясь взглядом на серошкурых каликандзаров. У тварей белокаменное здание, выглядящее бледным подобием родной его архитектуры. Они нагло скалятся, сверкают хладной сталью доспехов, а маги рядом общаются с ними — будто они равны. Каликандзары — хищники-мясоеды, они никого не считают равными себе, а лишь пищей, лишь по недомыслию высших сил еще не сготовленной на обед. Полукровка ведет Гарри в их здание, что-то рассказывая, а Гарри внимательно всматривается. Каликандзары будто стали меньше? Хилее? Но он не уверен, все же и сам он нынче лишь тень тени от некогда гордого народа любимцев Отца. Каликандзары нынче хранят злато магов — и это удивляет Гарри чуть ли не больше, чем повальное обилие магов снаружи. Маги-то ладно, полукровка говорит это их торговый домен (правда маловат он как-то), но злато… «Неужели вам не больно к нему прикасаться?» — почти спрашивает Гарри, в последний миг сдерживаясь. Вечно он спешит, не думая, а оттого и встревает в неприятности. И все же. Мир слишком изменился. Безумный, безумный мир.

***

Хогвартс своей громадой угнетает. Слишком темный, слишком закрытый, а где террасы полные ветров, где свобода, где хрустальные стены?.. Но все же внутри становится чуть получше и Гарри, уже сникший, приободряется. Замок хотя бы полон магии, она сочится из его стен, заставляет оживать ковры-статуи-лестницы, в нем полным-полно магических картин (пусть Гарри и не понимает зачем вообще запирать отголоски духов в полотнах, но пускай, раз такова традиция). Там внутри хозяйничают странные-странные домашние духи, искривленные и уродливые, но пускай. Гарри не жалко пожертвовать им часть силы, потрепать по загривку, благодаря за помощь. Дети-маги, шум, призраки… Зачем держать в замке этих паразитов Гарри тоже не понятно, но тоже — пускай. Для него они безвредны, а уж как воспитывать мажат пусть сами маги себе и решают. Их пытаются учить колдовать, сводя искусство до примитивного: слово-движение-импульс. Гарри хмурится, но повторяет. Раз Отец хочет, чтобы он прошел этот путь, смешно тыкая узкой палкой — пускай. Гарри нравится зельеварение и абсолютно безразлична горькая ненависть учителя. Зелья ему напоминают старые искусства и за этот отголосок прошлого он готов и весь пропахнуть вонючими парами над котлами. Ершистый блондин все тех же одиннадцати лет до ужаса напоминает ему пери. И, увидев его впервые, Гарри не успевает придержать свой как всегда излишне быстрый язык: — Где твои крылья? — Что?! — блондинчик вскидывается, фырчит как ежик, и Гарри не может не умиляться. — Прости, я ошибся, — говорит Гарри примирительно и поспешно сбегает, пока не выдал еще чего-то столь глупого же. Следующую неделю блондин — его зовут Драко, Гарри запомнил — странно поглядывает на него, но вскоре его интерес сходит на нет и Гарри выдыхает облегченно. Продолжает и дальше учиться в школе для мажат, старательно подражая их привычкам и подчиняясь порой абсурдным требованиям учителей. Абсолютно случайно натыкается на щенка цербера. А затем всю ночь играется с ним, чухает по очереди все три слюнявые морды, чешет доверчиво подставленное пузо. Он никогда не был фанатом животных, но щенок — будто очередное окошко в его прошлое. Весьма мутное, церберы не были особо популярными домашними любимцами, слишком много от них слюней, шума и бедлама, но все же. И каждую третью ночь он взбирается на самую высокую башню и смотрит на звезды. Звезды все еще не дают ему ни единого ответа, но он их и не ждет. Просто… Просто звезды — они как зелья, то немногое, что твердит — его прошлое существовало.

***

Год проходит быстро. Гарри учится (на самом деле он ненавидит учиться, но пересиливать себя умеет лучше всего), потерянно озирается по сторонам (он никогда не привыкнет, никогда), сдает экзамены. Избегает проблем, будто наконец-то набрался ума, ведь раньше все было совсем наоборот. Гарри читает сборник сказок, устроившись под боком у щенка, когда маги решили объявить аншлаг в конуре того. Сперва пожаловал профессор Квиррелл, усыпил цербера арфой и сиганул вниз в люк. Гарри он не заметил. Гарри пожал плечами, щелчком пальцев выключил арфу, захлопнул люк и дальше себе пристроился под боком у пса. Но не прошло и получаса как пожаловала троица мажат из Гриффиндора, промычала какую-то колыбельную, и тоже спрыгнула. Гарри не заметили и они. — Маги такие странные… — бормочет Гарри, гладит по носу центральную морду цербера и ложится дальше читать.

***

Гарри двенадцать — и он продолжает плыть по течению. Гарри двенадцать, когда он, будто с разбега влетает в стену — и это он уже успешно преодолел проход на платформу девять и три четверти. Он видит и не верит, раскрыв рот совсем по-глупому, пытается прозреть. А там девочка. Белокурая девочка, с большими-большими глазами, тонкими пальцами и солнышком в ушах. Ее сопровождает взрослый маг и чем-то они даже внешне похожи. Она называет того «папа», а Гарри не может дождаться, когда уже взрослый этот исчезнет и он… Что именно «он» Гарри и сам не знает, но-но-но. Стоит девочке зайти в вагон, Гарри тут же устремляется за ней, спешит в то же купе, в надежде, что никого там больше еще нет. Он нетерпелив, таков его порок, но и что с того. — Привет, — улыбается девочка и в купе она одна. — Я — Луна. Мы знакомы с тобой? — Она наклоняет голову к плечу, сверкает солнышко, Луна улыбается. — Я — Гарри. Ты… не помнишь? — возможно надежды в голосе все же многовато. Луна смеется. Звенит колокольчиками ее смех, разносится по миру, будто священная песня. — Как я могла забыть тебя, Гарри, — наконец-то говорит она и качает головой. — Но ты нетерпеливый. Кто ж так в лоб… — Я же воин, — улыбается счастливо Гарри и сползает на одно колено, утыкается лбом в живот Луны. — Дурашка ты, был и остался. Но ничего, теперь мы вместе, и я присмотрю за тобой, воин. Раз уж правителя так еще и не нашли. — Конечно, моя жрица. Конечно.

***

Правитель, жрец и воин. Священная триада священного острова. Вместе они уравновешивают друг друга, сглаживают углы и шероховатости, только вместе они способны вести народ атлантов к процветанию. Когда остров запылал — они были не вместе. Раздельно, так глупо — и по его вине. Гарри точно знает, что по его, а все несдержанность, горячность. Хотелось бы сказать, что юности, в бессмысленной попытке оправдаться, да только он уже не был юношей тогда. Уж не по возрасту точно, хотя ума так отрастить с поры как раз-таки все той же юности и не сумел. Гарри двенадцать-тринадцать-четырнадцать… Он верным рыцарем всюду ходит за Луной, защищая свою жрицу от бед: реальных или придуманных. Она только вздыхает, гладит его по волосам и бормочет, что когда-то его да отпустит. Гарри не возражает, но знает точно — никогда. Они так и не встретили своего правителя, но все еще верят. Смотрят на звезды, Луна проводит ритуалы, а Гарри молча молится. Живут вдвоем, будто никого другого и нет вокруг. Благо полукровка каликандзаров не вмешивается, только поглядывает на них издалека да попросил хотя бы видимые приличия соблюдать. Что же он имел ввиду Гарри так и не понял, но у него есть Луна — она поняла. Всегда понимает. Они спят в обнимку и пытаются не мерзнуть. Они просто живут, никуда особо не вмешиваясь. Луна говорит — это лучшая стратегия, и Гарри ей верит. Он с легкостью подчиняется, ведь в отсутствие битвы Гарри хуже кракена на мелководье. Гарри четырнадцать — и Кубок Огня называет его Чемпионом Хогвартса. Первым из — вторым оказывается гриффиндорец Лонгботтом. Вот только ни один из них не кидал свое имя в Кубок, — но такая мелочь не волнует магов. Они кричат-кричат-кричат… — Хватит, — все же подает голос Гарри, окончательно устав от гвалта. И нет рядом Луны, она осталась за дверью, чтобы его образумить. — Я буду участником от Хогвартса, раз так решил ваш артефакт. Но раз идея с новыми правилами провалилась еще со старта — в силе будут изначальные. Прошу учесть это. Гарри придавливает взглядом любые возражения — он действительно устал и очень плохо переносит направленный на себя шум и крик, — и уходит. Пусть за себя Лонгботтом сам говорит, а ему нужно на улицу. И к Луне. Пока он еще чего не натворил. — Ты никого не убил — уже отличный результат, — ласково улыбается Луна — и Гарри улыбается ей в ответ. А на улице ночь, на улице ветер вымораживает до костей и яркие-яркие звезды. Они ложатся прямо на траву, не боясь замерзнуть, и всматриваются в вышину. — Отец молчит… — расстроенно бормочет Луна и вздыхает. — Он теперь всегда молчит, — грустно улыбается Гарри. — Я не знаю, что делать дальше, — признается Луна. — Я вижу вчера, вижу послезавтра, но вот что будет завтра… Я не знаю. И Отец молчит. И даже звезды лишь шепчут про путь, но молчат про любые овраги. — Значит мы будем идти.

***

На первом испытании они должны украсть у дракона яйцо. Гарри задумчиво чешет бровь, слушая похожего на шершня в своей нелепой полосатой мантии мага. Из хорошего — драконов можно убивать, пусть и не желательно. И косится при этих словах «шершень» на Гарри так — будто только из-за него и можно. А так было нельзя? Впрочем, маги странные, он уже и привык за прошедшие годы к этому. Гарри выходит на арену вторым — у него Шведский Короткокрылый. Агрессивный, но неповоротливый на открытой местности, сильное пламя, но способен выдыхать его только на короткие дистанции. Это самка. В целом, логично: яйца, гнездо, самка… Худшее сочетание из всех возможных, на самом деле. Гарри не спешит нападать, анализирует обстановку, прищурив глаза. Из хорошего — за прошедшие тысячелетия драконы из разумного вида скатились до животного примитивизма. Из плохого — договориться точно не вариант. И все же Гарри шепчет, ломает язык в сложных конструкциях драконьего языка, лишь бы отвлечь. Пока самка сидит на гнезде, прижавшись уязвимым подбрюшьем к земле, толку точно не будет. А значит нужно ее сковырнуть, заставить ошибиться, обмануть инстинкты… Гарри шепчет — в основном ругательства, из всего драконьего он знает так-то только их. И драконица ведется. Всего на миг приподнимается, в попытке рассмотреть источник столь волнующих ее ум звуков — этого достаточно. Гарри ускоряется, всего за один удар сердца он уже возле драконицы. На бегу он из камней под ногами создает себе копье с тупым и широким наконечником, толкает тем драконицу в открывшееся подбрюшье. Он — магия. Магия — сила. Все тело его — проводник. И драконицу сносит в сторону, тащит по острым камням. Третий удар сердца. Драконица рычит, машет мордой, подбирает лапы, готовясь прыгнуть. Гарри бьет копьем в воздухе перед собой и каждый удар его — спрессованный воздух плитой летит в драконицу. Но одновременно он отступает. Пятится, не сводя взгляд с драконицы, помнит, что цель — золотое яйцо. И вот он уже возле него, касается краем ботинка округлого бока. Гарри наконец-то метает свое каменное копье. А затем наклоняется, подбирает яйцо и мчит за пределы поля. Жар бессильно опадает за его спиной, опершись в поднятый щит. Беснится разочарованная драконица, а Гарри собой гордится. Он не убил, как и просила Луна, ну разве он не молодец? — Я молодец? — спрашивает он у Луны, довольно жмурясь, ластится к ней и протягивает яйцо. — Ты молодец, — нежно целует она его в щеку. — Вы оба — идиоты, — раздается мрачное за спиной. — За мной, — звучит приказ. Гарри тут же вскидывается, оборачивается, готовый оскалиться и броситься на возможного врага. Но вздрагивает и вздыхает Луна. Замирает и сам Гарри, увидев их внезапного собеседника — статного блондина, метающего молнии серыми словно ртуть глазами. — Люциус? — шепчет Луна, ведь Гарри и на это сейчас не способен. — За мной, — повторяет блондин и, развернувшись, идет в сторону Запретного Леса. Они с Луной покорно идут следом. Даже не переглядываются, только сцепились пальцами. Люциус это замечает — он всегда все замечает — но молчит. Молчит он тоже вечно, даже когда молчать совсем не стоит. Их один на троих — один на весь народ — конец с молчания и начался. В Лесу, выйдя за границы чар Хогвартса, Люциус их аппарирует. Оказываются они в прекрасном цветущем саду, совсем рядом с изящной беседкой. В беседку Люциус и направляется, садится на стул, больше похожий на трон и кивает, ожидая что Гарри с Луной тоже сядут. Они и садятся: Луна опускается на белоснежный, будто невесомый, стул, а Гарри устраивается прямо на полу, оперевшись спиной об одну из колон. К чему пустые формальности? Люциус на это только ведет бровью, но молчит. Опять молчит! Вечно молчит. Гарри хмурится, уж было порывается что-то сказать, но затыкается, заметив покачивание головы Луны. — Мы ждали тебя, Люциус, — говорит она, улыбаясь. — Без тебя было пусто. — Неужели? — в скепсисе Люциуса можно утонуть. — И поэтому вы влезли в Турнир. — Я не кидал свою заявку! — не сдерживается все же Гарри, вскидывает голову и ловит взгляд Люциуса. — И как это так, — язвит Люциус, но чуть менее острыми стают черты его совершенного лица, — что ты и удержался. — Люциус… — качает головой Луна. — Не дразни Гарри. Мы действительно скучали. Мы неполны без тебя, нам одиноко. Луна всегда их мирила. Успокаивала. Разводила по разные стороны, ведь что у Гарри, что у Люциуса характер так себе. Где-то на единичку из тысячи. — Я был не прав, — упрямо продолжает Гарри, ведь раз уж начал говорить, так теперь не заткнется. — Да, я был не прав, в отличии от тебя, моя самоуверенность привела к катастрофе, от Атлантиды осталась лишь парочка легенд, а атлантов даже в не каждой из них вспоминают. Но теперь!.. — Что теперь? — спокойствием в голосе Люциуса можно было заморозить и целое море. — Не осталось атлантов, Атлантиды тоже нет. Отец молчит — и каждый из нас волен сам выбирать свой путь. — Звезды шепчут, — упрямо нахмурила Луна, ведь слова Люциуса — открытое богохульство. — Только они и остались, но что звезды — лишь тени решений в жизни, которая никогда больше не вернется. — И это твой выбор? — Гарри спросил спокойно, не вставая, все также задирая голову, чтобы смотреть в лицо Люциуса. Он может и глупый, может и воин, пригодный лишь для битвы. Но он не тупой. Он искал Люциуса, хотел извиниться, хотел повиниться, хотел… Он так скучал, но… У него хватит самоуважения. Да и в этом безумном мире сплошных магов он уже чувствует себя куда как привычней чем раньше. — Вы ввязались по недомыслию в чужую игру, и пусть ты утверждаешь, что не кидал заявку — значит кинул кто-то вместо тебя. — Там, где не выстоит один, упадут двое — трое устоят, — мягко говорит Луна. — Ты видишь? — Я верю. — Луна продолжает улыбаться, а в глазах ее отражаются звезды, пусть даже на улице и светлый день. Люциус поджимает губы. Молчит. — Всплыть будет трудно, — наконец роняет он. — Нас же трое… — будто открывая страшную тайну напоминает Луна. Вот только Гарри все еще не уверен. Но хватает себя за язык и молчит. Он сделает так, как скажут. А дальше… А дальше только Отец знает, что будет.

***

Гарри двадцать. Он тихо встает с кровати, стараясь не побеспокоить ни жрицу, ни правителя. Как есть, голый и босиком, выходит на балкон и смотрит на звезды. Звезды что-то шепчут, но он ведь не жрица, чтобы понять, о чем это они. Он не правитель, чтобы видеть путь и без их подсказок, плетя узор чужих жизней. Гарри просто… Гарри двадцать, и он шепчет давно безмолвному Отцу свою боль. Надежду. Веру. Ему двадцать, Луне девятнадцать, а Люциусу уже за сорок, но это ничего не значит, ведь атланты живут много больше и человеков, и магов. Из всех атлантов остались лишь они трое, а мир изменился до неузнаваемости со времен Атлантиды. Гарри до сих пор не уверен. Не уверен имеет ли право, простят ли его и Луна, и Люциус — ведь они не говорят о прошлом. Они строят будущее, идут вперед, но… Гарри не может не оглядываться. Не может не вспоминать. Все началось тогда с молчания Люциуса. С неуверенности Гарри. С простого вопроса: «зачем я нужен, если только и могу, что все портить?» Зачем нужен воин, когда битв вокруг и нет? Когда нет войн, когда мир и процветание, когда все решает ум и хитрость, а не бездумная сила и мощь. Зачем он — что тогда, что сейчас? Люциус строит и воплощает планы, Луна корректирует их, мягкой, но непреклонной рукой. И Люциус смиряется, морщится, качает головой, но подчиняется. Целует потом Луну — нежно-нежно, Гарри знает же. Гарри чувствует. С Гарри у них вечная битва. Война. Они будто и не могут иначе, Люциус требует послушания, а Гарри раз за разом будто пытается восстать, а затем, поверженный, подчиняется. Какой он воин, если устал бороться? — Зачем, Отец? — шепчет одними губами Гарри, давно не надеясь на ответ. Он не получил его и тысячелетия назад, когда Отец еще снисходил к своим любимым детям. О чем сейчас мечтать… «Правитель видит путь. Жрец способен увидеть на том пути овраги. Но только воин способен пройти по пути», — внезапно раздается среди ночи. Гарри замирает, не дыша. — Гарри, — раздается за спиной тихий голос Люциуса. — Зачем ты здесь?.. — зевает он и сонно ведет головой. Гарри так хорошо знает его, что ему не сложно это представить, не видя. Гарри вздыхает, в последний раз смотрит на звезды и оборачивается. Люциус совсем рядом, стоит столь же обнаженный, сонно моргает, волосы спутанные со сна, но все такие же прекрасные как и всегда. — Просто захотел подышать, — лживо-беззаботно улыбается ему Гарри и делает шаг вперед. — Уже иду, все хорошо, — мягко уверяет. — Ты совсем не умеешь врать, — вновь зевает Люциус и естественным до дрожи в животе жестом разминает ладонью шею. — Пошли, — обнимает он Гарри, скользит губами по его виску. — Без тебя холодно. Гарри замирает. Неуверенно тянется к волосам Люциуса, заправляет за ухо непослушную прядь — одну из сотен таких. Касается губами его губ, практически невесомо, он… Боится. Но Люциус не пытается доминировать. Он отвечает столь же нежно на поцелуй, не давя, только движения губ, без чего-то большего. Они ложатся обратно в постель и Люциус, фырча, укладывает Гарри посередине, где обычно спит Луна. Люциус обнимает его, а Гарри… — Все хорошо? — приоткрывает один глаз Луна. — Да, — отвечает ей Гарри. — Все хорошо, — шепчет беззвучно. И на этот раз — он не врет.