Обещание света

Ванная комната была их частным оазисом, миром, отгороженным от всех забот слоем пара и мерцанием свечей. Воздух был густой, влажный и теплый, пахнущий дорогим хвойным гелем и чем-то неуловимым его, Джеком — энергией, азартом и свежестью после дождя. Саймон откинул голову на холодный краешек ванны, полузакрыв глаза. Сквозь ресницы, затуманенные влагой и наслаждением, он видел размытые контуры своего солнца. Джек сидел напротив, между его расставленных ног, и вода, плещущаяся вокруг них, казалось, кипела не от температуры, а от исходящей от него жизненной силы. — Ты сегодня какой-то задумчивый, костюмчик, — голос Джека, низкий и бархатный, ласкал слух лучше любой музыки. Его пальцы, сильные и ловкие, скользили по напряженным мышцам плеч Саймона, разминая усталость долгого дня, проведенного за бумагами и экранами. — Я просто задумался, — попытался буркнуть Саймон, но его голос уже потерял привычную твердость, став глубже и тише. – и отдыхал. — Отдых — это для скучных смертных, — парировал Джек, его руки скользнули по мокрой коже Саймона, смывая остатки пены, исследуя знакомые рельефы мышц на животе, грудной клетке. Его прикосновения были одновременно и властными, и невероятно нежными. — А мы с тобой… мы другие. Саймон промычал что-то невнятное в ответ, наклоняясь вперед, чтобы поймать его губы в поцелуе. Он был соленым, влажным и бесконечно родным. Поцелуй начинался нежно, как всегда — простое прикосновение, подтверждение «я здесь, я твой». Но с Джеком нежность всегда грозила перерасти в неистовствую страсть. Он чувствовал, как улыбка на губах Джека сменилась жадностью. Их языки встретились в танце, хорошо знакомом и от того еще более сладком. Вода хлынула через край ванны с громким плеском, орошая кафель, но никому из них не было дела. Руки Саймона, обычно такие аккуратные и сдержанные, впились во влажные золотистые волосы Джека, притягивая его ближе, еще ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию. Джек глухо засмеялся прямо у него в губах. — Так-то лучше. Я обожаю, когда ты забываешь про все свои правила. – Джек по-доброму чмокает в уголок губ и руки его скользнули ниже, под воду, обхватывая бедра Саймона, грубо притягивая его к себе. Стеклянная бритва, лежавшая на полочке, мелко задребезжала от их движений. Свечи вспыхнули ярче, будто в такт учащающемуся дыханию. Их любовь в этой ванной никогда не была нежной и медленной. Она была такой же, как и Джек — стремительной, бурлящей, взрывной. Она была столкновением двух противоположностей: огня и воды, льда и пламени. Саймон, всегда контролирующий каждое свое движение, каждое слово, позволял себе терять голову только здесь, в его объятиях, под ласками этих рук, знавших каждую клеточку его тела лучше, чем он сам. — Я так скучал по тебе сегодня, — прошептал Джек, целуя его шею, ключицу, мочку уха. Его губы обжигали кожу, оставляя невидимые следы. — Целый день думал о том, как буду касаться тебя. Вот так. Его рука скользнула между ног Саймона, и тот резко вдохнул, выгнувшись всем телом. Прикосновение было уверенным, точным, знающим каждую эрогенную зону, каждую тайную точку, заставлявшую Саймона терять контроль. Он всегда поражался, как эти руки, способные крушить сталь и останавливать поезда, могли быть такими невероятно чуткими и ласковыми с ним. — Джек… — его имя сорвалось с губ Саймона стоном, мольбой и одобрением одновременно. — Я здесь, костюмчик. Я здесь, — Джек продолжал шептать ему на ухо сладкие, порой немного безумные слова, пока его пальцы творили магию, заставляя Саймона метаться в горячей воде, теряя ощущение времени и пространства. Все, что существовало — это жар воды, жар прикосновений и жар внизу живота, нарастающий с каждой секундой. Он перевернул Саймона к себе, заставив встать на колени в большой ванне. Вода хлестала через край волнами, заливая пол, но им было плевать. Саймон чувствовал, как дрожат его собственные ноги, как учащенно бьется сердце. Он оперся лбом о влажную стенку ванны, и его очки, забытые на полочке, запотели от пара. Затем Джек был внутри него. Медленно, давая ему время привыкнуть, но с той неотвратимой силой, которая была его сущностью. Саймон закричал, но звук потонул в гуле воды и его собственных легких. Это было болезненно-сладостное чувство заполненности, единения, растворения границ. Руки Джека обвили его вокруг талии, прижимая к своей груди, не давая упасть. — Расслабься, Сайм, — его голос был хриплым, натянутым, как струна. — Я держу тебя. Всегда буду держать. И Саймон отпустил себя. Он позволил последним остаткам контроля утечь вместе с водой на пол. Он отдался на волю этого человека, этого урагана в человеческом обличье, который стал его якорем и его стихией одновременно. Джек начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, каждый толчок сопровождался поцелуем в спину, в плечо, в основание шеи. Затем ритм ускорился, стал более яростным, неистовым. Ванна скрипела и билась о стену, свечи колебались в такт их движениям, отбрасывая безумные, пляшущие тени. Стоны Саймона, сначала приглушенные, теперь рвались наружу — громкие, неприличные, полные абсолютного, животного наслаждения. Он чувствовал каждую мышцу Джека, каждое напряжение его тела. Слышал его прерывистое дыхание у своего уха. Чувствовал, как тот произносит его имя с благоговением, смешанным с неукротимой страстью. — Ты так прекрасен… Так идеален для меня… Мой… Только мой… Слова смешивались, теряли смысл, превращаясь в чистую эмоцию, в мантру, под которую Саймон готов был отдать всего себя. Его собственное тело взмывало к пику, подгоняемое ритмичными, мощными толчками и мастерскими движениями руки Джека, которая никогда не останавливалась. Кульминация нахлынула внезапно и сокрушительно, волной белого огня, выжигающего изнутри все мысли, все страхи, оставляя только чистое, неразбавленное ощущение падения и полета одновременно. Его крик сорвался с губ, эхом отразившись от кафельных стен. Вслед за ним, с сокрушительным, низким стоном, оборвавшимся на полуслове, достиг пика и Джек, впиваясь пальцами в его бедра так, что наутро должны были остаться синяки. Они рухнули вместе на дно ванны, едва не захлебнувшись, смеясь и отплевываясь от воды. Сердца колотились в унисон, дыхание постепенно выравнивалось. Вода успокаивалась, превращаясь из бушующего океана обратно в теплое, спокойное озеро. Джек не отпускал его, прижимая спиной к своей груди, обнимая обеими руками, как самое драгоценное сокровище. Они так лежали несколько вечностей, слушая, как трещат фитили свечей и с потолка капает конденсат. Саймон чувствовал, как тяжелое, довольное тепло разливается по всему его телу. Он чувствовал себя целым. Полным. Любимым. — Сайм… - В его голосе появилась та самая нота, которую Саймон знал и… ненавидел. Нота, предвещающая разлуку. — Ммм? — промычал Саймон, не открывая глаз, желая продлить этот миг до бесконечности. — Меня позвали. Завтра. Миссия. Саймон замер. Его легкие внезапно отказались вдыхать этот влажный, еще недавно такой сладкий воздух. Он медленно открыл глаза. Прямо перед ним были его глаза. Изумрудно-голубые. Глубокие, как океан, и такие же непредсказуемые. Сейчас в них светилась та самая искра авантюры, которую он так любил и так боялся. — Куда? — спросил Саймон, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Остров. Номанисан. Скучная техногенка, — Джек махнул рукой, брызгая водой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Один заброшенный комплекс, парочка сломанных роботов-охранников. Разобраться, доложить. Неделя, от силы. Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Саймон молчал. Он знал, что это значит. Значит бессонные ночи у рации, значит попытки работать и постоянное прокручивание в голове всех возможных сценариев, значит леденящий страх, подступающий к горлу каждый раз, когда в новостях говорят о чрезвычайных происшествиях. Джек видел его напряжение. Он мягко коснулся его щеки, заставив встретиться взглядами. — Эй. Все будет хорошо. Я обещаю. Это легкая прогулка. - Он улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, той, перед которой не мог устоять никто. Такая улыбка могла разоружить кого угодно и вселить надежду даже в самого отъявленного пессимиста. — Я вернусь, — произнес Джек, и его слова звучали как самая нерушимая клятва. Он поцеловал его в губы, коротко и нежно. — И мы снова будем вот так. Только мы, ты, я и тонна этой пузырчатой дряни, которую ты так любишь. Саймон хотел сказать что-то. Хотел попросить быть осторожным. Хотел сказать, что ненавидит эти миссии, ненавидит этот остров с его странным названием, ненавидит роботов и все, что может отнять у него его Джека. Но он лишь кивнул, подавив ком в горле. — Возвращайся ко мне, — тихо выдохнул он, прижимаясь к его груди, слушая ровный, уверенный стук его сердца. — Всегда, — прошептал Джек в его мокрые волосы. — Я всегда возвращаюсь к тебе. И Саймон, вопреки всем своим дурным предчувствиям, поверил. Потому что не верить этому солнцу было невозможно. Он обнял его крепче, стараясь запомнить этот момент — тепло воды, запах его кожи, биение его сердца. Целую неделю этого будет не хватать. Он не знал, что запоминает их последний счастливый миг. Последнее тепло. Последнее «всегда», которое окажется ложью. Дождь стучал по оконному стеклу монотонным, убаюкивающим ритмом. За окном клубился предрассветный туман, окрашивая мир в оттенки свинца и пепла. Саймон сидел в кресле у окна, неподвижный, как статуя, застывшая в ожидании, которое длилось уже три месяца, две недели и четыре дня. В его руке холоднела фарфоровая чашка с недопитым чаем. Напротив, у камина, стояло второе кресло — пустое. Оно всегда ждало хозяина. Саймон снял очки, тщательно протер их платком, хотя стекла и без того были идеально чистыми. Этот жест стал нервной привычкой, щитом от реальности. Когда глаза скрыты, проще притвориться, что ты не видишь пустоты вокруг. Серые, уставшие без очков глаза уставились в потухающие угли в камине. Он снова видел его. Не того Джека, что носил имя Гамма-Джек, не супергероя, что с обложек газет смотрит своей ослепительной улыбкой, а своего Джека. Того, чья улыбка была ослепительнее любой суперспособности. Того, чьи изумрудно-голубые глаза смеялись даже в самые серьезные моменты. Того, кто мог ворваться в его выверенный, строгий мир, одетый в джинсы и потертую кожаную куртку, пахнущий ветром и авантюрой, и за считанные секунды превратить его в хаос счастья. «Саймон, ты опять закопался в бумагах! Мир не рухнет, если ты оторвешь свой идеальный зад от идеального стула на пять минут!» Звонкий голос, полный жизни, такой яркий, что ему, казалось, под силу было разогнать любой туман. Саймон помнил, как Джек выдергивал у него из-под носа отчеты, кружил его в безумном танце по всему кабинету, целовал так, что у него перехватывало дыхание и трещали швы на его безупречно сшитом костюме. Он ждал этих моментов. Ждал, когда дверь откроется и появится он — солнечный, шумный, несущий с собой тепло. Джек обещал, что они снова будут вместе. Вот вернется со спецзадания на том самом засекреченном острове, и все будет как прежде. Длинные ночи, наполненные поцелуями, лаской, тихими шепотами и влюбленными взглядами, которые Джек дарил ему так щедро, что Саймон порой не верил в свое счастье. Он сжал руку в кулак, чувствуя, как холодная чашка давит на костяшки пальцев. На задании. Остров Номанисан. Миссия по обезвреживанию вышедшего из-под контроля робота новой модели. Опасная, но для кого-то вроде Джека — рутинная. Он был сильным, быстрым, почти неуязвимым. Почти – это слово было ключевым моментом. Голос связиста из штаба «Суперов» до сих пор стоял у него в ушах, холодный, металлический, лишенный всяких эмоций, как и положено голосу машины, сообщающей о смерти. «Кодовое имя: Гамма-Джек. Миссия: провалена. Статус: погиб при исполнении. Причина: нейтрализация целью номер семнадцать-альфа». Цель номер семнадцать-альфа. Робот. Бездушная груда металла и схем, которая отняла у него самое светлое, что было в жизни. Саймон не видел этого. Он только знал. Знание било под дых, выворачивало душу наизнанку. Его Джек, его солнечный, живой, теплый Джек… и холодная сталь манипуляторов, безжалостный луч энергетического оружия, безмолвная тишина острова, нарушаемая лишь гулом механизмов. Он представлял, как те изумрудно-голубые глаза, всегда такие ясные и смеющиеся, широко раскрылись от невыразимой боли и ужаса. Как угас в них свет. Навсегда. Саймон зажмурился, пытаясь прогнать кошмарный образ. Он хотел помнить его живым. Он хотел верить, что это ошибка. Что Джек просто задержался. Что он вот-вот войдет в дверь, мокрый от дождя, с синяком под глазом и своей фирменной ухмылкой: «Скучал, костюмчик?»

Но дверь не открывалась.

Он провел рукой по ручке пустого кресла. Здесь Джек любил растянуться после трудных миссий, закинув ноги на подлокотник, рассказывая невероятные истории, от которых у Саймона, человека логики и порядка, кружилась голова. Он смотрел тогда на Джека, на его оживленное лицо, и думал, что это и есть его личная суперспособность — умение любить так сильно и беззаветно, затмевая все страхи и сомнения. Теперь в комнате царила тишина. Ее нарушал только мерный стук дождя и тиканье напольных часов в углу — безжалостный отсчет времени, которое текло уже без Джека. Саймон взял со стола маленькую рамку. На фото они были вместе. Джек обнимал его за плечи, прижимая к себе, а Саймон, строгий и собранный Саймон, смотрел на него с такой нежностью и обожанием, что ему сейчас было почти стыдно за эту неприкрытую уязвимость. Но тогда он был счастлив. Тогда он позволял себе быть слабым, потому что знал — Джек его поймает. Всегда. Он провел пальцем по стеклу, касаясь улыбки на фотографии. «Я жду тебя», — прошептал он в тишину комнаты, и слова повисли в воздухе тяжелым, бесполезным грузом. Его разум, всегда такой ясный и аналитический, знал правду. Его сердце отказывалось верить. Оно разрывалось на части между холодной реальностью и теплыми воспоминаниями. Оно ждало. Ждало каждую ночь, засыпая под призрачную память о его прикосновениях, и просыпалось с его именем на губах. Он снова надел очки, словно пытаясь упорядочить, разложить по полочкам и свою боль. Но она не поддавалась систематизации. Она была живой, колющей, как осколки льда в груди. Внезапно скрипнула половица. Саймон резко обернулся, сердце заколотилось в груди с безумной, предательской надеждой. Это ветер. Всего лишь ветер. Он медленно опустился обратно в кресло, сгорбившись, будто неся на плечах невыносимую тяжесть. Он смотрел в окно, на серое, безучастное небо, и видел в отражении свое лицо — бледное, изможденное, с глазами, в которых погас последний огонек. Где-то там, на далеком острове, лежало его солнце. Погасшее. Убитое бездушной машиной. И здесь, в этой комнате, в его сердце, навсегда воцарилась зима. Холодная, жестокая и бесконечно трагичная тишина. Он больше не ждал звонка в дверь. Он ждал только того, чтобы боль когда-нибудь утихла. Но он знал — это задание было ему не по силам. Потому что с Джеком ушла не просто любовь. С ним ушла часть его самого, его способность чувствовать, дышать полной грудью, верить в чудо. И Саймон остался один. Со своим строгим костюмом, уставшими глазами и тиканьем часов, отсчитывающих время вечного ожидания того, кто никогда не вернется. Прошло неделя. Неделя тишины. Неделя, в течение которых Саймон пытался заглушить тревогу работой, но его взгляд постоянно уплывал к молчащей рации на столе. Он перечитывал сводки с Номанисана: «Ситуация под контролем», «Идет зачистка секторов», «Цель 17-А обездвижена». Сухие, казенные фразы, которые должны были успокаивать, но почему-то заставляли холодеть кровь. И тогда пришло оно. Сообщение на его личный, зашифрованный канал. Не от Джека. Из штаба. Текст горел на экране его планшета ледяным, безжизненным шрифтом. «Кодовое имя: Газербим. Срочное назначение. Остров Номанисан. Обстоятельства: потеряна связь с агентом Гамма-Джек. Последний зафиксированный сигнал — сектор 7, уровень подземного хранилища B. Задача: установить статус агента, эвакуировать или подтвердить ликвидацию. Приоритет: максимальный.» Саймон прочитал сообщение. Потом еще раз. Мир не рухнул. Он просто замер. Звуки города за окном — гул машин, крики чаек — исчезли, поглощенные оглушительной тишиной внутри него. Рука, держащая планшет, не дрогнула. Он был Саймоном. Собранным, холодным, эффективным. Даже когда ад разворачивался у него в груди. «Подтвердить ликвидацию». Эти слова отскакивали от окостеневшего сознания, не желая принимать смысл. Через сорок минут он уже был на сверхзвуковом шаттле, мчавшемся над океаном. Он не чувствовал ни страха, ни паники. Только ледяную, сковывающую каждую клетку пустоту. Его разум уже проигрывал все возможные сценарии, кроме одного. Единственного, невыносимого. Остров Номанисан предстал серым, мрачным зубом, торчащим из свинцовых вод. Шаттл приземлился на посадочной площадке, испещренной трещинами. Воздух пах озоном, гарью и смертью. Саймон, облаченный в защитный костюм, с безжизненным, как маска, лицом, двинулся к координатам последнего сигнала. Его ботинки хрустели о битое стекло и обломки бетона. Вокруг царила неестественная тишина, нарушаемая лишь воем ветра в провалах обрушившихся конструкций. Он спустился в подземное хранилище. Система освещения была мертва, лишь его фонарь выхватывал из мрака жуткие картины разрушений: оплавленные стальные двери, стены, иссеченные глубокими царапинами, словно от когтей гигантского зверя, и темные, засохшие брызги на стенах. И тогда он уловил запах. Слабый, едва различимый среди запаха гари и металла. Сладковатый, медный, невыносимо знакомый. Запах крови. Саймон замер, сердце вдруг заколотилось, пытаясь вырваться из ледяного плена. Он медленно, будто против своей воли, повернул за угол. И его мир рухнул окончательно. В луче фонаря, в центре просторного зала, лежало Оно. Тело было брошено у основания огромной, мертвой теперь машины. Робот, цель 17-А, был огромным, с конечностями, заканчивающийся на концах клешнями. Один из его манипуляторов был сломан и залит темной, запекшейся кровью. Но Саймон почти не видел робота. Его взгляд был прикован к тому, что было под ним.

Джек.

Его Джек. Его солнце.

Он лежал на спине, одна рука была неестественно вывернута и закинута за голову. Его куртка была разорвана в клочья, обнажая ужасные раны на груди и животе — глубокие, рваные, будто его не стреляли, а разрывали на части. Пол золотистых волос был слипшимся от темной, почти черной крови, залившей и его лицо, и камень под ним. Но самое страшное — это были глаза. Его изумрудно-голубые глаза, которые всегда смеялись, всегда сияли жизнью, были широко открыты и смотрели в пустоту бетонного потолка с выражением последнего, немого ужаса и невыразимой боли. В них не осталось ни капли света. Только бездонная, ледяная пустота смерти. Саймон не закричал. Он не упал на колени. Он просто стоял. Казалось, его сердце остановилось, лед сковал легкие. Он не дышал. Он не мог. Он мог только смотреть на эту картину, впитывая ее в себя, пока каждый ужасающая деталь выжглась в его сознании навеки. «Легкая прогулка». «Скучная техногенка». «Вернусь». Ложь. Вся его жизнь, вся их любовь, все их будущее — все было обращено в прах этой одной, чудовищной картинкой. Его ноги сами понесли его вперед. Он рухнул на колени рядом с телом, его пальцы, дрожащие и неуклюжие, коснулись холодной, восковой щеки. — Джек… — его собственный голос прозвучал хриплым, чужим шепотом. — Милый… Я здесь… Ответом ему была лишь гробовая тишина. Он схватил его за плечи, тряся, пытаясь разбудить от этого ужасного сна. — Проснись! Слышишь меня? Проснись! – Саймон кричал отчаянно, но тело лишь безжизненно покачнулось в его руках. Холод проникал сквозь перчатки, обжигая кожу ледяным огнем отчаяния. И тогда тишину разорвал новый звук. Тихое, механическое шипение. И красный глазок, замигавший на корпусе поверженного робота. Система аварийной защиты. Последний, предсмертный импульс машины. Саймон медленно поднял голову. Он увидел, как ствол небольшого, почти незаметного орудия на груди робота едва заметно сместился, нацелившись на него. В его глазах не было страха. Не было даже осознания. Там была только пустота, куда больше страшной, чем в глазах его мертвого возлюбленного. Раздался резкий, сухой хлопок. Не грохот выстрела, а именно хлопок, словно лопнул воздушный шарик. Саймон почувствовал тупой, сокрушительный удар в живот. Он не крикнул от боли. Он просто ахнул, согнувшись пополам, и рухнул на бок, рядом с Джеком. Теплая, липкая волна растекалась по его защитному костюму, но он уже почти ничего не чувствовал. Боль пришла позже. Волнами. Жгучими, разрывающими, невыносимыми. Он лежал, свернувшись калачиком, давясь кровью, подступающей к горлу. Его тело билось в агонии, но его взгляд был прикован к профилю Джека. К его застывшим, прекрасным чертам. Он умирал. Медленно. Мучительно. Он чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с кровью, пропитывая холодный камень. Каждый вдох давался с мучением, каждый выдох был клокочущим и хриплым. Боль была всепоглощающей, огненной меткой, выжигающей все мысли, всю ярость, весь ужас. Но потом, сквозь этот ад, к нему стало приходить странное, тихое успокоение. Боль начала отступать, сменяясь нарастающим холодом. И в этом холоде ему начало казаться, что он чувствует легчайшее, едва уловимое тепло, исходящее от тела рядом. Его затуманенный взгляд сфокусировался на лице Джека. И ему показалось, что те самые, любимые изумрудно-голубые глаза смотрят на него. Не с ужасом, а с безграничной любовью и жадным нетерпением. И губы, залитые кровью, вот-вот готовы тронуться той самой, ослепительной, бесшабашной улыбкой. «Я ждал тебя», — прошептал ветер в его сознании. Саймон сделал последнее усилие. Его окровавленная рука медленно поползла по камню, преодолевая сантиметры, отделявшие его от вечности. Его пальцы, слабеющие с каждой секундой, нашли холодную, неподвижную руку Джека и сжали ее из последних сил. Боль исчезла. Остался только ледяной покой и нарастающее чувство легчайшего, невесомого освобождения. И на губах Саймона, залитых его собственной кровью, расцвела улыбка. Тихая, безмятежная, бесконечно счастливая. Он не видел больше мрачного подземелья. Он видел солнечный свет, чувствовал тепло ванной комнаты, слышал его смех.

Он держал его за руку. Они были вместе.

Его серые, уставшие глаза, наконец, закрылись. Последний, едва слышный выдох вырвался из его груди, затерявшись в мертвой тишине зала. В его застывшей улыбке была лишь одна мысль, одно чувство, затмившее собой всю боль и все горе.

Он возвращался к своему солнцу.