Тупой и Трус

Балконный пейзаж застыл статичной картинкой. Ветер не колышет даже верхушки деревьев. Только изредка по дороге катятся одинокие машинки, с усталыми водителями за рулем. Такая же пустота, как у Джисона в голове.  Джисон полнейший идиот. Даже если попытается застрелиться прямо сейчас — не выйдет. В черепной коробке ничего жизненно важного, чтобы задеть. Правда думал, что у них что-то может получиться. Действительно посчитал — неверно, как оказалось, ведь он тупой — что у него есть шанс получить взаимность. А может, он не просто тупой, а еще и ебанутый на голову? Потому что готов с пеной у рта и в смирительной рубашке доказывать, что ему не показалось. Ни нежные взгляды в ответ, ни то, что тот дыхание задерживал, стоило Джисону чуть ближе наклониться. Было ли это по-настоящему или причудилось? Но ведь… в памяти до сих пор картинка четкая: как раскрываются во вдохе покусанные губы, как черные зрачки из под пушистых ресниц подрагивают. Как взволнованно и в ожидании тот смотрел. Джисон на крови поклясться готов — было. Иначе бы не решился. Иначе бы не решил поговорить, признаться, с надеждой в груди, с нервной улыбкой и предвкушением. Не решился, если бы всего этого не было месяцами. Если бы Минхо не подавал знаков. Если бы отталкивал сильнее, если бы не позволял задерживать на лопатках ладонь, если бы отстранялся подальше, если бы взгляд не плыл при разговорах наедине.  Джисон тупой. Потому что понять не может ни его, ни себя.  Тупой от того, что надеялся на «Ты мне тоже», а получил «С чего ты взял, что я из этих?» Воспоминание, об услышанном минут пятнадцать назад, заставляет съежиться. Не от вечерней прохлады вовсе. От тона, который прозвучал. От шага назад, как от чумной крысы. Как будто ничего не было. — Блять! — сквозь зубы и кулаком по ограде балкона. Пальцы вовсе и не болят, по сравнению с тем, что творится внутри. Душу вытянуть пылесосом хочется, чтобы перестала ныть и болеть. Чтобы перестала к глазам влагу подгонять.  — Вот ты где, — внезапно за спиной. Тело дёргается на голос, который впервые в жизни слышать не хочется.  Дверь открытая впускает звуки вечеринки изнутри. Но не долго, чужая рука ее захлопывает, отрезая и звук, и кусок от Джисона. Он слишком слабак, чтобы глаза поднять. Отворачивается к застывшему пейзажу, только краем глаза видя движение. Внутри не то вулкан беснующий, не то океанское дно: холодное, пугающее.  Прикосновение к плечу отдается нокаутом, так что Хан отшатывается к стенке сбоку, испуганно поднимая взгляд. Выглядит и чувствует себя забитым щенком.  — Джисон… — Минхо остается с поднятой ладонью в воздухе и со странным неверящим взглядом, от которого начинает тошнить.  Опять это. В глазах теплота, на которую он повёлся.  Может, действительно с ума сходит? — Что тебе надо? — сипит Джисон, касаясь чужого прикосновения, как будто на коже ожог. Он снова тупой и не понимает, зачем Минхо пришел. Поиздеваться? Тот руку опускает, чуть дернувшись. Брови домиком сводит, аж врезать хочется. — Ну, поговорить же, — неуверенно и тихо как-то. — Мы, вроде, не закончили.  Реально что ли поиздеваться пришел? — А что еще ты хочешь услышать? — кидает Джисон, начиная чуть закипать. Он, конечно, облажался, но издевок явно не заслуживает. — В смысле? — Минхо ладонь к груди прижимает, чуть отступает под давлением, отходящим от Джисона аурой три километра. И в глазах что-то такое плещется, что колет. Снова ощущение, что Джисон тупой. — Ну о чем ты еще хочешь поговорить? Обсмеять меня? Что я пидарас и из этих? Или что тебе от меня надо, блять?  Голос в конце предательски срывается на мышиный писк, а обзор заливается слезами. Он отворачивается к улице, вытирая лицо ладонями.  — Джисон… — снова этот голос с придыханием. — Я не… я же не… — заикается, а так уверенно минуты назад разбил джисоновы надежды. Аж смешно. Тишина повисает на десяток секунд. Потом голос снова звучит, только теперь более уверенный и твердый.  — Я не это имел в виду, — на вдохе. Прежде, чем Хан успевает повернуться и усмехнуться, Минхо продолжает. — Вернее это, но только потому что испугался. Ты выбрал не очень хорошее место, чтобы поговорить о чувствах, Джисон-и.  Джисон слушает. Хмурится, но не перебивает. — Прямо в проёме кухни стоял Хёнсок. Я… я ляпнул то, что сказал, чтобы… чтобы он не понял. Ты его знаешь, он же… ненормальный в этом плане. Я испугался за себя.  Джисон молчит. Внутри всё вертится, как в мясорубке: слова перемалываются, застревают между рёбер. Он слышит, что тот оправдывается, но обида так глубоко, что все как через толщу. Грудь то сжимает до боли, то отпускает, и от этого становится только хуже. Злость ещё держит его крепко, как ремень на горле. Но где-то в углу сознания, как лампочка, мигает надежда.  Минхо берёт паузу. Дыхание у него сбилось, будто бегал. Пальцы сжаты в кулачки. Губы кусает. Смотрит вниз, будто пол откроется и проглотит. — Я… — голос дрожит, запинается, но всё-таки выдыхает. — Прости. Я должен был по-другому. Что-то придумать. А я… запаниковал. Он криво усмехается самому себе и качает головой. — Думал, ты понял. Что ты видел его. Что… — взгляд поднимается на секунду, и в глазах мелькает искреннее отчаяние. — Что поймёшь. Джисон отводит глаза. Он хочет держаться за злость — легче ненавидеть, чем верить. Но тепло, которое пробивается сквозь трещины в сердце, предательски расползается внутри. Чёрт, неужели он правда… неужели это не просто бред его головы? Но вместе с надеждой приходит ещё сильнее злость — на себя. На то, что готов простить за пару взглядов, за кусанные губы и дрожащие руки. — Ты, — голос ломается, он давит его сквозь зубы. — Ты мог бы хоть словом… хоть намёком дать понять, что это игра. А не бить по самому больному. Он всё ещё дрожит. Влага застыла на веках. Минхо кивает, коротко, будто удар получает. — Я знаю, — выдыхает тихо. — Я виноват. И снова смотрит вниз, боится встретить взгляд. Кулаки снова сжаты, плечи опущены. Джисон смотрит на него, и в груди сгорает противоречие: хочется врезать и прижать к себе одновременно, ребра сломать и лишить души, высосав через губы. Минхо молчит долго, так, что Джисон уже готов сорваться снова. Но вдруг поднимает взгляд и в нём столько болючего, что хочется поморщиться. — Я подумал, что ты поймёшь, — выдыхает. — Так же, как понял, что… ты мне тоже нравишься. У Джисона дыхание застревает в горле. — Я просто… знаю, что мог бы больше намёков давать, — Минхо говорит сбивчиво, как будто боится, что слова убегут, если замолчит хоть на секунду. — Но страшно было очень. Меня правда пугает это всё — открытость. Я знаю, что ты не паришься сильно, но я… не могу… что люди скажут. Даже не просто скажут, а как повлияют. Не хочу ходить по коридорам и слышать смешки. Он останавливается, сглатывает, и шёпотом добавляет: — Ты мне очень нравишься, правда. Очень-очень. Но я… трус. И в этот момент внутри Джисона что-то ломается. Скорлупа, что мешала увидеть. Конечно… страх. Минхо прав: аккуратнее надо, осторожнее. Прятаться, скрываться, чтоб ни одной тени не упало не туда. Он прав. А Джисон — снова тупой. Потому что всё это время злость, боль, горечь зашивали ему глаза, и он не видел самого простого: Минхо не оттолкнул его, он спрятался. И все эти долгие месяцы махал кончиками пальцев из укрытия. Потому что просто имеет на это право. Потому что страх обоснован. Джисон тупой. Но, может, сейчас впервые за долгое время поступит умно: потушит пожар у себя в душе. И согреет тот ледяной страх, что душит Минхо. Он делает шаг вперёд. Второй. И прежде чем тот успевает что-то сказать, хватает его за плечи и прижимает к себе так крепко, будто пытается слить их в одно целое. — Дурак, — хрипло шепчет Джисон в его шею. — Мы оба. Минхо замирает, но потом пальцы медленно цепляются на спине, с такой силой, что больно. И Джисон понимает — да, страшно. Но ещё — хорошо.  Минхо жимает его также крепко, жмется, как котенок к батарее и громко молчит. Джисон почти слышит, как его напряжение утекает.  Вздрагивает, когда Джисон не сдерживает чувств и целомудренно целует куда-то в шею, передает безмолвно пресловутое «всё хорошо». Под пальцами мягкие волосы на затылке, он тянет, заставляя отстраниться от плеча. Заглядывает в глаза и несколько секунд читает бегущую в них строку о том, как страшно, но как не хочется прекращать.  И вот снова. Губы раскрываются, глазки бегают. Ладонь сжимает рубашку на спине и тепло от близости прогревает до костей.  И Джисон решается. Скользит взглядом по дрожащим губам, чуть наклоняется и касается их так осторожно, как к разбитому стеклу. Короткий вдох впивается прямо в него, и вот уже ответ — неуверенный, ломкий. Поцелуй получается неровный, обрывистый, но в нем вся правда. Когда Джисон отстраняется всего на секунду, чтобы вдохнуть, Минхо уже сам тянется за ним, тянет ладонью, будто боится, что упустит момент. И в этот миг внутри у Джисона что-то наконец становится на место. Он не думает, что будет завтра, что скажут или что придётся скрывать. Всё это не важно, пока Минхо жмётся к нему и целует в ответ.  Обо всём остальном подумает потом, если тупость позволит. А пока она вся сконцентрирована в ладонях на талии и тихих выдохах на щеке.