Трещины

Я в бездну сделал шаг

Но вернулся победителем

Хоть так и не узнал

И если быть точнее

То вернулся победитель

Но вернулся ли я сам?

⊹──⊱✠⊰──⊹

«КУРЕНИЕ УБИВАЕТ» – красноречивая, но такая бесполезная надпись. От никотина становится плохо. Неизбежно. Всегда. Он оседает пеплом на самых кончиках пальцев, горечью на фильтре и тихим криком в пустоту. Раком в лёгких. Смертью. Смерть всегда была рядом. Она дышала в спину, тихо подкрадывалась в ночи и сжимала горло до хруста костей. Но она почти не пугала. Почти. Очередная затяжка оседает тремором замёрзших рук и безграничной пустотой внутри. Это что-то новое. Что-то далёкое от привычного понимания смерти. Это – первая трещина. Они копились в нём годами. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Каждый блядский миг Карлос трескался. Залеплял скотчем, заливал дешёвым пивом. Старался забыть. Больше не получится. Эта ползёт дальше. От горького фильтра и до самых рёбер. Останавливается где-то под сердцем. Карлос уверен, ползла бы и дальше. Сожрала бы его полностью. Но в груди лишь пустота. Тихая, безмятежная. Словно так и должно быть. Эта трещина настоящая. Её не склеить. Не починить. Не исправить. Её слишком хорошо видно в противном свете сапфировых ламп. Он не стесняется курить прямо в комнате допроса. И даже почти не замечает, как Шарль брезгливо морщится. Почти, потому что для этого приходится прилагать слишком много усилий. Почти, потому что это слишком больно. Молчание оседает неприятным комом в горле, и Карлос не в силах вдохнуть. Он чувствует лишь горечь фильтра, трясущиеся руки и трещины где-то под кожей. – Пожалуйста. Удар. – Пожалуйста, Карлос, поверь мне. Выстрел в голову. Карлос хотел бы. Он так безумно жаждал просто верить. Как дети верили в Деда Мороза, или в Зубную фею, или в любое другое дерьмо. Дети верили в чудо. Сидя в комнате допроса напротив своего лучшего друга, Карлос не верил уже ни во что. Это ощущается почти как шутка. Глупая, бездарная. Чей-то уёбищный анекдот. Такой, что смеяться не хочется. Такой, что пустить себе пулю в лоб кажется единственным правильным решением. И почему же чёртово курение не убило его прямо сейчас? Они друг напротив друга. Вместе. Всё ровно как и неделю назад. Вместе, за одним столом. Бар. Пьяный смех и техасский холдем. И всё почти хорошо. Всё всегда было почти хорошо. Очередной вечер «лучших друзей». Очередной раз, когда Карлосу слишком хорошо и спокойно. Очередной раз, когда Шарлю срочно нужно сделать что-то безумно глупое. Веки тяжело опускаются, и Карлос практически слышит лёгкий джаз из динамиков. Шарль громко смеётся, подцепляя какую-то миниатюрную блондинку у барной стойки. Карлос не злится. Их вечера «лучших друзей» всегда заканчиваются одинаково. Лязг цепи. Почти поверил. Это всё так похоже на их очередной раз. Очередной раз, вот только Шарль почему-то в наручниках. Очередной раз, вот только Ландо почему-то не пришёл. Всё всегда было почти хорошо. Теперь Шарль смотрит испугано. Грёбанный олень в свете фар. Каким-то образом собирает в себе остатки самообладания. Скованный. Потерянный. Голос не дрожит. – Карлос, послушай. Я… ты же меня знаешь. Я ведь… Как я мог? Я никогда бы… – Заткнись. Карлос обрывает его на полуслове, потому что внезапно это не почти. Это слишком. Это всё. – Ты убил его, Шарль. Он больше не спрашивает. Не задаёт вопросов. Только режет раскалённым ножом. И от этого почему-то так блядски холодно. В груди не пустота – червоточина. Смерть не дышит ему в спину. Не сжимает горло. Она где-то глубже. Где-то трупом посреди треснутой квартиры. Шарль, наверное, что-то говорит. Оправдывается. Французский? Карлос слышит его где-то на периферии сознания. Шарль словно… Не Шарль. Не Шарль. Не его друг. Не товарищ. Не тот, кому можно доверить все секреты этого прогнившего насквозь мира. Не тот, кому можно открыть своё сердце. Не Шарль. Убийца. Он должен им быть. Трещины ползут к самому горлу. Перекрывают кислород. Его знакомая снова здесь. Кажется, она никуда и не уходила. Когда же они успели стать со Смертью лучшими друзьями? Дрожащими руками Карлос подносит к губам дотлевающую сигарету. Это даёт немного времени. Это почти как воздух. Карлосу кажется, что если в его организм попадёт хоть капля кислорода – он умрёт. Он выдыхает дым Шарлю в лицо. Не специально. Почти. Французский мешается с английским, и, кажется, ещё секунда и он не выдержит. Трещины повсюду. Карлос почти рассыпается, когда дверь тихо скрипит. – Тебе надо закончить с бумажками и вторым подозреваемым. Я буду здесь. Трещины не пропадают. Но он может дышать. Голос Алекса твёрдый. Как будто ему всё равно. Как будто не случилось ничего совсем уж страшного. Люди в этом городе ведь дохли каждый чёртов день. Так проще. Так всем им проще. Чужая рука опускается на его плечо. Сжимает почти до синяков. Алекс не жалуется на мерзкий запах табака. Не задаёт вопросов. В его глазах почти мелькает тревога. Понимание. Карлос предпочитает думать, что ему показалось. «Почти» всё равно не считается. Так проще. Чужая рука тяжёлая. Как будто это может спасти от блядских трещин. Удержать осколки. Как будто, подтолкнув его к выходу из комнаты допроса, он ещё может хоть что-то спасти. В чужих действиях непоколебимость и слепая уверенность. Карлосу тоже очень хочется верить. Коридор встречает неожиданным холодом. Кислородом. Кажется, всё это время он не дышал вообще. Красные Мальборо оседают в кармане слишком большим грузом. Грехом. Они давят. Душат. Убивают. Они заставляют червоточину расти. Поглотить полностью. Это двадцать сигарет или взгляд Шарля в его последний день на свободе? Карлос не знает. Не хочет знать. Думать. Сигарета вновь оказывается в руках, когда Джордж сидит напротив. – Полагаю, я свободен. У Карлоса нет сил отвечать. Да и к чему это? Отпечатки Шарля на рукоятке кухонного ножа говорят громче любых слов. Практически кричат болезненным осознаниям. К сожалению, это не заглушает звук расколовшегося сердца. Ещё одна трещина. Руки безбожно дрожат, и Джордж, кажется, уже сам порывается снять с себя наушники. Карлос выигрывает войну со стальным замком первым. Ему не хочется позориться. Не хочется показывать слабость. Он ведь детектив. Полицейский с самым большим количеством раскрытых преступлений в штате. День и ночь на страже ебучего закона. Джордж всё равно видит всё сам. Всегда был умным, и за это ему неимоверно хочется врезать. Он подписывает бумаги, смотрит с холодны пониманием и… притягивает для объятий? Карлосу почти что хочется смеяться, вот только трещины на горле продолжают расти. Обвивают железным ошейником. Встают комом в горле и непролитыми слезами. Руки Джорджа холодные. В этих объятиях нет теплоты. На самом деле нет вообще нихуя. Только чёртов Джордж Рассел, который решил, что почему-то обнимать сотрудника при исполнении, это ахереть какая хорошая идея. Ведь каждый день здесь кого-то убивают. Ведь каждый день он покрывается трещинами и разваливается на части. Ведь каждый день один лучший друг Карлоса убивает другого. Он успевает отстраниться за секунду до того, как развалиться окончательно. Взгляд Джорджа – ледники, и Карлосу кажется, что он вот-вот разобьётся. Карлос не знает, что обжигает сильнее: кислород или чужие руки. Ноги не слушаются, и он выбегает из комнаты быстрее, чем нужно. Быстрее, чем стоило бы собранному детективу при исполнении. Серые стены давят. Сжимаются вокруг горла. Покрываются трещинами. Когда же полицейский участок, чёртов дом правосудия, стал его личной тюрьмой? Никотин спускается по лёгким. Не убивает. Позволяет дышать. Весь мир сейчас сжался до чёртовой пачки Мальборо и обшарпанной железной двери. Там – другой, абсолютно неизвестный ему мир. Там трещины, которые уже никогда не удастся заделать. Задержание. Допрос. Сигареты. Отчёты. Допрос. Сигареты. Отчёты. Допрос. Сигареты. Трещины. Суд. Алекс практически избивает Шарля. Почему-то Карлос не удивлён. Почему-то ему так отчаянно хочется вмешаться. Прошла всего неделя после ареста, но, кажется, всё это время он и не жил вообще. Лишь эфемерная масса где-то в пустоте. Вся в трещинах. Он пытался. Хватался за каждую возможность. Миллионы алиби. Тысячи исписанных листов. Во взгляде Алекса читалась жалость. Читалось такое очевидное: «Нельзя оправдывать убийцу». Нельзя. Карлос знал это, как никто другой. Очередная трещина. Это всё просто чья-то блядская шутка. Просто сон. Один нескончаемый кошмар, в который теперь превратилась его жизнь. Отпечатки Шарля. ДНК Шарля. Всё совпадало. Это всё, блять, просто нереально. – У нас нет полной картины действий. Мы не можем просто… – Прекрати. Алекс тоже на пределе. Карлос без зазрения совести заявляет, что вертел всё это на одном месте. У них есть возможность. У них должны быть ещё улики. Алиби. Хоть что-то. Хоть одна малюсенькая зацепка. Когда Карлос спал последний раз? День? Неделю? Месяц назад? Кошмары окончательно путаются с реальностью. Это всё лишь чья-то глупая шутка. Он избегает камеры временного заключения как огня. Трещины уже повсюду. Он едва держится. Стоит увидеть чужой взгляд – сломается окончательно. Пустая пачка от сигарет отлетает куда-то в сторону мусорки. Первая, вторая. После четвертой Карлос перестаёт считать. Он роет безостановочно. Хоть что-то. Хоть одна малейшая деталь. Шарль не мог. Он не… не должен был. Трещины въедаются под кожу. Именно так и ощущается безысходность? Червоточиной в груди и холодным дыханием смерти на шее? Пустота заполняет всё. Нельзя бегать от этого вечно. В конце концов, Шарля надо довести до судебного зала. Пустота. Тяжёлая и звенящая. Карлос не уверен, что тишина когда-нибудь была настолько тяжёлой. – Я не убивал его. И в это так, блять, хочется верить. До скрипа зубов, ломающихся позвонков и скрежета под ребрами. Червоточина. Если сердца нет, то что так сильно болит? Он не смотрит в глаза. Ничего не отвечает. Лишь вновь застёгивает наручники на чужих запястьях и ощущает себя слишком грязно. Карлос завидовал змеям. Те каждый сезон могут сбрасывать кожу. Карлос сейчас готов свою сдирать скальпелем. Отрубить себе руки и выжечь всё, что осталось от сердца. Бесконечное количество лиц вокруг сливается в одно единое мыльное пятно. Они, наверное, его не узнают. Это ведь не Карлос, который громче всех смеётся над отвратительными шутками. Это не Карлос, улыбкой которого восхищалась чуть ли не половина города. Это не Карлос, глядя на которого хочется верить, что у полиции доброе лицо. Он – бесформенная треснувшая масса с отвратительным запахом табака. В судебном зале курить нельзя, но без сигарет он неизбежно начинает задыхаться. Трещины. Одна за другой. Не сердце – червоточина. Он пытается ущипнуть себя, будто это поможет. Будто всё ещё возможно проснуться от этого блядского кошмара. Будто сегодня вечером его снова будут ждать два лучших друга с неприличным количеством выпивки. Бар. Пьяный смех и техасский холдем. И всё почти хорошо. Всё всегда было почти хорошо. Шарль больше не флиртует со всеми девушками в радиусе пяти метров. Он – скованный в наручниках преступник. Он должен им быть. Ландо не ждёт его для игры в покер. Не обнимет, не похлопает по плечу, не пригласит шафером на столь долгожданную свадьбу. Он – очередная статья в некрологе. Трещина. Чувствуя холодное дыхание смерти, Карлос думает, что скучает по одиночеству. Курить в зале суда нельзя, но теперь кому какое дело? Пара неодобрительных взглядов, штраф и ничего более. Зачем же ему теперь деньги? – Карлос Сайнс, вы считаете, что Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер убил Ландо Норриса? Удар. – Да. Выстрел в голову. Вдох. Никотин убивает его окончательно. Карлос – одна большая трещина. И Алекс улыбается слишком ярко, когда Шарля ведут за решетку. Так, словно выиграл чёртову лотерею. Карлосу, наверное, тоже стоило бы. Если бы весь его мир не трещал по швам. Не рассыпался на мелкие кусочки всего за пару каких-то жалких дней. Всё ломается окончательно, стоит ему лишь взглянуть в полные ненависти зелёные глаза. Дыхание сбивается. Правильно. Он сделал всё правильно. Всё так как и должно быть. Всё ради него. В конце концов, Ландо был первой трещиной. Главной. Карлосу казалось, что она никогда не покинет его. Наверное, одиночество это здорово? Оно успокаивает. В одиночестве тебе хотя бы не нужно делить свой маленький глупый мир с какой-то сукой в чёрном. Смерть почти не пугала. Почти. Карлос опять победил. Завтра его будут поздравлять с очередным удачно раскрытым делом. Гад отправился за решётку на чёртово пожизненное. Настоящий праздник. Где-то в этом празднике, где-то за закрытыми дверьми полицейского участка, Карлос оставит пачку сигарет. Где-то рядом он аккуратно оставит разорванные частицы самого себя. Жизнь продолжается. Где-то на улице кричат дети. Где-то щебечут птицы. Где-то расползается очередная трещина. Скотча нет. В груди трескаться уже нечему. В квартире Ландо пахнет хлоркой. В этой битве он всегда оставался проигравшим.