Сравший

      Артём вошёл в квартиру, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей слетела запылённая фигурка упитанного китайского болванчика. Он поймал её на лету, судорожно сжал в ладони и, не находя места для выплеска немой ярости, швырнул обратно, в тень между старым пальто и сломанным зонтом. Фигурка со звоном разбилась. «Ну и хуй с ней», — буркнул он себе под нос, сдирая с ног тесные, натирающие пятки ботинки. День был долгим, унизительным и пропитанным запахом дешёвого корпоративного кофе, который теперь горькой желчью подступал к горлу. Всё было пиздец как плохо: начальник-кретин, проект, упёршийся в стену, премия, испарившаяся в очередной раз как мираж в пустыне его карьеры. Мир сжался до размеров этой душной однушки в панельной многоэтажке на окраине города, где пахло старым линолеумом, тлением и тоской.       Единственным ясным и неоспоримым позывом во всём этом хаосе был настойчивый, давящий низ живота сигнал. Кишечник, не интересуясь душевными терзаниями своего хозяина, требовал немедленного очищения. Артём, ковыляя на босую ногу, побрёл в сторону санузла, по пути расстёгивая ремень и пуговицы на потёртых джинсах.       Туалет был тесным, кафель — холодным и покрытым сетью мелких трещин. Он захлопнул за собой дверь, не защелкивая её, и опустился на холодную пластиковую крышку унитаза. Голова упала на руки, локти упёрлись в колени. Он сидел так несколько минут, слушая гул в собственной голове и отдалённый гудок автомобиля с улицы. Потом глубоко вздохнул и принялся за дело.       Сначала было лишь привычное, почти медитативное облегчение. Тело, освобождаясь от груза, на миг отпускало и душевную тяжесть. Он закрыл глаза, пытаясь вытравить из головы лицо начальника с его масляной ухмылкой. И в этот миг, в самый разгар процесса, когда мышцы были расслаблены и беззащитны, он почувствовал Это.       Не боль. Не спазм. Нечто совершенно иное, чужеродное и невыразимо мерзкое. Ощущение стремительного, обжигающе-холодного скольжения. Словно из самой глубины чаши унитаза, из ледяной, нечистой воды, вырвалась и ринулась внутрь него живая, упругая струя. Нечто гладкое, сильное и неумолимо проникающее. Оно скользнуло вглубь с одной-единственной, чудовищной целью — занять его, заполнить собой, вытеснив всё его естество.       Артём застыл, парализованный не столько страхом, сколько абсолютным, вселенским недоумением. Мозг отказывался регистрировать происходящее, списывая на сбой нервной системы, на последствия стресса. Но тело уже билось в панике. Кишечник сжался в тщетной попытке изгнать непрошеного гостя, и это движение обернулось вспышкой ослепляющей, разрывающей всё нутро боли. Он почувствовал, как внутри него что-то извивается, бьётся, расправляется, занимая пространство, которого не должно было быть занято.       — Что… что блядь? — хриплый шёпот сорвался с его губ.       Он рванулся с унитаза, чуть не поскользнувшись на влажном кафеле. Штаны, спущенные до щиколоток, опутали его ноги, и он, спотыкаясь, рухнул на колени, ударившись локтем о дверцу стиральной машины. Боль от удара была ничтожной по сравнению с той, что бушевала у него внутри. Живот вздулся, превратившись в тугой, невыносимо болезненный шар. Казалось, вот-вот лопнет кожа, не выдержав давления. А из глубины, из самого ануса, исходила жгучая, рвущая боль, будто его насаживали на раскалённый кол.       — А-а-а-а! — его крик был беззвучным, выдохом пересохшего горла.       Он судорожно натянул штаны, пытаясь встать. Мир плыл перед глазами, распадаясь на отдельные пиксели: трещина в кафеле, капля воды на кране, собственная бледная, искажённая гримасой муки рука, вцепившаяся в живот. Внутри что-то двигалось. Живое. Чужое. Он это чувствовал — отчётливые, волнообразные движения, скольжение и давление на внутренние органы. Тошнота подкатила к горлу кислой волной, но вырвать он не мог — спазмы брюшных мышц лишь усиливали агонию.       Он выполз из туалета, волоча за собой ноги, и пополз по коридору, к заветной цели — к телефону, лежавшему на тумбочке в прихожей. Каждый сантиметр давался ценой нечеловеческих усилий. Казалось, внутри него разрывалась граната, и осколки впивались в плоть, в кишки, в самое нутро. Он снова почувствовал это мерзкое, упругое движение, и его тело выгнулось в неестественной судороге.       — Мама… — просипел он, уже не осознавая, что говорит.       Дополз. Рука, дрожащая, покрытая липким холодным потом, нащупала холодный корпус смартфона. Пальцы скользили по разблокированному экрану, не слушаясь. В глазах темнело. Зрение сужалось до маленького туннеля, в конце которого плясали чёрные точки. Он с трудом нашёл значок вызова, тыкнул в него, затем — в цифры «скорой». «03». Казалось, прошла вечность, пока он услышал гудки.       — Служба «03», слушаю вас, — прозвучал спокойный, почти сонный женский голос. Голос из другого, нормального мира.       Артём прижал телефон к мокрому от пота уху, пытаясь выдавить из себя слова. Из горла вырывался лишь хрип.       — Алло? Вы меня слышите? Произошло что-то? — голос диспетчера стал чуть внимательнее, но всё таким же отстранённым, бюрократическим.       — П… помогите… — наконец выдавил он. Слова обжигали горло, как раскалённые угли. — Живот… блядь… умираю…       — Успокойтесь, мужчина. Постарайтесь дышать ровно. Где вы находитесь? Какой адрес?       Он зажмурился, пытаясь собрать в кучу расползающиеся обрывки сознания. Адрес. Нужно назвать адрес. Это было единственное, что могло его спасти.       — Улица… Зодчего… Зодчего Мейнхольда… — он сглотнул комок слизи и крови, почувствовал во рту вкус меди. — Дом… сорок… блядь… сорок два… квартира… семь…       Внутри что-то резко и мощно дёрнулось, переворачиваясь, впиваясь в него тысячью невидимых когтей. Артём закричал. Это был не крик, а животный, предсмертный рёв. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол, но связь не прервалась. Из динамика доносился встревоженный, тонкий голосок:       — Мужчина? Мужчина! Что происходит? Назовите симптомы! Мужчина!       Но Артём уже не слышал. Агония достигла своего пика. Ему казалось, что его распирает изнутри, что вот-вот его плоть лопнет по швам и наружу вырвется нечто чудовищное, что уже обосновалось в нём, пожирая его, занимая его пространство. Он увидел перед собой не лицо диспетчера, а нечто иное: холодную, безжизненную чешую, слепые глаза и раздвоенный язычок, мелькающий в темноте. Последним, что он почувствовал, был страшный, раздирающий всё внутри мышечный спазм, а затем — абсолютная, всепоглощающая пустота.       Он рухнул на пол лицом вниз, задев головой ножку тумбочки. Тело дёрнулось ещё несколько раз и затихло. Из приоткрытого рта вытекла тонкая струйка розовой пены. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением из телефонной трубки:       — Алло? Алло! Вызов по адресу улица Зодчего Мейнхольда, сорок два, квартира семь. Потеря сознания, острая боль в животе. Экипаж, выезжайте немедленно!       Через пятнадцать минут, которые показались вечностью в тишине мёртвой квартиры, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не дождавшись ответа, дверь открыли ключом-бабочкой — вызванные медики попросили консьержку открыть квартиру.       Первым вошёл фельдшер, молодой парень с усталым, но собранным лицом. Его звали Лёша.— Никого не видно, — бросил он через плечо напарнице, Саше, которая тащила за ним тяжёлую сумку с аппаратурой.       Они прошли в прихожую и тут же увидели его. Тело Артёма лежало в неестественной позе, лицом вниз. Лёша мгновенно опустился на колени рядом, проверяя пульс на сонной артерии. Кожа была холодной и липкой. Пульса не было. Зрачки не реагировали на свет.       — Пиздец, — тихо выругался Лёша. — Прибыли. Саша, готовь дефибриллятор!       Саша, девушка с острым, умным лицом, уже раскрывала сумку. Но Лёша, пытавшийся перевернуть тело на спину для реанимационных действий, вдруг замер. Его взгляд упал на низ живота и область таза Артёма.       — Ты посмотри на это, — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, животная брезгливость.       Штаны на мертвеце в районе промежности неестественно вздулись, образовав тугой, пульсирующий бугор. Ткань медленно, почти живо, шевелилась.       — Что это, блядь? — Саша оторвалась от сумки и подошла ближе. — Грыжа какая-то? Аневризма?       — От грыжи так не дёргается, — мрачно ответил Лёша. Он потянулся и осторожно, кончиками пальцев, попытался приподнять край джинсовой ткани.       И тогда… Это случилось.       Из-под резинки трусов, прямо через материал джинсов, с тихим, влажным звуком рвущейся ткани, показалась голова. Не человеческая. Маленькая, треугольная, покрытая мелкими, блестящими на тусклом свете прихожей чешуйками. Слепые, бусинные глаза. Раздвоенный язычок, на мгновение мелькнувший в воздухе и исчезнувший.       Оба медика отпрянули, как от удара током. Саша глухо вскрикнула, зажав рот ладонью. Лёша застыл на корточках, его лицо вытянулось и побелело.       Из разорванной ткани, медленно, с отвратительной, неспешной грацией, стала выползать змея. Толстая, упругая, длиной около метра. Её чешуя отливала маслянисто-серым цветом. Она выбралась из-под одежды мертвеца вся, извиваясь, скользя по его безжизненной ноге, оставляя на коже влажный, блестящий след. Она казалась сонной, дезориентированной. Её голова медленно поворачивалась, оценивая новое, незнакомое пространство.       В квартире повисло молчание, густое, как смола. Было слышно, как Саша тяжело и часто дышит, пытаясь не задохнуться.       — Господи… Иисусе… — наконец выдавил Лёша. Его профессиональное хладнокровие дало трещину. — Ему… Ей богу… в жопу змея залезла. Пока он срал.       Саша, не говоря ни слова, развернулась и побежала к выходу, её рвало прямо на старый ковёр в коридоре. Лёша же продолжал сидеть на корточках, заворожённо глядя на пресмыкающееся. Змея, обретя свободу, медленно поползла вдоль коридора, к заветной щели под балконной дверью, к спасительной темноте.       Он не двигался. Он смотрел на мертвеца, на его остекленевшие, полные немого ужаса глаза, на неестественно раздутый живот, из которого только что выползла причина смерти. Его мозг отказывался принимать эту картину. Это была не медицинская причина смерти. Это был сюжет из самого кошмарного, самого больного хоррора. Это была насмешка над самой смертью, над её привычной, клинической эстетикой.       Через несколько минут, придя в себя, Лёша набрал номер участкового и дежурного врача. Говорил он отрывисто, голос срывался на фальцет.       — Да… Труп… Нет, не естественная… Вы не поверите, блядь… Вы просто не поверите. Приезжайте. И… и герпетолога какого-нибудь, нахуй, если есть такой… Змея. В него змея залезла. Пока он в туалете сидел. Сердечный приступ, ясен хуй, от болевого шока… но как, блядь, как она туда…?       Он замолчал, снова глядя на тело. Его взгляд упал на телефон, всё ещё валявшийся на полу. Из динамика доносились короткие гудки «отбой». Последняя ниточка, связывающая Артёма с миром живых, оборвалась. Он умер, пытаясь объяснить свою смерть. И объяснение это оказалось столь чудовищным, что его мозг, даже умирая, отказался бы в это поверить.       Лёша медленно поднялся, отшатнулся к стене и, скользнув по ней спиной, опустился на пол. Он достал пачку сигарет — нарушая все правила и протоколы — и с трясущимися руками прикурил. Дым заклубился в прихожей, смешиваясь с запахами смерти, испражнений и едва уловимым, сладковатым запахом змеи.       Он сидел и курил, глядя пустым взглядом в стену, за которой текла обычная жизнь. Где люди ходили в туалет, не боясь, что из чаши унитаза на них ринется древний, хладнокровный ужас. Где смерть приходила от инфарктов и инсультов, а не от того, что в самое сокровенное, самое беззащитное отверстие твоего тела проникает нечто скользкое, живое и абсолютно безразличное к твоему «я», к твоей истории, к твоей душе.       Он понял, что больше никогда не сможет спокойно сидеть в уборной.