«Пьяная капитуляция»

Город стягивало к ночи мягко, как бинтом, которым стараются остановить кровотечение. Фонари загорались один за другим, пряча трещины камня в приглушённом свете, и от этого всё казалось целее, чем было. Аякс поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно, будто вглядывается в собственные мысли, которые тоже хотелось бы подсветить и спрятать. Решение напиться пришло не как порыв, а как усталое «ладно». Тепло, которое обещает вино, показалось честнее любых объяснений и разговоров. Он вошёл в первую попавшуюся лавку с рисовым вином тесную, пахнущую жаром, специями и чужими голосами. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил о ценах, но все эти звуки складывались для него в одну ровную белую линию, по которой удобно не думать. Первую чашу он выпил стоя. Горечь обожгла горло, и стало легче не лучше, а именно легче, как после удара, когда боль, наконец, находит форму. Вторую он уже пил не спеша , присев в угол у стены, где можно было прислонить плечо к прохладному камню и притвориться частью фона. Пальцем он водил по глиняной посуде. Мысли не слушались. Они шли туда, где им было удобнее к нему. К слишком спокойным глазам, к голосу, который никогда не повышался даже, когда, казалось, хотелось крикнуть. К рукам, что умели быть тяжёлыми и тёплыми одновременно. К мужчине, который стоял посреди мира, как столб из камня, а он, Аякс, неизменно бился об него волной и возвращался пеной. Смешно. Он всегда считал себя тем, кто выдержит любой шторм. А сейчас шторм был внутри тихий, вязкий, из тех, что топят не волной, а тиной. – Ещё, – сказал он, и кувшин послушно наклонился. С третьей чашей пришла привычная ясность опьянения осторожная, как тонкая трещина в стекле. Он врал себе, что пьёт, чтобы заглушить шум. На самом деле он пил, чтобы услышать одно-единственное: ты не нужен. Так легче злиться. Проще биться. Проще жить. Но злость не шла. Шёл смешок сухой, безрадостный. Он вспомнил, как недавно, совсем недавно, рука касалась его запястья не крепко, почти невесомо. Как тогда в груди всё сразу сжалось в маленький горячий комок, и от этого комка хотелось либо выжечь всё до пепла, либо спрятаться в чужую ладонь, как в карман. И то, и другое казалось слабостью. – Хорошо, – пробормотал он глухо, уткнувшись лбом в костяшки собранных вместе кулаков. – Хорошо. Он не любит. Он не берёт … ответственности, – почему-то запнулся, будто слово было слишком большим для языка, слишком неправильным. Лживым. Ложь. Он ловил себя на ней, как на крючке. Каждая новая порция только освобождала очередную честность, от которой хотелось морщиться. Он хотел, чтобы его держали. Чтобы останавливали. Чтобы смотрели на него не как на шторм, а как на берег, к которому возвращаются. Ему хотелось чужой силы, но не в бою в простом, неприлично простом: останься. Произнеси. Возьми. Смех за соседним столом хлопнул по вискам. Кто-то позвал его по имени не его, другого, но звук отозвался, будто тронули нерв. Аякс откинулся на спинку лавки, вытянул ноги. Мир слегка поплыл, и это было наконец честно: вот так, ровно так он и чувствовал себя последние дни чуть в стороне от прямой линии. – Последняя, – подумал он, потому что «это» звучит как обещание, которое легко нарушить. Глоток, второй, и жар лёг в грудь, разогнав холодные занозы под рёбрами. Плечи опустились. На миг стало почти спокойно опасно спокойно, как перед тем, как выстрелить. Он закрыл глаза и увидел: янтарь. Не цвет алкоголя другой, холоднее и глубже, в котором тонут слова. И губы, на которых всегда будто держится сдержанная улыбка. И голос, который мог бы сказать то, чего он боится услышать и чего жадно ждёт. Возьми ответственность, хотел он выцарапать ногтями из воздуха. Если уж ты камень, пусть это будет та тяжесть, под которой можно наконец перестать держать небо одному. Он резко выдохнул, поставил пустую чашу слишком громко. Звук ухнул, закачался в груди. Встал. Мир качнулся вместе с ним, но уступил, когда он поставил ступни шире и задержал дыхание. Руки слушались. Ноги хуже. Мысли, как море: то накроют, то отступят. В дверях пахло влажной прохладой. С улицы тянуло ночным маслом фонарей и свежестью камня после жары. Он вышел, и шум лавки остался за спиной одним резким ударом закрытой двери. Воздух показался трезвее, чем хотелось. Аякс сжал зубы, пытаясь удержать то рваное, смелое, что обещало спиртное: пусть ведёт. Пусть сегодня ведёт что угодно, только не он. Улица тянулась вниз к воде; где-то далеко плеснула лодка, загремела цепь. Пальцы сами нащупали ремешок перчатки, дёрнули, не находя успокоения в привычном ритуале. Он поймал своё отражение в чёрном стекле закрытой лавки: взъерошенные волосы, глаза, которые светятся от огня внутри, и тонкая, упругая линия рта слишком прямая для человека, который якобы не ждёт ничего. – Смешно, – сказал он стеклу и не узнал собственного голоса. Вино продолжало работать не как усыпляющее, а как окрыляющие. Он шагнул в переулок, где фонарь отбрасывал тёплую лужу света на камни, и остановился на секунду, чтобы позволить голове догнать тело. Сердце билось ровно, позвоночник ныл от усталости, и в этой усталости было что-то до смешного уютное, как в детстве после драки: ты весь в ссадинах, но живой, горячий, смеющийся. Шаги послышались не сразу сперва он почувствовал, как меняется воздух, стал плотнее. Аякс поднял голову. Свет фонаря поймал тёмную фигуру на входе в переулок. Очертания были знакомыми так, как знаком периодический туман над морем: он приходит, когда приходит, и от него невозможно скрыться. Аякс усмехнулся коротко, устало, горько. Конечно. Он не ускорил шаги навстречу. И не отступил. Просто стоял, позволяя ночи докрутить эту встречу до щелчка, как часовой механизм. Внутри уже всё приняло решение то самое усталое «ладно», только теперь к нему примешалась странная, тёплая злость: если мир действительно устроен так, что ему нельзя, пусть кто-то наконец скажет ему «можно». И возьмёт ответственность за это «можно» на себя. Он провёл языком по губам, почувствовав солёный привкус, и понял: дрожь в пальцах не от холода. Это не страх и не сомнение. Это ожидание, слишком длинное, чтобы не превратиться в голод. Начало ночи, в которой он позволит себе всё, за что будет ругать себя утром, уже стояло напротив. И отступать, как всегда, было бы проще. Но не сегодня. Сегодня он выбрал другое. Он усмехнулся снова только на этот раз криво, с упрямством, будто хотел усмирить собственную боль. – Ты пришёл, – выдохнул он, не то с вызовом, не то с облегчением. Чжун Ли стоял в шаге от него. В свете фонаря лицо его казалось резче, чем днём: глубокие тени под скулами, безупречная прямая линия рта, глаза, в которых Аякс никогда не умел читать того, чего хотел. Слишком много спокойствия. Слишком мало… огня. – Слишком поздно для прогулок в таком состоянии, – произнёс он тихо, почти ласково, но от этой мягкости у Аякса скрутило что то внутри. – А тебе-то что? – Он качнулся ближе, и вино придало словам дерзости. – Ты же… ты никогда… тебе плевать. Он запнулся, потому что голос предательски дрогнул. Стиснул зубы, опустил голову, будто собирался ударить. Но ударить не получилось. Вышло только хрипло, почти жалобно: – Ты не любишь меня. Никогда не любил. Слова застряли между ними, тяжёлые, как мокрые камни. Аякс вдруг понял, что сказал их вслух и вместо облегчения почувствовал пустоту, которая разверзлась прямо под ногами. Чжун Ли молчал. Только взгляд его стал глубже, тяжелее, и это молчание било по нервам сильнее любого упрёка. Аякс сделал шаг вперёд. Слишком близко. Запах камня и чего-то тёплого, пряного коснулся его кожи, и он ощутил, как в груди рвётся наружу вся накопленная боль. Он хотел крикнуть, ударить, обнять, всё сразу. – Всё из-за меня, – почти выкрикнул он, глядя снизу вверх, прямо в эти спокойные, слишком спокойные глаза. – Всегда из-за меня. Я виноват. Я должен был… – он запутался в собственных словах, потому что язык не успевал за мыслью. – А ты… ты мог бы… ты обязан был взять… ответственность! Последнее слово он будто выплюнул, и вместе с ним сорвалось что-то ещё отчаянное, безрассудное. Его руки сами схватили чужое пальто, пальцы впились в ткань, и прежде чем он успел подумать, губы уже коснулись чужих. Поцелуй вышел резким, неровным, горьким от вина. В нём было больше злости, чем нежности, больше вызова, чем просьбы. Но за всем этим тянущее, рвущееся желание, от которого он прятался слишком долго. Он почти ждал, что его оттолкнут. Что сейчас разожмутся пальцы Моракса, уберут его, и это будет конец. Но вместо этого чужие губы ответили спокойно, уверенно, глубоко, будто смывали с него весь бред и жалость, оставляя только огонь. У Аякса закружилась голова сильнее, чем от вина. Колени стали ватными, дыхание сорвалось, и единственным, что удерживало его на ногах, были эти руки тяжёлые, надёжные, слишком правильные. Губы Архонта отвечали не спешно так, будто это было неизбежно, будто он просто позволил случиться тому, что давно должно было произойти. Для Аякса это ощущение оказалось невыносимым: как будто его давно ждут, но не торопятся признать. Он дернулся, пытаясь углубить поцелуй, вцепился сильнее, и всё равно чувствовал, что сила принадлежит не ему. В этих руках, что уверенно легли на его плечи, не было ни капли сомнения. Аякс оторвался, задыхаясь, и прошептал горячо, сбивчиво: — Ты… ты ведь всегда знал… знал, что я… — Он не договорил. Большая ладонь легла на затылок, заставив его снова встретить этот властный, тяжёлый поцелуй. И Аякс сдался. Слишком устал, чтобы продолжать бороться. Слишком хотел, чтобы его остановили именно так, грубо, окончательно. Когда губы разомкнулись, он понял, что стоит, прижатый к стене переулка, и если бы руки не удерживали, он давно бы сполз вниз. Сердце билось так, будто он пробежал несколько километров, дыхание рвалось. Чжун Ли посмотрел на него сверху вниз взглядом, от которого хотелось одновременно ударить и закрыть глаза. – Ты пьян, – произнёс он ровно. Аякс усмехнулся, выдыхая запах вина почти ему в лицо: – А ты трус… не смей сейчас уходить. Тишина повисла между ними, вязкая, как смола. Потом Моракс вдруг чуть сильнее сжал его талию, словно проверяя, насколько он способен сопротивляться. И понял не способен. – Я не отпущу тебя, – сказал он тихо, без пафоса. Словно констатация факта. Аякс хотел возразить, но голос сломался. Горло сжалось от слишком резкой волны чего-то похожего на облегчение. Он только кивнул сам не понимая, кому именно даёт согласие. Следующее, что он осознал, холод ночи сменился теплом. Каменные стены Ли Юэ остались позади, и он шёл, поддерживаемый крепкой рукой, не разбирая дороги. Мир плыл, но рядом с ним шёл тот, кто двигался так, будто дорога принадлежит только ему. Он не заметил, как оказался внутри дома. Комната встретила тишиной и мягким светом масляной лампы. Всё остальное запах дерева, шелест одежды, прикосновение к запястью, к щеке, к шее смешалось в одно. Аякс снова попытался что-то сказать, но слова утонули в новом поцелуе. Более жёстком, требовательном, обжигающем. И когда его повалили на постель, он уже не пытался сопротивляться. Вино ещё держало его крепко: туман в голове, сбивчивое дыхание, горячее сердце, которое никак не находило ритма. Каждое движение отдавалось в теле сильнее, чем должно, каждое прикосновение казалось слишком ярким, слишком острым. Аякс лежал на спине, простыня под ним сбивалась, прилипала к коже, и он сам не знал дрожит от холода или от того, что с ним делали. Тёплые ладони медленно скользили по его бокам, сжимали крепко, будто проверяя, не сбежит ли он даже здесь, в этом состоянии. Он попытался выдавить слово, но язык заплетался, и получилось только хриплое: – Не… не надо… остановись… Но пальцы впились в бедро чуть сильнее, губы прошлись по ключице, оставляя влажный след, и голос сорвался на стон. Сознание рассыпалось, как тонкий лёд. – Ты сам не знаешь, чего хочешь, – тихо сказал Чжун Ли, и янтарные глаза сверкнули в полумраке. От этого взгляда становилось невыносимо горячо. Пьяный туман не гасил чувствительность, наоборот каждое прикосновение обострялось, доводило до дрожи. Аякс прикрыл глаза и не заметил, как Чжун Ли оказался ниже, лишь чувствовал чужие руки на своём теле. Приятно. И слишком внезапно чужой язык коснулся внизу, Аякс вскрикнул, захлебнувшись собственным дыханием. Пальцы сжали простыню. – Не… нельзя… так… – пробормотал он, но бедра предательски раздвинулись шире. Архонт работал без спешки. Он вылизывал его, заставляя забывать, где кончается стыд и начинается жажда. Каждый новый толчок языка был мягким, но требовательным, и Аякс всхлипывал то ли от удовольствия, то ли от ужаса перед тем, насколько сильно он сдаётся. Он уже не знал, где начинается удовольствие и где кончается пытка. Тело дрожало, словно каждая клетка отзывалась на прикосновения. Горячее дыхание обжигало кожу, язык сводил с ума, и Аякс в отчаянии закинул голову, закрывая глаза. – Хватит… – сипло сорвалось с губ. – Достаточно… я готов… прошу… Но чужие руки не отпускали. Сильные пальцы держали его бёдра, заставляя оставаться раскрытым, беззащитным. Аякс дёрнулся, вцепившись пальцами в простыню. – Не надо! – его голос сорвался на всхлип. – Я же сказал… не нужно… я уже… уже могу… Моракс не отвечал. Он продолжал медленно, методично, будто доказывая, что именно он решает, что «достаточно». Каждое осторожное движение ломало сопротивление Аякса, заставляло его то прикусить губу, то запрокинуть голову в бессильном бреду. – Ты издеваешься… – глухо простонал он, но в голосе было больше мольбы, чем злости. Слёзы жгли глаза не от боли, а от того, что напряжение не находило выхода. Он задыхался, умолкал на полуслове, а в конце концов не выдержал: – Пожалуйста… войди… я… я хочу тебя… – слова вырывались судорожно, всхлипами, будто он выдавливал их из самой глубины. – Только не оставляй меня так… Он чувствовал себя сломленным, обнажённым до предела. Но в этом унижении было что-то освобождающее он не должен был держать себя в руках, не обязан был сражаться. Всё, что оставалось, отдаться, позволить другому взять ответственность. Чжун Ли остановился, приподнялся, его дыхание коснулось щеки Аякса, и голос прозвучал низко, обволакивающе: – Я услышал тебя. Эти слова пронзили Аякса, заставили сердце сбиться с ритма. Он хотел ответить, но лишь всхлипнул, прижавшись лбом к чужому плечу, будто именно там было единственное место, где можно спрятаться от собственных эмоций. Его тело дрожало, готовое и измученное, и он ждал не понимая, чего больше: боли или спасения. Мгновение длилось вечность, и потом всё изменилось. Тепло, тяжесть, медленное и неотвратимое движение и Аякс почувствовал, как его заполняют целиком. Не оставляя ни пустоты, ни сомнений. Он всхлипнул громко, сдавленно, пальцы сами сжались на плечах Архонта, вцепились так, будто он боялся упасть в бездну. – Слишком… –прошептал он, не находя слов, – слишком много… В ответ прозвучало ровное, уверенное: – Ты справишься. Я с тобой. Эти четыре слова обрушились на него теплом. Сопротивление растворилось, и на его месте осталась эйфория то странное чувство, когда боль и наслаждение сплетаются в одно, когда хочется и закричать, и рассмеяться одновременно. Каждое движение тянуло его всё выше, к пределу, о котором он даже не подозревал. Его дыхание сбивалось, он хватал воздух ртом, как утопающий, но вместо воды чувствовал только жар. Он тянулся сам впиваясь ногтями в спину, цеплялся за чужие волосы, выдыхая несвязные мольбы: – Не отпускай… не останавливайся… прошу… Аякс не знал, как выглядит в этот момент, но видел в янтарных глазах ответ: его принимали таким, какой он есть, со всем отчаянием, слабостью и жаждой. В каждом поцелуе на его лице, в каждой отметине, оставленной на коже, чувствовалась не только власть, но и любовь, глубокая и безоговорочная. Он снова и снова ловил себя на том, что не борется. Вместо этого растворяется в ритме, в чужом дыхании у самого уха, в словах, что звучали, как клятвы: – Мой. Только мой. И от этих слов в груди разгорался новый пожар, а в глазах слёзы, которые уже не имели ничего общего с болью. Он тянулся, шептал, задыхался от собственных чувств. Каждая секунда становилась вечностью, каждая волна эйфории обещанием, что это никогда не закончится. И когда он наконец сдался окончательно, обмякнув в крепких руках, то знал: больше он никогда не будет один. Ночь для Аякса превратилась в череду обрывков воспоминаний, вспышек чувств, каждый миг которых врезался в тело и душу так глубоко, что он знал не забудет никогда. Сначала тяжёлое дыхание у самого уха. Голос, хриплый и низкий, шептавший слова, от которых кровь становилась огненной: — Ещё. Ты выдержишь. Он всхлипывал, задыхался, тянулся навстречу и сам не понимал, чего хочет больше конца или продолжения. Смутно помнил, как его перевернули на живот, и сильные руки уверенно прижали к матрасу. Лицо утонуло в подушке, звук собственного всхлипа заглушился тканью, и от этого всё стало ещё острее. Горячие губы прошлись по позвоночнику, оставляя отметины до самого низа спины. Аякс дёрнулся, но Моракс лишь сильнее удержал его, вбивая мысль: «ты не сбежишь». Новый миг: перевёрнут на спину, губы впиваются в его грудь, язык выводит огненные круги по коже. Он тянет руки к лицу Моракса, цепляется за него, словно боится, что тот исчезнет, и только в янтарных глазах находит ту силу, что держит его в этом мире. В следующей вспышке он помнил только то, как зубы вонзились в плечо, оставив метку, и от этой боли по телу пробежала волна сладкого жара. Он вскрикнул, но не оттолкнул наоборот, прижался сильнее, будто искал этого жжения. А потом была тишина. Тяжёлое дыхание, влажная кожа, сбивчивые поцелуи, будто оба пытались украсть у ночи ещё одно мгновение. Он лежал на спине, изнеможённый, и смотрел в лицо своего Архонта, а тот склонился над ним, гладя пальцами по щеке, и сказал низко, почти нежно: — Смотри на меня. И Аякс смотрел. Даже когда силы уходили, когда веки тяжелели, он цеплялся за этот взгляд, за голос, за руки, которые снова и снова поднимали его из забытья в новый круг блаженной муки. Воспоминания путались. Подушка, пахнущая травами. Шёпот у самого уха: «ещё немного». Его собственный голос, сорванный до хрипоты. Вкус крови на губах, когда он кусал их, чтобы не закричать. И руки, что не отпускали ни на миг. К рассвету Аякс перестал считать время. Он был пуст и переполнен одновременно, тело отказывалось слушаться, но душа горела странным, умиротворённым пламенем. Он лежал, вжавшись в грудь Архонта, и чувствовал, как тяжёлое дыхание того постепенно выравнивается. И где-то на границе сна и яви он прошептал так тихо, что почти сам себя не услышал: — Я больше никогда не буду пить… А в ответ прозвучал спокойный, глубокий голос: — Очень на это надеюсь. И в этом ответе не было ни угрозы, ни насмешки только удовлетворение и обещание, что теперь он никуда не денется. *** Утро встретило Аякса беспощадно. Голова раскалывалась, будто внутри билась целая стая птиц. Горло пересохло, тело ныло в каждом суставе и мышце, а кожа отзывалась на любое движение сотней маленьких уколов. Он застонал, закрыл глаза ладонью и попытался перевернуться на бок. Но стоило ему пошевелиться, как боль обрушилась новым, тяжёлым слоем, память заботливо подбрасывала воспоминания о том, что ночь была долгой, слишком долгой. И вместе с этим в голове вспыхнули смутные картины: янтарные глаза над ним, жар чужих рук, собственные крики, шёпоты, слёзы и мольбы. Аякс резко вдохнул, прижимая простыню к лицу. Горячая волна стыда залила его целиком. Щёки горели, он едва не застонал громче от осознания. Он действительно всё это говорил. Всё позволял. Просил сам. И тогда он понял ещё одно. Кровать пуста. Сердце провалилось вниз, глубже похмелья, глубже боли. Пустота рядом показалась холоднее любого утреннего воздуха. Он сжал простыню в кулаке, чувствуя, как в груди поднимается горький ком. Оставил. Ушёл. Может, пожалел. А может, просто взял и забыл. Аякс закрыл глаза сильнее, боясь, что в них появятся слёзы. Это было хуже всего даже не боль в теле, а этот липкий страх: что он был всего лишь ошибкой. – Ты уже проснулся? – раздался знакомый голос, спокойный и глубокий. Аякс резко открыл глаза. В дверях стоял Чжун Ли, в руках поднос. На нём аккуратно стояла чашка чая, миска с лёгкой похмельной похлёбкой и кусок хлеба. Слишком буднично, слишком просто, и от этого ещё более невыносимо. Он сел рядом, осторожно поставил поднос на прикроватную тумбу. Янтарные глаза скользнули по лицу Аякса, задержались на его покрасневших щеках. И прежде чем тот успел что-то сказать, губы Чжун Ли мягко коснулись его губ короткий, тёплый поцелуй, будто отметка: «я здесь». Аякс замер, а потом судорожно выдохнул. В груди что-то дрогнуло и расправилось, сжигая остатки страха. – Я… я думал… – начал он, но голос сорвался. Чжун Ли лишь коснулся его щеки ладонью и перебил: – Я никогда не оставлю тебя. Даже если попросишь сам. Он помог ему сесть, поправил подушки за спиной и придвинул поднос. Тёплый ароматный пар от похлёбки ударил в нос, и желудок болезненно напомнил, как давно он пуст. Аякс не сразу взял ложку смотрел на него, не отрываясь, боясь моргнуть, чтобы картина не рассыпалась. И только потом, сдавленно усмехнувшись, он выдохнул: – Чёрт… я точно больше никогда не буду пить. Чжун Ли улыбнулся едва заметно и снова коснулся его губ мягко, неторопливо, будто подтверждая, его обещание не пустой звук. И Аякс верит. Млеет от прикосновений, прикрывает глаза, желая, чтобы этот миг длился, как можно дольше. И Архонт не собирается оставлять его. Никогда. В этом утре, полном боли и усталости, Аякс впервые почувствовал, что рядом с ним действительно есть кто-то, кто не уйдёт. Кто не оставит. И он счастлив, что все сложилось именно так.