°
26 ноября 2025 г., 19:03
Примечания:
пу пу пу
С хорошими мне скучно, нужен садомазохизм.
Оставаться там, где плохо, мой защитный механизм.
Тысяча шансов выбраться из ямы, сбросить звонок, проигнорировать очередное уведомление о входящем сообщении, сжечь все старые дневники, чтобы исписать новые, выкинуть ту олимпийкую, которая, такая дрань, не переставала им пахнуть, несмотря на несколько десятков стирок, — это полная чушь, потому что запах на самом деле закрепился на подкорке, существовал лишь в его разуме, и он, как настоящая приручённая годами сука, мог найти хозяина лишь по нему. Приползти к нему на коленях, выпрашивая хотя бы жалкую минуту внимания, чтобы затем вернуться с разбитыми стенами в разуме, что выстраивались целыми тысячелетиями, и уродливыми трещинами на мышцах, ожогами на пальцах, в тех местах, где он касался его кожи, и обещаниями, что он больше к нему не вернётся. Ни за что. Никогда. И на вкус каждое из них было горьким, протухшим, а срок продолжал истекать и истекать, пока он давился. Сквозили обещания высшим сортом лжи. От них воняло помоями за километр. А потом он выплёвывал их вместе с желчью и спермой и смывал в унитаз вместе с унижением, в котором тонул, наверное, уже сотни лет. Делал вид, что обещаний никогда и не существовало вовсе, да и какая разница: ни одна из них не была дана вслух, словно он изначально знал, что не сможет их сдержать. Он знал. Конечно же, блять, знал. В те дни, когда колени болели так сильно, что это приносило почти ублюдское удовольствие, когда ресницы слипались то ли из-за слёз, то ли... Нил знал: каждый из тех раз он мог сказать «нет», мог уйти, на этот раз закрыть дверь навсегда, сжечь уебанскую олимпийку (и пахла она тоже по-уебански). Он знал, что мог отказаться. И Рико знал, что он не откажется никогда. И Нил тоже это знал. В той вселенной, где он давился цветами, в той, где остался таким же вороном, в той, где пришёл за мальчиком, заточённым в башне, и в той, где слушал песни, сочинённые им, словно каждая из них была посвящена лично ему. В каждой из них. Нил знал, что возвращался бы к нему в каждой из них, как животное, которое в итоге понимает, что нуждается в хозяине; нуждается в доме, несмотря на то, что будет происходить с ним за закрытыми дверями. За теми дверями, где он всасывал ртом пальцы, где давился слезами, где просил большего, словно не зная, что в конце разрушится совсем из-за собственных унизительных наклонностей. Но в этом не было ничего унизительного в те моменты, когда Рико оставлял лёгкие ожоги губами на его губах, сжимал пальцами волосы, оттягивая назад, требуя больше слов, больше отдачи, а иногда требуя заткнуться нахрен. Это было форменное унижение — искусно созданное самим дьяволом, созданное лично для него. Нил всегда слизывал каждую его каплю с живота, с пальцев, с члена – лишь бы оставить хоть что-то себе. Хотя бы что-то к тому моменту, когда он останется ни с чем. Возможно, грязь, которой его измазал Рико, тоже никогда не смоется и сохранится на память, когда от Нила останется лишь звук. Жалкий, как и всё его существование. Но Нил думал, что это будет потом — через огромное количество лет, точно не сейчас, точно не с ним. Как у книжных героев, которые с головой окунаются в океан необдуманных действий, как у героев, для которых не существует завтрашнего дня. Нил думал, что он такой же. Он думал: пронесёт. Не пронесло. Олимпийка всё ещё висела в шкафчике; старые дневники лежали на подоконнике рядом с неоткрытой пачкой сигарет. Не потому, что он не любил курить, а потому, что Рико выбил из него любовь ко всему, что можно. Он так и делал: отрывал по кусочку от его плоти, отвращённо разглядывал и равнодушно выбрасывал в мусор, наглядно показывая, насколько он в самом деле не нуждался в Ниле. А Нил тогда был счастлив, что он хотя бы смотрел. Неважно как. Неважно для чего. В итоге он оказался в серой однокомнатной квартирке с чередой воспоминаний и разъебаной душой. Ничего от романтики. Ничего от любви. Совсем один, на краю кровати, где его оставил Рико, кажется, ещё в прошлой жизни. А потом ничего не менялось: Нил так и остался гнить на краю вселенной. В мире полном людей наедине с чувством своей неполноценности. Абсолютная изоляция. Ублюдок даже не оставил никаких следов, которые напоминали бы Нилу, что когда-то он был пригоден для жизни. Иногда ему хотелось вернуться назад и попросить Рико оставить сотню шрамов, глубокими полосами разрезать на коже собственное имя, чтобы Нил всегда помнил, кому на самом деле принадлежал. Как будто бы он мог забыть. Не смог бы даже если бы захотел. Но шрамы, по крайней мере, остались бы, как ощущение уверенности в том, что то время было реальным. В те дни, когда Нил был готов поверить в то, что сходит с ума, он бы впивался ногтями в них так, чтобы больнее, так, чтобы чувственнее, так, чтобы это было похоже на его касания. Рико тоже оставлял после себя только боль. И всегда ощущался как агония. Прошло много времени. Наверное. Нил перестал считать ровно через семь месяцев. Семь звучало внушительно. Но не для его больного и искалеченного разума. Так было всегда. Он и до сих пор помнит оценивающие и почти жалостливые взгляды Кевина; осуждающие покачивания головой, когда они всё еще находились в Гнезде, а впереди была целая, блять, жизнь. Тогда казалось это будет длиться вечность. В моменты, когда Нил, выебанный и пустой, возвращался в свою комнату, Жан говорил, что он отвратителен в своей преданности и зависимости. Говорил, что Нил жалок. Да и пошёл нахуй этот Жан на самом деле, пусть подавится своими блядскими словами и своим блядским осуждением. Иногда Нил смотрел спортивные новости и надеялся услышать, что тот сдох. Не выдержал, спрыгнул с многоэтажки, застрелился, повесился в ванной. Да что угодно, чтобы перестать лицезреть мелькающее на телевизионных экранах почти счастливое лицо, когда тот смотрел на своего нового солнечного капитана. Как будто всё было хорошо. Как будто он стал нормальным. Нил и на Кевина порой злился, несмотря на то, что тот возможно и понимал его. Кевин тоже был когда-то слепо предан. Кевин тоже когда-то был готов на всё. Но их разница заключалась в том, что Дэй почти всегда получал то, чего хотел. В конце концов Кевин был партнёром Рико. В то время как Нил для Рико был никем. И Нил ненавидел их всех. Жана за то, что тот смог выбраться. Кевина за то, что он смог реабилитироваться и построить новую жизнь. И себя – за то, что ничего в итоге не смог. Нил остался с переломанными руками и ногами, разумом всё еще находясь в тех чёрных стенах Эвермора, где единственной целью жить дальше был его собственный палач. И даже тот в итоге бросил Нила, перерезав ему крылья, запрещая жить дальше, потому что «если меня отправят на дно ада, то ты беспрекословно последуешь за мной». Вот в чем заключалась истина. Нил всегда выполнял приказы. — Извините, с вами всё в порядке? Тонкий голос девушки прервался, когда Нил поднял голову. Она удивлённо моргнула. — О... Я знаю вас, вы же Натаниэль Веснински! О боже мой, не могу поверить, я... — Вы меня с кем-то путаете, я понятия не имею кто это. Тело отреагировало на старое имя неприятной дрожью, вызвав мгновенное желание содрать с себя кожу. Люди до сих продолжали его помнить. Неужели они не понимали, что он был фальшивкой с ног до головы? Всегда был. Кроме тех моментов, когда оставался со своей болезнью наедине за стенами комнаты, куда никто не заходил, зная, кому он принадлежал. Его болезнь имела вредную привычку причинять Нилу боль. Его болезнь никогда не смотрела слишком долго, словно зная, как сильно это уничтожало Нила. Его болезнь удовлетворённо щурилась, когда Нил медленно гас, не получив нужную дозу его внимания. Рико подсадил его на себя, а затем заставил биться в агонии из-за ломки. Оказалось, Нил вовсе не был готов к синдрому Отмены. Абстинентное состояние сожрало его без остатка. Нил не заметил, как перешёл на бег. Он не мог здраво оценить происходящее вокруг, потому что страх сковал тело. Только вот чего он боялся на самом деле? Казалось, чей-то насмешливый взгляд прожигал ему спину, царапал кожу и проникал внутрь, словно пытаясь добраться до души. Нил резко обернулся назад, почувствовав до боли знакомую тяжесть в животе. Взгляд заметался по переулку, но никого поблизости не оказалось. Его мозг играл с ним злую шутку. Нил начинал сходить с ума. Натянув капюшон куртки ниже, Нил задышал глубже и снова перешёл на бег. Все мысли стёрлись из головы, кроме одной тревожащей: что-то было не так. Он считал ступеньки, пока бежал наверх по лестничной площадке и почти не дышал, когда спешно отпирал дверь. Вбежав в квартиру, Нил панически огляделся, а затем кинулся к окну, закрывая её шторами. И только когда в тесную комнату наконец перестал проникать свет, он бессильно сполз по стене вниз и, зарывшись пальцами в волосы, тихо засмеялся. Нил тонул. В горле застрял предательский ком, и Нил знал, что это значит. Нил знал, чем всё закончится ещё с самого начала. В один день он просто не проснётся. И это будет лучший исход для него. Самый безболезненный. За своим хриплым смехом он не сразу услышал фоновый шум. Моргнул несколько раз отрешённо всё еще дрожа, а затем поднял затуманенный взгляд. Свет от телевизора, которого он забыл отключить перед уходом, почти ослепил его, но Нил всё равно попытался сфокусировать взгляд на экране. Этот голос с заметным акцентом он наверное не спутал бы ни с чьим другим голосом. Нил уткнутся носом в согнутые колени и, игнорируя жгучую боль, заставил себя слушать дальше. Журналистка что-то спрашивала своим высоким и неприятным голосом, тыкая микрофоном в ненавистное лицо, и Нил продолжал смотреть, надеясь, что она этим микрофоном проткнёт череп Жану Моро. Утопая в ненависти, он пропустил еще пару реплик, но в следующее мгновение замер, услышав очередной вопрос. Казалось, на его плечи упала целая вселенная, но не раздавила до конца, позволив ему слушать дальше. — Прошло довольно много времени, ты перетерпел множество изменений в своей жизни и карьере, но я не могу не задать интересующийся всех вопрос... Нил увидел, как вечно отвратительно позитивный Нокс чуть напрягся, сделав шаг вперёд, словно в попытке прикрыть Жана от ещё незаданного вопроса. Но голос журналистки был до того ехидным, что даже самый глупый не догадался бы о чём именно она хотела спросить. Нокс беспокоился не зря. Но Нил всё равно потерялся, когда её голос раздался снова. Казалось, тот микрофон проткнул уже череп Нила. До смерти. — До сих пор крутится много слухов вокруг твоей бывшей команды, и это неудивительно. Вороны в памяти зрителей всё ещё остаются величайшей и сильнейшей командой, несмотря на их распад. Много чего осталось за кулисами, но болельщики и я сходим с ума от любопытства лишь по одной причине. — Девушка чуть подалась вперёд, и Моро напрягся. — Куда же бесследно исчез твой бывший сокомандник Натаниэль Веснински, которому пророчили место в свите и величайшее будущее в спорте. Это ведь такая потеря для... — Не знаю, — голос Жана был стальным, твёрдым. Нил не помнил, чтобы он хоть когда-то звучал так уверенно. Жан вообще раньше звучал никак. А потом Нила неожиданно швырнуло со всей силы в стену. — Мы никогда не были близки. Вороны остались в прошлом, и сейчас меня никак не интересует судьба ни одного из них. Звук разбившейся плазмы опустошил Нила полностью. Ваза тоже разлетелась на мелкие осколки. Приступ астмы настиг его в ту же секунду, когда он беспомощно распластался на полу. Но это было что-то хуже, чем ебаная астма. Он знал это, потому что сладкий запах заполнил комнату, начал проникать ему под кожу, вызывая не зуд. Нет. Вызывая желание вскрыть себе вены тем осколком, который отскочил от стены прямо к его пальцам. Но Нил всегда был трусом. В его жизни было так много осколков и ни одна из них так и не запачкалась собственной кровью. Потому что даже на это, как оказалось, он не был способен. Бесполезный, блять, сосуд. Тьма окутала его полностью, и Нил был почти счастлив, когда снова оказался в тех до боли знакомых стенах. А потом радость сошла на нет, когда в голове раздался не тот голос. Не тот, в котором он нуждался. Нил прикрыл веки, задыхаясь. Перематывая плёнку почти на несколько лет назад. Вроде как.13 месяцев назад.
— Что ты, мать его, вытворяешь?! Натаниэль сжал ладони в кулаки, но в остальном остался таким же невозмутимым, как и всегда. — А что я вытворяю? — Натаниэль взглянул на Жана исподлобья, надеясь хотя бы на мгновение увидеть в них хоть каплю от прежнего тепла. Но там ничего не оказалось, кроме ярости и отвращения. Словно Натаниэль предал его. Словно это был конец. — Тебе правда выбили все мозги? Или мне стоит сказать вытрахали? — уже нескрываемое отвращение начало затапливать комнату, и Натаниэль почувствовал, что устал. Очень сильно. Он просто хотел уйти. От разговора, от взгляда Моро, от себя. — Уж не тебе мне об этом говорить. Натаниэль знал, что это разобьёт Жана на части. Но они все уже давно были разбиты, так какой толк трястись над тем, что уже никак не спасти? Жан на мгновение замер, а потом толкнул его к стене. — Закрой свой рот! Как... Как ты вообще можешь говорить об этом? — Натаниэль в ответ пожал плечами, надеясь, что это отпугнёт Жана. Но это распалило его лишь сильнее. — Я никогда не делал это добровольно! Я не ложился под них по своей воле, а ты.. — Что я? Что, блять, я?! Разве не ты говорил мне, что я должен подчиниться, чтобы Рико успокоился. Это ты мне твердил о том, что я слишком самоуверен и самонадеян! Ты! — Я никогда не говорил тебе отсасывать Рико в перерывах от тренировок и получать от этого блядское удовольствие, — зашипел он с таким выражением лица, словно даже мысль об этом причиняла ему невыносимую боль. — Ты хоть понимаешь, кто он такой? — А кто тебе сказал, что у меня был выбор? — выплюнул в ответ Натаниэль, уже откровенно раздражаясь от настойчивости Жана. Но тот лишь покачал головой. — Потому что я знаю. Потому что Рико никогда не трахался с парнями, — прошептал Жан и в этом было так много от его личной боли. Они оба задыхались, и Нат практически слышал звук разрушающегося вокруг них мира. Кажется, это был конец. — Я знаю, что ты сам лёг под него. Я вижу... — Жан почти задохнулся, когда произнёс следующие слова. — Я вижу, как ты смотришь на него. «Как ты можешь смотреть так преданно на этого монстра?» – осталось неозвученным. Натаниэль поджал губы, просто позволяя ему и дальше высказываться. Потому что у него не было ответа. Ему было нечем оправдаться перед Жаном. — Но знаешь, что? Ты ему не нужен. Никогда не будешь. Он просто использует тебя, как половую тряпку. Наиграется и... — Жан запнулся, сглотнул и продолжил. — И потом даст остальным тоже вдоволь поиграться с тобой. Возможно, он даже будет смотреть, как тебя пускают по кругу. Возможно, ты будешь умолять. Знаешь, что сделает Рико в ответ на твои мольбы? — Моро истерично улыбнулся и звучал так, будто знал, о чем говорил. — Ничего. Он ничего не сделает, потому что ты для него не больше, чем бесполезная дворовая собака. Натаниэль отшатнулся. Он смотрел на Жана, в глазах которых когда-то отражался весь мир, и знал, что это и правда конец. Натаниэль разрушался вместе с остатками мира вокруг себя. Рассыпался на мелкие частицы. К горлу подкатил неприятный ком, словно перед приступом тошноты, а лёгкие на миг сжались, лишив его дыхания. Казалось, в них что-то начало разрастаться. С острыми шипами, что-то тяжёлое и ядовитое. Натаниэль сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле, но стало только хуже. Он почти уже выбежал из комнаты, желая поскорее добраться до ванной и упасть перед унитазом, но ядовитый голос за спиной подписал ему приговор. Возьми и распишись. Всё кончено. — Но отличие дворовой собаки от тебя в том, — начал Жан, опустив голову и забивая последний гвоздь, — что собаку хотя бы жаль. И Натаниэль хлопнул дверью, выбежав из комнаты. Это был первый раз, когда ядовитые цветы проткнули ему лёгкие. Это был первый раз, когда цветочный запах проник ему в разум, лишая рассудка. А потом все пошло по наклонной. Без шанса на реабилитацию. Возможно, если бы тогда Жан не открывал свой рот, цветов бы никогда не существовало. Возможно, Нил не начал бы медленно умирать от неизлечимой болезни. Возможно, Жан и по сей день не понимал, на что его обрёк. Мы никогда не были близки. Да чтоб ты сдох. Нил собрался калачиком на полу, уткнулся в колени и начал задыхаться в болезненном приступе кашля. А цветы продолжили оседать на полу, как напоминание, что гильотина почти опустилась на его голову. Финал был близок. Протяни ладонь и обязательно дотянешь. Нил хотел скорее дотянуться. Нил хотел бы не дотягиваться никогда.***
В гробовой тишине стук железных палочек был подобен взрыву. Нил натянул рукава до самых костяшек в бесполезной попытке согреться и тускло уставился на лапшу быстрого приготовления. Пустота давила. На складе едва можно было что-то разглядеть из-за того, что электричество отрубили, но Нил привык к отсутствию света. Нил и в квартире её никогда не включал. Ни разу с того момента, как переехал. Дополнительно окружая себя тьмой, которая пустила корни в его кости и суставы, разрослась по венам, закупорив их, сужая створки клапанов. Ограничивая кровоток. Наверное, сердце долго не продержится. Да ему и самому осталось не то чтобы долго. Нил не хотел возвращаться. Он знал, что осколки от дешевой вазы, которую он разбил, все ещё лежали на полу. Нил смотрел на них каждый день и не находил в себе силы убрать. А вот за сломанный телевизор, который итак до этого держался на честном слове, ему придётся заплатить. Той ночью Нил посчитал в уме сколько смен ему придётся отработать, чтобы возместить ущерб, и с этими тяжёлыми мыслями заснул прямо на полу. Неудивительно, что утром он едва встал из-за болей в спине. Неудивительно, что сейчас он еле держался на ногах. Нил устало моргнул, когда мимо него прошёл Стэн, окинув его беспокойным взглядом. Стэн – мужчина, годившийся Нилу в отцы, был новеньким дальнобойщиком, которого перенаправили из другого штата. Безобидный, но иногда надоедливый. По крайней мере, Нил мог мириться с этим, пока Стэн не доставал его. — Два грузовика уже отъехали. С накладными были проблемы, но вроде как поставщики всё уладили между собой, поэтому на сегодня мы с тобой свободны. Нил хотел кивнуть или как-то подтвердить то, что он всё услышал, но тело его не слушалось. Он смотрел на дешёвую и уже остывшую лапшу, ощущая покалывание на кончике языка. Понемногу покалывание перешло на ощущение горечи, и Нил прокусил язык, чтобы перестать чувствовать вообще. Ни через секунду и ни две чуда не произошло, и Нил потянулся за палочками, чтобы попробовать перебить странное послевкусие лапшой, но пальцы внезапно замерли на полпути. Он тяжело сглотнул, надеясь проглотить желчь, подкатившую к горлу, но она осталась там же, прожигая слизистую. И картина перед глазами не изменилась тоже, вызвав внезапные спазмы в животе. Тоненькие белые ниточки ползали в тарелке, плавали в бульоне, противно извиваясь прямо в лапше, которую он только что проглотил. Нил на мгновение ощутил, как они ползают внутри него, мерзко копашатся в желудке, прогрызая себе путь наружу, и в следующую секунду согнулся пополам, судорожно ухватившись за край стола. Его стошнило прямо на каменный пол. — Господи, Нил! Нил услышал голос стремительно к нему приближающегося Стэна и зажмурился, выплёвывая остатки. Уже в следующую секунду к его губам прижали горлышко бутылки, и Нил начал жадно глотать холодную воду, думая о том, закончится ли это всё хоть когда-нибудь. И почти захлебнулся от осознания. Не закончится.***
— И давно с тобой это происходит? — спросил Стэн спустя какое-то время, когда они сели у обосанных стен склада с огромными граффити, пока Нил пытался не задохнуться от сильной вони мочи и сигарет. Нил хотел отобрать у него сигареты, хотел задохнуться дымом, хотелхотелхотел. Но нельзя. Рико никогда не нравился запах никотина. Рико будет недоволен. А потом и осознание. Я схожу с ума. — Не помню. Стэн протяжно выдохнул и покачал головой. Прохрипел: — Хреново, парень. И Нил хотел сказать: я знаю. Я знаю, Стэн. Всё пиздецки хреново.***
Мир не может быть серым. Такого не бывает. Всё на свете имеет свой уникальный цвет. Текстуру. Какую-то особенность. Так говорили. Мир Нила же давно потерял все свои цвета. В мире Нила остался сплошной туман. Плоское, скучное, искажённое нечто. Он вычитывал в интернете много всего в те дни, когда не мог встать с кровати. Там писали о дереализации. Там писали о каких-то расстройствах. Но Нил знал, что это всё чушь. Потому что лепестки, которые он выкашливал, никогда не были серыми. Их алый цвет почти выжигал сетчатку. Просто, блять, адское пламя под веками. Не оставляющее после себя ничего. Только дыры в глазных яблоках. И пусть это уже прекратиться, пусть это прекратиться, пусть-пусть-пусть-пусть. И никогда ведь не прекращалось. Как бы он ни просил. Нил кашлял и кашлял, почти выкашливал все свои внутренности вместе с желудочным соком, но комок в горле никуда и не думал уходить. Лёгкие адски болели, словно проколотые тысячами иглами, словно их ещё чуть-чуть, вот прям немного, и к хуям собачьим разорвёт. А потом и правда разорвало. Задыхаясь, Нил уставился на кафель, испачканный кровью, с животным ужасом. Замер на целую, кажется, вечность. И подумал: это конец. Судный день наконец настал. Пришел, как старый забытый друг. Но вместо объятий – курок, приставленный к виску. Тик-так Нил. Тик-так. Пора прощаться. Алые лилии на кафеле – уже знакомо. Что-то родное и близкое. С запахом дома. Как хорошо, что дом свой он уже почти не помнил. А потом Нил всмотрелся в эти цветы, как смотрят дети на очередную ссору родителей уже без надежды на идеальную семейную жизнь, которую вечно крутили по телику. Обречённо. Завис и решил: это, наверное, даже хуже, чем дом. Даже если не помнил. Мысленно вернулся в самое начало, когда он был близок к краю и только в последнюю секунду стиснул зубы и губы, чтобы сдержать смех. С того края он уже давно упал. А там, оказалось, не пропасть вовсе, не бетон, а что-то похуже. Что-то страшнее, чем в любых рейтинговых хоррорах. Прямо с запястья на него в ответ уставилась крохотная лилия и кровь с неё стекала так же обильно, как изо рта. Это чистейший ужас, без примесей. Кожу просто разорвало и больно-больно-больно. Нил подумал о том, как же это, сука, всё-таки жестоко. До чего доводит таких вот слабаков любовь. Уебанская и ничтожная. Грязная, липкая, зловонная. С плесенью и гнилью. Если бы был выбор, он бы выбрал ничего не чувствовать вообще. Никогда не знать, что это такое вообще – любить. Но у Нила никто не спрашивал. Вообще никто. Вообще никогда. Лилия разорвала и кости, и суставы, и тонкую кожу, а у Нила ещё разорвалась и душа. Это уже клиника. Если цветы начали прорастать через тело, то выхода уже нет. Сдохнет от адской боли, как жалкая псина. Тик-так. Тик-так. Пора прощаться.***
Однажды, стоя в раздевалке после очередной адской тренировки, Рико сказал, что сломает Нилу кости, если он не подчинится правилам Гнезда. Нил подчинился, как не подчиняются даже самые преданные псы. И Рико всё равно изломал его на части. Так сильно, что он всё ещё чувствовал кусочки рёбер в лёгких. Нил до сих пор пытался их вытащить. А вопрос, который сжирал его мышцы, разрастался, как метастазы при раковой опухоли, тоже не вытаскивался: Почему ты сломал меня? Я же подчинился. Я же был послушным. Я же был хорошим. Хорошим мальчиком.***
Лилии порвали кожу на животе, предплечьях и тазовой косточке, и Нил, стоя под душем, вправду закричал. Изувеченная душонка очаровательно стекла по его такому же изувеченному телу, чтобы затем смыться в слив вместе с кровью и грязью. Наверное, к утру от него уже ничего не останется. Нил подумал: это конец. Услышала: тик так. Понял: пора прощаться. А прощаться он научился уже давно. Нужно поднять ладошку, помахать и улыбнуться. Проще некуда. Ну. Пока-пока.***
Пёс будет скучать по хозяину, даже если хозяин всю жизнь пинал его ногой. Нил понял, о чем это. Он тоже скучал.***
Олимпийка такая же чёрная, с такой же красной единицей на спине и его именем чуть ниже. Нил рвано выдохнул и прижал ткань к лицу, наверное, надеясь задохнуться. Потому что олимпийка уже никак не пахла. От прошлого хозяина осталось лишь имя и ничего больше – никаких других опознавательных знаков. На его теле же этих знаков было уже пять. Где-то болели сильно, где-то еще хуже, а где-то до смерти. Нил обрабатывал кожу вокруг этих знаков, пытался не вдыхать в себя запах лилий, который теперь вызывал не столько желание выблевать свои внутренние органы, сколько желание выдернуть цветы и наконец-то и вправду со всем покончить. Но их даже трогать было больно. Кожа вокруг воспалилась, кровотечение не останавливалось и никакие мази уже не помогали от боли. Нил даже не задумывался теперь: почему именно лилии? Вопросы просто исчерпались, а вместе с тем исчерпался и он сам. Как наступал декабрь после ноября, наступила и пустота. Почти привычно. Но всё ещё больно. Вот бы их выдернуть. Выдернул бы, правда. Всех до единой. Но это значило бы избавиться от чего-то, что оставил в нем он. Нил же так жалел, что Рико не оставил на нем следов, а теперь судьба, снисходительно улыбнувшись, подарила ему это. Вот как быстро исполняются желания. Особенно такие смертоносные. Наверное, Нил и вправду где-то слишком наложал. Вглядываясь в чёрную ткань, Нил снова упал в ту пропасть, которую сам выкопал голыми руками тысячу лет назад. Заботливо и аккуратно. Отхерачив свои ногти. Попытался вспомнить голос, разрез глаз, количество родинок на теле и изгиб губ. Мягкость волос под пальцами, дыхание в ухо, боль от грубых прикосновений, гематомы на собственном теле. Пальцы ниже, ниже, ниже до резинки штанов. Хриплое: закрой рот. Почти мягкое, граничащее с болью: я тебя, сука, уничтожу. И уничтожил же. Нил вновь шумно выдохнул, когда задел цветок на тазовой косточке, прежде чем пальцы грубо сжались на члене. Вот о чём это было. Спать с Рико — ебучее самоубийство. Спать без него, оказалось, самоубийством похуже.***
2 года назад.
— И что ты опять устроил? Натаниэль мог поклясться, что в голосе Рико прозвучала усталость. На миллисекунду – между «опять» и «устроил». Даже очаровательно. Было бы, если бы Натаниэль не знал, что этот очаровательный мальчик с ним сделает через пару минут. Или секунд. В зависимости от того, насколько быстро он сможет вывести Рико из себя. Обычно минуты или две было достаточно. — А что я устроил? — хмыкнул Натаниэль и даже удивился своей смелости. Он итак еле держался на ногах от боли, провоцировать Рико в таком состоянии – вверх тупости и безумия. Жан был прав. Он скоро доиграется. — Тебе весело? — спокойно спросил Рико, оперевшись на раковину. Расслабленно так. Но Нат не повёлся. Встряхнул мокрые волосы и попытался приподняться на локтях. И тут же схватился за ушибленные рёбра. Болело на самом деле и правда пиздецки сильно. — Очень. Знаешь, как веселят расхераченные рёбра? Попробуй как-нибудь, вставляет лучше любой травки. Тик- так. Рико фыркнул и кивнул на таз, наполненный водой. — Тогда повесились ещё. Натаниэль подавил дрожь и сдавленно ухмыльнулся. Из любой пытки, которую на нём опробовали в Гнезде — это было самое ебанутое. Что угодно можно стерпеть, даже сломанные в кашу рёбра, но пытки водой — сущий пиздец, с какой стороны не посмотри. Никакого контроля над собственным телом. Только чистая паника из всех щелей и ебаный ад. Какой же Рико всё-таки ублюдок. С какой, блять, стороны не посмотри. — И как именно это должно помочь мне с тренировками? — фыркнул Натаниэль, растягивая секунды. Словно это помогло бы. — Это поможет тебе с дисциплиной, — спокойной ответил Рико. — На тренировках же тебе уже ничего не поможет. Натаниэль удивлённо вскинул брови. — Разве? Я делаю успехи. Мне даже забронировано место в твоей свите, не знал? Усмешка Рико звучала, как Антарктида. И ощущалась так же. — В свите? — брезгливо проговорил Рико, а затем чуть наклонил голову вбок. — Научись для начала держать клюшку в руках так же уверенно, как чешешь языком, и может быть даже во второй состав попадёшь. Ну, если повезёт конечно. Натаниэль долго не думал, когда насмешливо прохрипел: — Языком, кстати, я много чего умею делать. Рико брезгливо скривил губы. — Закрой рот и ныряй. Натаниэль не мог. Пусть лучше прибьёт до смерти — сломанные кости и гематомы пережить легче. — А где твои дружки? Сегодня справимся без них? — выплюнул Натаниэль, уже откровенно напрягаясь. Рико никогда не оставался с ним наедине. Всегда со своими псами, которые, по приказу хозяина, пускали его по кругу (слава Богу, не в том самом смысле). — Знаешь, я даже как-то волнуюсь. Не успел подготовиться. Рико невпечатлённо покачал головой, хмыкнув что-то себе под нос, и посмотрел на него абсолютно сухим и требовательным взглядом. Натаниэль понял без слов. Натаниэль много чего научился понимать по его взгляду. Наверное, потому что ненавидел его больше всего в своей жизни. Наверное, потому что выворачивало с одного только наклона головы. Натаниэль вдохнул глоток воздуха, подумал, вот бы ты сдох, конченный психопат, и нырнул головой в воду. Вот бы ты сдох, вот бы ты сдох, вот бы ты сдох. И он уже не знал от чего тонул: от воды или бесконечной и чистой – без примесей – ненависти. Прямо как в первый раз, когда один из дружков Рико засунул его головой в воду и когда Натаниэль был уверен, что умрёт. Его тогда держали под водой долго, по ощущениям целую вечность, без подготовки и предупреждения. Ему и до сих пор снился замедляющийся пульс, ебучая дрожь от переохлаждения и полная потеря чувствительности. И вода в лёгких, как вишенка на торте. Натаниэль ненавидел тонуть. Сука, вот бы ты сдох. — Блять, я не могу! — ядовито заорал Натаниэль, выныривая. Он тут же закашлялся и чуть не упал лицом в кафель. Только в последнюю секунду смог сгруппироваться, чтобы не отхерачить себе нос. — Ты, кретин, никогда не слышал об инстинкте самосохранения? Я не могу держаться под водой, зная, что это убьёт меня! Рико вскинул брови. — А разве это не то, что ты постоянно делаешь? Пытаешься сдохнуть? — Иди нахуй, — выплюнул яростно. И тихо добавил, — я не смогу. — Сможешь, — улыбнулся Рико, блять, подбадривающе. — Остальным сегодня не до тебя. Натаниэль рассмеялся, пытаясь оттолкнуться от кафельного пола ладонями, и тут же закашлялся снова. — Зато тебе всегда до меня, правда? Почему, блять, тогда сам не топишь в этой ебучей воде? Рико оттолкнулся от раковины и подошёл чуть ближе, нависая над ним. И на лице больше ни намека на прежнюю пустоту – только безумная улыбка. — А с чего ты взял, что я хочу прикасаться к тебе? — с напускной брезгливостью прошептал Рико, засунув руки в карманы. И это была последняя гвоздь в крышку. Перед тем как эта крышка не выдержала и слетела к херам. Он подумал: это ради того, чтобы не сдохнуть в ебучей воде. Он подумал: это единственный выход. Он подумал: лучше так. А потом резко дёрнулся, собрав все оставшиеся силы, и повалил Рико на пол, усевшись сверху. Придавил руки к полу, рассматривая почти что ужас в чужих глазах, и впился губами в губы. С такой силой, чтобы зубы клацнули, больно поцарапав слизистую. Натаниэль знал, о чем шептались в Гнезде, и Натаниэль видел, потому что у него были глаза. Видел реакцию Рико на каждую его грязную шутку, независимо от того, кому она была посвящена. Видел, как он брезговал трогать Натаниэля. Знал, что творили с Жаном и знал, что сам Рико лично этого никогда не делал. Именно поэтому это должно было подействовать. Именно поэтому Натаниэль прокусил ему губы, чтобы заставить приоткрыть рот. Именно поэтому использовал больше слюны. Ему тоже было противно. Натаниэль тоже его ненавидел. Сильнее чем кого-либо. И: Сука, вот бы ты сдох. А потом Натаниэль поерзал на его бёдрах, надавил своими, подождал секунду, и стало л е к г о. Хорошо. Почти до звезд перед глазами, когда Рико толкнул его с себя и ударил со всей силы в лицо. Замахнулся ещё раз и снова в лицо, наверное, рассекая бровь. Наверное, ломая нос. Натаниэль даже не скрывал волны удовлетворения, даже проигнорировал слабый вкус мятной зубной пасты, которая сожгла ему слизистую секунды назад, потому что плевать. Потому что так легче. Пусть бьёт. Пусть подавится. А пока давился сам Натаниэль собственной кровью, ударами прямо в больные ребра, в ноги, в лицо. Скорее всего, завтра не сможет встать. Скорее всего его всё равно заставят. А пока: Лучше бы ты, сука, сдох.***
Если бы Нила вернули в тот день, он бы ни за что его не поцеловал.***
Вернувшись в тот день, Нил бы не смог остановиться.***
Ладонью вверх-вниз, сжимая сильнее и больнее. Утыкаясь в олимпийку в надежде услышать его запах. Задыхаясь в унижении, когда сперма потекла по цветам на животе, вызывая новую волну боли. Глотая солёные слёзы. Нил думал: Лучше бы ты никогда не умирал. Лучше бы я умер вместе с тобой.***
13 месяцев назад.
– Сука, как же ты меня заебал. Натаниэль улыбнулся в потолок, прижимаясь затылком к стене, и пальцами зарылся в волосы Рико. — Хорошо. Ничего страшного. Ему было х-о-р-о-ш-о. И слова Жана уже не имели никакого значения, как не имел значение и его презрительный взгляд. Он ведь даже не разговаривал с ним, игнорировал существование Натаниэля целую неделю, словно вдруг он перестал для него существовать. Натаниэль мог поспорить, что это было довольно тяжело, учитывая партнёрскую систему в Гнезде. Но... Жан справлялся. Если в первые дни после их ссоры Натаниэль ощущал это мерзкое, копошащееся ощущение, как будто целая стая сколопендр в желудке, то теперь стало плевать. Пусть, блять, дуется сколько хочет. Сейчас в животе были только бабочки, выебанные и едва трепыхающиеся, но такие приятно щекочущие внутренности. И легко. Совсем не страшно. Наиграется и бросит. Не наиграется. Не бросит. Натаниэль просто не отпустит. Натаниэль не выживет. А Жан всего лишь пиздабол. Рико больно укусил его под ухом, а потом ещё и ещё раз, и это тоже было хорошо. Пусть кусается. Пусть не перестаёт. Так легче не вспоминать про ту ночь, когда после наполненных ядом слов Жана, Натаниэль пытался не выблевать свои внутренности вместе с желудочным соком. Какой-то ком в глотке не позволил ему тогда заснуть, а лёгкие укололо так сильно, что Натаниэль на какое-то время забыл какого это – дышать свободно и безболезненно. Но... Потом все прошло. Да и какая разница? Его не впервые так колотило, не впервые он пытался не выблевать все кишки, не впервые так болело. Гнездо оно такое. Не для слабаков. Непонятно почему на этот раз его это так сильно тревожило и... Неважно. Сейчас и вправду было плевать. Пока Рико кусал его мочку уха и оттягивал, пока прижимался пахом к паху, пока он был так близко. Ничего страшного. Всё прошло. — Тебе понравилось, как я играл? — игриво прошептал Натаниэль и потянулся к губам Рико, но тот дразняще отстранился. Натаниэль потянулся следом. Как и всегда. — Мне ничего в тебе не нравится, — хмыкнул Рико, и сжал пальцы на его подбородке, впиваясь подушечками в щёки. — Неправда. И толкнулся тазом, задевая ширинку на джинсах. Рико коротко выдохнул. Он был расслабленный, чуть ленивый после игры, а влажные прядки падали на глаза, не позволяя Натаниэлю высмотреть в них хоть что-то. Но он всё равно знал. Знал, насколько сильно сейчас Рико его хотел. Может трахнуть, а может прикончить. Не имело значение, пока он трогал его так. — Хочешь сейчас поболтать? — хрипло прошептал Рико в губы Натаниэля, всё еще не позволяя поцеловать. Всё ещё не подпуская достаточно близко. — Я всегда хочу с тобой поболтать, — ответил Нат спешно, и Рико необязательно было знать, что он и вправду хотел. Что он никогда не был настолько честен. Проблема в том, что Рико болтать не хотел никогда. Натаниэль заворожённо смотрел на то, как Морияма высунул кончик языка и медленно облизал ему уголок губ, заставив Ната задержать дыхание. Рико на секунду пересёкся с ним взглядом, а затем вновь наклонился к его губам, облизывая на этот раз шире – от подбородка до кончика носа. Натаниэль хотел начать скулить, прямо как псина, с которой его сравнивал Жан. Натаниэль хотел попросить ещё. И ещё, и ещё, и ещё. Хотел так много. Но Рико последний раз зацепился зубами за его нижнюю губу и резко перевернул на живот, усаживаясь Натаниэлю на бёдра. Дрожь охватила Натаниэля лишь на несколько секунд, потому что Рико всегда провоцировал в нем иррациональную панику и потому что это всё еще было страшно, когда он брал сзади, когда Натаниэль не мог видеть его лица, чтобы вычитать эмоции. Но потом стало тихо. Только лязг металла и звук ремня, скользящего сквозь пряжку, рассёк воздух пополам. — Но я пришёл не поболтать. Чужая рука схватила его за шею, вдавливая лицом в подушку, и это был один из тех дней, когда Рико не хотел слышать его голос. Один из «закрой, нахуй, свой рот», и Натаниэль послушно закрывал, позволяя использовать своё тело. Он знал, что будет больно. И это нестрашно. Мама тоже когда-то в панике избивала его, а потом крепко прижимала к себе в неловкой попытке утешить. Сейчас в твердой руке на шее Натаниэля было столько же чувств, как и в тех объятиях матери. Натаниэль принимал их. Ему было достаточно. Ему хватало.***
Удивительное утро. После вчерашнего Нил думал, что с постели встать точно не сможет. Но. Посуда вымыта, пол блестит, шторы наконец открыты. И никаких осколок от вазы. Квартира больше не походила на страшную нору какого-то маргинала. И не воняла мертвечиной. Только цветами. И немного свежестью. Начало конца, подумал Нил, когда, ни на секунду не задумавшись, выбросил в мусорку новенькие пачки сигарет и все потрепанные дневники. Даже не запнулся. Просто сделал то, что должен был сделать ещё вечность назад. Выстирал олимпийку и, аккуратно сложив, спрятал в полку со всяким хламом, которую он никогда не трогал. Впервые жизни, наверное, Нил поступал правильно. Так, как должен был целую вечность назад. И цветы молчали. Не сопротивлялись, как обычно сопротивлялись, когда Нил пытался отойти. Остаться на расстоянии от чувств. Это было невозможно в обычные дни. Но сейчас ему было никак. Не пусто, не больно. Просто... Спокойно. Тихо. Как будто за секунду что-то щёлкнуло и всё стало предельно ясным. Прозрачным. И не холодно, как в криокамерах, и не жарко, как в аду. Просто нормально. Просто тепло. Вещей в сумке не много, но ему много и не надо. Сегодня вечером Нил вернёт ключи, а утром его уже не будет. Не здесь. А квартира продолжала сверкать, и Нил продолжал пялиться. До этого он даже не думал, что она может так прилично выглядеть. Жаль только раньше не пробовал сделать хоть что-то. Просто всё в тупую просрал. И жизнь, и себя. Только поздно уже жалеть. На финише жалеть не принято. Или как там говорят. Перед смертью не надышишься. Но Нил надышался. Удивительно, но он смог. Жаль только лилии перебивали свежий запах. Солнце пробиралось сквозь декабрь, и тянулось к окнам квартиры, жаля Нила, или, может, целуя в открытые участки кожи. Нил бы встретил оба варианта со смирением. Пусть жалит. Пусть целует. Пусть оставит следы. Чтобы помнить конкретно этот день, конкретно этот момент. Нил сложит солнце в карман и захватит с собой. А потом, когда придет время, самодовольно скажет, что его карманы никогда не были пусты. В его карманах всегда было тепло. Нил убрал волосы с лица, когда кто-то негромко постучал, и поспешил к двери, окинув комнату спешным взглядом. Хозяйка ещё утром писала, что придет для проверки квартиры, не уточняла во сколько, но Нил в любом случае был готов. Натянул небольшую улыбку на лицо и распахнул дверь. — Здравствуйте! Сразу запнулся. Нахмурился. Подумал, может она не смогла прийти и отправила своего сына или знакомого какого-нибудь. Подумал, скорее всего так и есть. Подумал, и... — Ну привет. Подумал, нет. Блять, нет. В легких снова тысячу иголок, в горле комок из крови и ебучих лилий, на кончиках пальцев дрожь, словно... Снова криокамеры. Снова блядский ад. И неверие. Ебаные галлюцинации. Об этом не писали в книгах, об этом не писали на левых сайтах в интернете, об этом, сука, не писали нигде. Но галлюцинация перед ним, такая, блять, реалистичная, откинула капюшон ветровки, приподняла голову, и через козырёк бейсболки, через темную челку, Нил столкнулся с насмешливым взглядом. С чертёнками на глубине зрачков. Они в его жизни были только у одного человека. Который, если верить спортивным новостям, застрелился в ебучей башне Эвермора. Одиннадцать месяцев назад. И Нил хоронил его тоже одиннадцать месяцев назад. — Соскучился, Натаниэль? А Натаниэль почти задохнулся от знакомых ноток в его голосе. Попал в уроборос. Застрял в адской петле. И... И никаких бабочек в животе. Только ебучие сколопендры. Цветы наверное знали об этом с самого начала. Поэтому сегодня были так спокойны.
Примечания:
мое зрение пошло нахуй, пока я писала это, поэтому тыкайте, когда найдете ошибочки
