бессознательное избирательное внимание

[АУДИОФАЙЛ СЕАНСА №247 01:04:44]

[примечание: предварительный диагноз — большое депрессивное расстройство (БДР), тяжелой степени, с тревожными чертами. нужна дифференциация с комплексным посттравматическим стрессовым расстройством (К-ПТСР)]

[начать воспроизведение]

•••

[звук тихого, ровного тиканья настенных часов на фоне. лёгкий скрип кресла, когда кто-то меняет позу] Кабинет тонул в приглушённых серо-бежевых тонах. Пылинки лениво танцевали в луче света, падающем от торшера. Тишину нарушало лишь ровное тиканье часов на стене — этот монотонный, убаюкивающий звук, в сочетании с тёплым воздухом помещения, заставляет веки наливаться свинцом. А может, сказывается банальная усталость и недосып. Хэ Сюань не смотрел на терапевтку, его взгляд был устремлен куда-то в пространство между книжным шкафом и картиной на стене. Она молчит — Хэ Сюань знает, что это её работа — молчать, когда нужно; спрашивать, когда нужно. Но за это молчание почему-то всё равно стыдно. Он снова впустую тратит чужое время. — Сегодня вы выглядите уставшим, Хэ Сюань, как вы себя чувствуете? — женщина всё-таки прерывает тишину. Хэ Сюань, наверное, должен быть ей благодарен за это (он ненавидит этот вопрос), потому что так всегда проще — когда спрашивают. Когда тебе задают прямой вопрос, у тебя одна задача — ответить. Это логично. Это легче, чем структуризировать хаос в голове и попытаться самому ухватиться за «проблему». Но вопрос всё равно вызывает раздражение. Он глупый и несуразный. Конечно, он выглядит уставшим и она знает почему, и знает, что он не скажет ей ничего нового — пусть полистает его карту или свой дурацкий блокнот с пометками, где определёно есть пунктик про бессонницу и предварительный диагноз. [голос пациента тихий] — Не выспался, — честный ответ. Голос звучит хрипло, будто он не пользовался им несколько дней. По сути, так и есть. — Бессоница? — Да. [пометка] — Что мешает вам спать? — её голос ровный, без осуждения. Протокольный. Хэ Сюань отводит взгляд к окну. — Мысли, — он пожимает плечами, словно это что-то незначительное. Отчасти, так есть, потому что в его голове всё это действительно кажется незначительным. — Вчера считал, сколько часов мне нужно отработать, чтобы покрыть долги за следующий месяц. Потом прикидывал, сколько могу сэкономить, если буду есть раз в день. Потом… — он делает короткую паузу, думает. Думает, что этого всего недостаточно, чтобы объяснить, что это за «мысли». Снова всё кажется глупым. Иногда он ловит себя на том, что часами лежит в темноте, уставившись в потолок, и мысленно составляет списки. Списки долгов, на которые нужно заработать, чтобы их закрыть. Списки продуктов, которые нельзя покупать. Списки причин, почему не стоит звонить Хуа Чэну в три часа ночи, даже если кажется, что грудь сейчас разорвётся от тяжести. — А что вы чувствуете, когда эти мысли приходят? — терапевтка мягко возвращает его к теме. — Ничего, — это ложь, и они оба это знают. Но для него это правда. Потому что то, что он чувствует, не имеет имени, не поддаётся категоризации. Это просто тяжесть. Давление в груди. Ком в горле. Физиологические реакции, не более. Не чувства. Он замолкает, пальцы непроизвольно сжимают ткань свитера. Он знает, что должен сказать больше. — Я чувствую тяжесть. Физическую. Будто все внутренности в моменте становятся тяжелее, чем они есть на самом деле. Нет, скорее… будто я начинаю ощущать их тяжесть — реальный вес, который обычно никто из нас не замечает. Как когда мозг игнорирует нос и не визуализирует его, потому что необходимости помнить и видеть его попросту нет. «Бессознательное избирательное внимание» — вроде бы, так это называется. Иногда я начинаю видеть «нос», потому что механизм даёт сбой. — Это очень точное описание, — голос женщины мягкий, без оценки. — Ощущение, которое обычно является фоном, выходит на первый план и становится невыносимым. Хэ Сюань кивает, не глядя на неё. Его взгляд снова прикован к пространству между книжным шкафом и картиной. Сейчас он видит не их, а внутреннюю картинку — темноту комнаты, не останавливающуюся секундную стрелку часов. — Да. Именно так. — Что вам помогает в такие моменты? — её голос по-прежнему ровный, но в нём слышится лёгкий нажим. Не настойчивый, скорее — направляющий. ничего мне блять не помогает Хочется ответить, что «ничего», но он не может сказать это вслух, потому что это будет звучать как отказ от сотрудничества, а он здесь, и он пытается, чёрт возьми. — Не знаю, — уклончиво начинает Хэ Сюань. — Системность? Рутина. Каждое утро начинается с алгоритма задач: проснуться, отключить будильник, встать, заставить себя сделать то, что необходимо. Хэ Сюань не будет упоминать, что рутина, особенно работа — это обычный побег от этих самых мыслей. Приемлемый. Не порицаемый. Это не «помощь», а игнорирование проблемы. Он замолчал, перевёл дух. Тишина начинала давить. — Рутина, — повторила терапевтка, и в её голосе не было ни одобрения, ни порицания. Просто констатация. — Это даёт ощущение стабильности? Контроля? Контроля. Да. Именно это слово. — Что-то вроде того, — он пожимает плечами, отводя взгляд к своим рукам. — Если всё расписано по минутам, нет времени на… — он замялся, не в силах подобрать точное определение тому, что происходило в его голове. На хаос? Беспорядок? — На «нос»? — она мягко подсказывает, используя его же метафору. Уголок его рта дёрнулся в чём-то отдалённо напоминающем улыбку, но лишённую всякой искренности. Нервное, наверное. — Да. На «нос», — он замолкает. Снова. Слова застревают в горле, облепленные стыдом и нежеланием признавать собственную никчёмность. [пауза 20 секунд, слышно тиканье часов] Сказать — значит признать, что это реально. Озвучить — значит придать этому форму и вес. Тиканье часов подгоняет, напоминая, что время сессии ограничено, и если он хоть что-то хочет извлечь из этого визита, помимо чувства опустошённости, нужно говорить. — Вы часто используете работу как способ истощить себя до состояния, когда мысли стихают? — о, конечно, она поняла. — Это эффективно, — отрезает он. — Логично. Усталое тело требует отдыха. [пометка] — Как у вас с питанием? На прошлой сессии мы договаривались о трёх попытках приёма пищи в день. Даже если не хочется. Но ранее вы упомянули о том, что думаете, сколько могли бы сэкономить, питаясь один раз в день, — Хэ Сюань не понимает, сдвинула ли она тему специально, потому что поняла, что требовать от него чего-то большего сейчас бесполезно, или этот вопрос прозвучал бы в любом случае, плавно вытекая из прошлой темы. — Я пытался, — Хэ Сюань чувствует себя пойманным на ошибке. Но он снова соврал недоговорил, потому что почти не пытался. Один только вид продуктов вызывает отвращение к себе, потому что он их не заслужил. Не отработал. Он — дыра, в которую уходят ресурсы. Лучше ничего. Лучше пустота, которую он заслуживает своей… — Хэ Сюань? — Я здесь, — выдыхает он, и это звучит… никак. Пусто. — Мысль о еде вызывает… отвращение. Не к еде. К себе. К необходимости что-то в себя запихнуть, переработать, получить из этого энергию, которую потом нужно потратить на бессмысленные действия, которые снова ни к чему не приведут. Иногда… иногда наоборот. Нужно заполнить эту пустоту, потому что она становится невыносимой. Съесть всё, что есть в холодильнике; всё, что попадается на глаза. Потом — ненависть, и снова задача: «очистить». Это просто… сбой в механизме. Биологическая функция, которая не работает корректно. Её можно проанализировать, разложить на составляющие: дефицит серотонина, нарушение работы гипоталамуса, реакция на хронический стресс. Он говорит это монотонно, как будто зачитывает выдержку из учебника по психиатрии. Как будто это не про него. Как будто его тело — это просто неисправный аппарат, набор химических реакций и нервных импульсов, которые почему-то вышли из-под контроля. — У вас очень подробные описания, Хэ Сюань, но это… — её голос остаётся мягким, но в нём появляется та самая, едва уловимая твёрдость специалиста. — Я знаю, что вы скажете, — перебивает Хэ Сюань, и в его голосе впервые за всю сессию появляется резкая горечь. — «Это механизм защиты», верно? Мозг, неспособный справиться с интенсивностью эмоциональной боли, заменяет её интеллектуальной деятельностью. Диссоциация через гиперрационализацию. Я читал работы по когнитивно-поведенческой терапии. Я понимаю теорию, — он делает короткую паузу, его взгляд, наконец, отрывается от нейтральной точки и устремляется на женщину. — Я могу назвать вам все свои когнитивные искажения: катастрофизация, чёрно-белое мышление… но понимание этого не ведёт к исцелению. Я могу расписать их по пунктам, пронумеровать, привести примеры из собственного опыта. Но всё это приведёт только к более изощрённому самоистязанию. Потому что теперь я знаю, почему я сломан. Но даже зная почему — я ничего не могу с этим поделать, — Хэ Сюань молчит. Всё его тело напряжено до предела. Горечь медленно отступает, оставляя после себя лишь всепоглощающую пустоту и усталость. Насколько всепоглощающую, что ему хочется рухнуть на пол и не двигаться. — Я всё понимаю. Я понимаю, что должен работать, потому что иначе не на что будет жить. Понимаю, что должен есть, чтобы были силы работать. Понимаю, что это замкнутый круг. Понимаю, что он… Хуа Чэн… он пытается помочь. Он готовит мне еду, чтобы смотивировать поесть, и никогда не злится, если я не притрагиваюсь к тарелке. Смотрит на меня с теплотой, а я в его глазах вижу не теплоту, а своё отражение — бледное, вымотанное существо, которое он по какой-то причине всё ещё хочет видеть рядом. [пауза. тело пациента заметно напряженно] Хэ Сюань нервно проводит рукой по лицу. Терапевтка его не перебивает и её молчаливое принятие убивает. Ему хочется, чтобы она осудила. Назвала это ненормальным. Так было бы проще. Так он мог бы злиться на неё, а не на себя. — Вы упомянули Хуа Чэна. Сердце делает один гулкий, тяжелый удар где-то в районе горла. Проклятие. Имя выскользнуло само, в потоке бессвязного гнева на несправедливость мира. — Он… не имеет отношения к моим проблемам. — Вы живёте вместе. Он влияет на ваше эмоциональное состояние. — Он меня содержит, — фраза вылетает быстрее, чем он успевает её обдумать. — Снимает квартиру. Платит за… это, — Хэ Сюань неопределённо описывает жестом кабинет. — Вы злитесь на него? Злость — это просто. Понятно. Он мог бы злиться. За его благополучие. За его навязчивую заботу. За то, что он видит, как Хэ Сюань разваливается на куски и всё равно продолжает стоять рядом. Всё это не вызывает злости, скорее удушающую благодарность, которую невозможно выразить. Стыд. Раздражение на себя за то, что он такой слабый, такой сломанный, что нуждается в этом участии. Страх, что однажды оно иссякнет; что Хуа Чэн устанет тащить на себе мёртвый груз. — Нет, — говорит он, и теперь — это правда. — Я… не понимаю его. Не понимаю, что он чувствует. И поэтому не понимаю, что чувствую я, а это самое ужасное. Эта… амбивалентность. Невозможность выбрать одно чувство, просто принять его присутствие или отвергнуть. Вместо этого — постоянный внутренний раздрай. Ещё один, ко всем прочим. Я могу предположить, что он чувствует: беспомощность, раздражение, усталость. Я могу перечислить возможные причины его действий, мотивы, но никакой конкретики. Со своими чувствами хуже — во мне просто пустота. Это не чувство. Это его отсутствие. Иногда это отсутствие становится таким громким, таким физическим, что его нужно… заглушить. — Что происходит внутри вас, когда он проявляет заботу? Хэ Сюань закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь поймать мимолётное ощущение. Перед глазами всплывает образ Хуа Чэна, который ставит перед ним тарелку с чем-то тёплым и ароматно пахнущим, что он очень старательно готовил сам; протягивает кредитку, чтобы Хэ Сюань мог оплатить себе всё, что нужно, и не заваливал себя очередными заказами над которыми будет работать день и ночь… — Давление. Потому что он функционален. Успешен. Он справляется, а я — нет. И его забота — это лишь ещё один показатель моей несостоятельности. Ещё один долг, который я никогда не смогу вернуть. — Вы чувствуете себя его должником? Хэ Сюань молча кивает, к горлу уже подступает противный ком, который мешает дышать. От напряжения его начинает потряхивать. — Он говорит, что любит меня. Говорит это с такой уверенностью, что мне хочется в это верить, но я смотрю на него и думаю: «Почему? Что он нашёл во мне?» и начинаю анализировать. Он любит меня, потому что я — проблема, которую он хочет решить. Потому что ему нужен кто-то, кого можно спасать. Я перебираю все возможные причины, раскладываю его любовь на составные части, и в итоге не чувствую ничего, кроме тяжести. Невыносимой тяжести от того, что я должен как-то на это отвечать, — Хэ Сюань откидывается на спинку кресла. — Его участие всё равно не приводит к результату. Я не становлюсь… лучше. Так зачем ему это? Логичнее было бы… Он обрывает себя. «логичнее было бы меня бросить» Так просто было бы проще. Проще, чем признать, что единственная эмоция, которую он может хоть как-то идентифицировать во всём этом хаосе — это всепоглощающий стыд. Но он не может выговорить это вслух, потому что это будет звучать как манипуляция. А он не манипулирует, он просто констатирует факты. — Я анализирую наши разговоры с ним, наши отношения в целом, — голос ровный, бесстрастный, как при чтении очередного научного доклада. — Я выстраиваю модели его поведения, основываясь на предыдущем опыте. Я просчитываю вероятные исходы. Но это ничего не даёт. Это просто жвачка из мыслей, которую я пережевываю снова и снова. Она не отвечает на главный вопрос. — Какой вопрос? — Я знаю, что должен что-то чувствовать: страх, что он уйдет; радость, что он остался. Но почему я не чувствую ничего, кроме тяжести? И почему, когда я всё-таки что-то чувствую — это всегда боль? И почему я… позволяю ему это делать со мной? Позволяю себе это? — Хэ Сюань замолчал, его пальцы бессознательно сжали материал брюк. — Можете объяснить, что вы имеете ввиду под этим? Что именно вы позволяете? — Позволяю… быть рядом, — начал он медленно, с трудом вытаскивая слова из глубины себя. — Допускаю его присутствие. Разрешаю… заботиться. Хотя знаю, что не могу дать ничего взамен. Это… несправедливо по отношению к нему. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле, собираясь с мыслями. — Я позволяю ему тратить на меня силы. Время. Деньги. Я вижу, как он устаёт после работы, но всё равно идёт на кухню и готовит для меня. А я сижу, смотрю на него и думаю: «Скажи ему, чтобы остановился. Скажи, что тебе это не нужно. Что ты этого не заслуживаешь». Но я не говорю. Я молча принимаю тарелку. Потому что… потому что в эти секунды его внимания, его сосредоточенности на мне… эта пустота внутри немного… отступает, — он замолк, потрясённый собственной откровенностью. — И это самое ужасное — я использую его. Использую его любовь. Он закрыл лицо руками, локти упёрлись в колени. Плечи напряглись под тонкой тканью свитера. — Я позволяю себе быть для кого-то проблемой. Это эгоистично, и я это понимаю, но я не могу остановиться, потому что без этого… — его голос сорвался, — я просто рассыплюсь. И он это знает, и всё равно продолжает. А я ненавижу себя за то, что мне этого достаточно. За то, что мне не нужно его счастье, мне нужно только, чтобы он не переставал быть рядом. Даже если это его разрушает. Он умолк, дрожа от напряжения. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Он вывернул наизнанку самую тёмную, самую стыдную часть себя — свою зависимость от другого человека. Терапевтка не спешила отвечать. Она дала тишине сделать свою работу — позволила его словам осесть, отозваться эхом в его же собственной душе. [долгая пауза] — Вы говорите: «я не могу дать ничего взамен», — начала она. — Но возможно, то, что вы можете дать, — это не что-то осязаемое: не деньги, не идеальную ответную заботу. Может быть, то, что вы даёте ему, — это возможность проявить свою любовь. Для некоторых людей это важно. Вы не пробовали говорить с ним об этом? — Говорить? — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — О чём? О том, что его любовь для меня всего лишь костыль? — Хэ Сюань нервно провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, словно пытаясь стереть с себя это ощущение грязи от одной только мысли про «костыль». мерзко — Что я ему скажу? «Извини, что я такой сломанный. Извини, что твоя забота — единственное, что не даёт мне развалиться на куски. Пожалуйста, продолжай это делать, даже если это тебя истощает»? — он издал короткий, горький, нервный смешок. — Это звучит отвратительно. Манипуляция под видом честности. В груди всё сжалось в один тугой, болезненный комок. Сама мысль о такой откровенности вызывала у него паническое отвращение. Это значило обнажиться полностью, стать абсолютно уязвимым, показать мерзкую и эгоистичную часть себя, и рискнуть увидеть в его глазах… что? Отвращение? Усталость? Жалость, которая в тысячу раз хуже ненависти? — Вы сказали «манипуляция», — её голос был на удивление мягким, без малейшего намёка на осуждение. — Но манипуляция предполагает расчёт. Намеренное причинение вреда ради личной выгоды. Вы чувствуете, что делаете это намеренно? Что вы хотите причинить ему вред? Хэ Сюань замер, дыхание перехватило. Вопрос повис в воздухе — неприятный и неожиданный. — Нет, — вырвалось у него почти рефлекторно. — Я не хочу причинять ему вред. Я никогда бы не… — он замолк, сглотнув ком, который снова подкатил к горлу. Мысль о том, чтобы намеренно ранить Хуа Чэна, была настолько чудовищной, что вызвала приступ почти физической тошноты. — Вы используете его поддержку, чтобы оставаться на плаву, но вы не делаете этого со злым умыслом. Вы делаете это потому, что это — единственный известный вам способ не утонуть. единственный известный вам способ не утонуть Он хотел возразить. Найти логическую ошибку, доказать, что он на самом деле манипулятор, эгоист, паразит. Но слова не шли, потому что она была права — это не было выбором. — Вы сказали, что ненавидите себя за то, что вам «этого достаточно». А что, если «этого» — его присутствия — на данном этапе и правда достаточно? — она сделала небольшую паузу, давая ему осмыслить услышанное. — Что, если это не конечная точка, а просто… текущее состояние? Что, если позволить себе просто быть в этом состоянии, без осуждения, — это и есть тот самый первый шаг? Не к тому, чтобы навсегда остаться обузой, а к тому, чтобы набраться сил для следующего шага? Хэ Сюань поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на слабый проблеск… надежды? Нет, не надежды. Скорее, возможности. Возможности взглянуть на себя не как на механизм, который вечно сбоит, а как на человека, который просто запутался и очень устал. — Я… не знаю, как это сделать, — прошептал он. Признание в собственной беспомощности далось ему не легче, чем все предыдущие. — Возможно, начать с малого, — предложила она. — В следующий раз, когда он будет проявлять заботу, попробуйте не анализировать его мотивы. Не подсчитывайте свои «долги». Просто отметьте про себя: «Сейчас он здесь, и мне от этого чуть менее невыносимо». И всё. Без оценок. Без выводов. И попробуйте подумать о том, что его забота — это не то, что вы берёте у него, а то, что он даёт вам. Добровольно. Осознанно. Потому что для него это важно — видеть, что вы всё ещё здесь, что вы боретесь. Хэ Сюань замер, пытаясь осмыслить эту идею. Она казалась настолько чужеродной, настолько не укладывающейся в его картину мира, что вызвала почти физическое сопротивление. Он закрыл глаза. В голове пронеслись образы: Хуа Чэн на кухне, его сосредоточенное лицо, когда он старательно помешивает что-то в кастрюле. Его твёрдое: «я хочу это сделать для тебя» в ответ на попытки Хэ Сюаня отказаться. Его спокойная уверенность в том что «всё наладится», которая так контрастировала с внутренним хаосом самого Хэ Сюаня. — Я… не думал об этом, — с трудом выдохнул он. — Подумайте об этом, Хэ Сюань, — снова напомнила терапевтка. — Не как об истине в последней инстанции. А просто… как о возможности. О том, что ваше восприятие ситуации — не единственно возможное. [пауза. звук шороха бумаги тиканья часов] Женщина отвлекается на быстрые пометки в блокнот, а Хэ Сюань занимает себя разглядыванием собственных пальцев — он не заметил, как от нервов расковырял кожу вокруг ногтей. отвратительно — Вы сказали, что иногда вам нужно «заглушить» отсутствие, — наконец прерывает тишину терапевтка, отрываясь от блокнота и переводя свой внимательный, профессиональный взгляд на Хэ Сюаня. — Что вы имели ввиду? — Это… — он начал и сразу же замолк, сглотнув ком в горле. Слова казались слишком грубыми, слишком откровенными. — Боль, чаще всего. Иногда это работа или голод… разное, — он не смотрел на женщину, чувствуя, как по спине пробегает холодок стыда. Он сказал слишком много и не сказал ничего одновременно. — Вы можете описать этот процесс? [пауза почти в минуту, пациент очень напряжен, избегает зрительного контакта] Хэ Сюань не замечает, как начинает нервно дергать ногой. [пометка] — Острая боль — это самый простой и быстрый способ активировать лимбическую систему, заставить мозг сфокусироваться на одной конкретной задаче, на конкретном месте. Вся та смутная, хаотичная агония внутри на мгновение затихает, потому что есть одна-единственная точка, на которой можно сосредоточиться. За контролем приходит стыд. И ты прячешь это. Как все остальное. Это… — Хэ Сюань делает паузу, подбирая нужное слово. — Предсказуемо. Как и чувство голода — я могу выбирать, когда именно его утолить. В отличие от всего остального. Хэ Сюань замолкает, обдумывая, стоит ли говорить о том, что пришло ему в голову. Нет, не так. Он понимает, что говорить нужно, но не уверен, хочет ли он говорить об этом именно сейчас. Его пальцы снова непроизвольно тянутся к поврежденной коже, но он останавливает себя, сжимая руки в замок. [долгая пауза, 37 секунд] — Вы задумались, — замечание вырывает его из потока мыслей, заставляя вернуться в «здесь и сейчас»; в этот кабинет и в это кресло. — Я не уверен, что хочу снова возвращаться к этой теме, — честно говорит Хэ Сюань. Он снова молчит несколько секунд, его взгляд снова застревает на нейтральной точке на стене. Он чувствует очередное нарастающее ощущение стыда, сомнений… Говорить о Хуа Чэне всегда невыносимо сложно. [пауза, 15 секунд] — Вам тяжело говорить о нём, — она не спрашивает — констатирует факт, они оба это понимают. — Почему, как вам кажется? — Потому что я вижу, как он смотрит на мои руки. Он всё знает. И он терпит. А я терплю его терпение. Потому что это тоже часть алгоритма — «быть с ним». [голос пациента тихий, монотонный, с нарастающей апатичной усталостью] — Он не говорит ничего. Никогда. [пауза, слышно частое, поверхностное дыхание пациента] — В нём нет ни гнева, ни отвращения. Только усталость, наверное. И молчание. Он молчит, а я ненавижу это молчание больше, чем любые слова, потому что в этом молчании я слышу всё, чего он не говорит вслух: «Опять. Снова. Сколько можно, Хэ Сюань?» [пауза, 26 секунд. дыхание пациента немного выравнивается, становится глубже, но натужным, как будто он сознательно его контролирует] — И что вы отвечаете на это молчание? — голос терапевтки по-прежнему ровный, но в нём появляется лёгкая, едва уловимая нота чего-то, что не является ни любопытством, ни осуждением, скорее — интересом. — Я… — Хэ Сюань замирает, его взгляд, наконец, отрывается от нейтральной точки и опускается на собственные руки. — Я начинаю говорить. Говорить всё что угодно, лишь бы заполнить эту тишину. Обещаю, что это в последний раз. Оправдываюсь. Объясняю, почему это произошло. Лгу. Говорю, что всё в порядке, что я справляюсь. Он замолкает, и в тишине снова слышно лишь тиканье часов, отсчитывающее секунды до конца сессии. — Вы заполняете его молчание своими словами. Словами, которые, как вам кажется, он хочет услышать, или которые, как вам кажется, должны остановить его боль. Но, по сути, вы пытаетесь говорить за него. Хэ Сюань медленно кивает, не поднимая глаз. — А что, если в следующий раз просто остаться в этом молчании вместе с ним? — предлагает она. — Не заполнять его. Не объяснять. Не обещать. Просто позволить ему быть. — Я не смогу, — выдыхает он. — Это не задача на сегодня, Хэ Сюань, — её голос мягко возвращает его в кабинет, в «здесь и сейчас». — Это просто идея. Возможность. О которой вы можете просто подумать. Без обязательств. Он кивает снова, чувствуя, как тревога медленно отступает, оставляя после себя знакомую, всепоглощающую усталость. Сессия подходит к концу, он это чувствует по тому, как она перекладывает бумаги, по едва уловимому изменению в её позе. — На сегодня мы заканчиваем, — в подтверждение его мыслей, говорит она, и её голос снова становится более структурированным, протокольным. — Я хочу, чтобы вы попробовали в течение недели просто замечать эти моменты. Моменты, когда Хуа Чэн проявляет заботу. И просто констатировать для себя факт: «он это делает». Без анализа его мотивов, без долгов, без осуждения. Хотя бы один раз в день. Попробуете? Хэ Сюань смотрит в окно, на серое небо за стеклом. Это звучит как невыполнимая задача. Как просьба пробежать марафон без подготовки. Но он здесь, он платит за эти сессии — нет, за них платит Хуа Чэн — чтобы хотя бы пытаться. — Я попробую, — говорит он, и это не обещание ей. Это обещание самому себе. Очень тихое, очень хрупкое. — Этого достаточно, — заключает она. — До следующей недели, Хэ Сюань. Он кивает, поднимается с кресла. Тело тяжелое, ватное, истощенное, будто после длительной простуды. Он не смотрит на неё, когда выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь. [слышно звук закрывающейся двери, тиканье часов продолжается ещё несколько секунд, затем раздаётся щелчок — звук выключения диктофона]

•••

[конец аудиофайла]

Хэ Сюань достаёт телефон из кармана, чтобы проверить время (по ощущениям прошёл не час, а целая вечность) и написать Хуа Чэну, что он закончил. Он не успевает открыть диалог, когда его опережает короткая вибрация, оповещая о новом сообщении.

[новое уведомление] 18:07

@hua_hua [вложение] я и вкуснейшие синнабоны прямо из духовки уже ждём тебя дома ;)

@he_xu4n

скоро буду

[прочитано] Может, он попробует съесть один без ощущения стыда и чувства вины. Определённо попробует.