Шесть абзацев

      Когда Реджине становилось плохо без своего лебедя, она сидела на кровати, печально-синяя, пустая, как космос, и чего-то ждала. То ли что Эмма сейчас появится и утешит её вечно голодную душу, то ли что на неё свалится потолок, погребет под собой, и она уснет. Спать хотелось неимоверно, тем более во время тоски, что накрывает тенью все от кончиков волос до каждой капли крови в жилах. Реджина ловила себя на мысли, будто это не совсем нормально, так постоянно поддаваться унынию и часами просто лежать или сидеть, глядя в пустоту, где особенно явственно тревога рисовала картины прошлого — того самого, о жажде мести, о глупости, о жестокости, которая могла ввергнуть в ужас диктаторов этого чокнутого мира. Не нормально — искать там, в кошмарах, утешение, пока Эмма не явится. Её Эмма. Лебедь, приносящий счастье. Сейчас этим она и занималась. Реджина сидела на кровати, в дурацком красном платье, которое надевала каждый раз, стоило ситуации выйти из-под контроля, глядела в темноту своей роскошной спальни и мысленно звала Эмму. Она, конечно, не придет. Она же не знает.       «Просто ничтожество», — подумала Реджина и поглубже вздохнула. Вздох дался с трудом: в животе закололо. Она понадеялась, это аппендикс. Смешная надежда с учетом, что колдуньи не умирают от аппендицита. Да и вообще… она думала об этом каждый раз, когда Эммы нет рядом. Как привязанная, врезанная костями в её кости, Реджина думает о ней, мечтает о ней, скучает, и день ото дня тоска все невыносимее. Теперь у неё совсем не будет времени на Реджину, к тому же, такую Реджину — вечно виноватую, оступившуюся, с целым кладбищем скелетов в шкафу. Зачем она, ради всего святого, светлой волшебнице, такая темная и злобная? То пыталась убить её, то отобрать ребёнка, то ещё что-нибудь. И не имеет значения, сколько Реджина старалась исправить. Как исправляла. Если ты вляпался в дерьмо, ты из дерьма не выберешься при всем желании. Эмма сейчас с другими… у неё много важных дел. То с пиратом, то с новорожденным братом, то с друзьями, то с родителями. И Реджины в списках наверняка нет. Как ей там оказаться, верно?       Она встала, прошлась от конца комнаты к кровати, отныне неестественно большой — она навевала мысли об одиночестве, которое не сможет заполнить. Так пару раз: туда-сюда, туда-сюда, точно маятник, или солнце, встающее и закатывающееся, то несчастная страница книги, которую метает ветер. В тревоге, в страхе, в отчаянии. Реджина чувствовала себя потерявшим место в мире солдатом, знавшим войну и больше ничего, ждущим приказа, который никогда не поступит, и ещё наверняка с осколками гранаты в кишках. Частью сознания Реджина подумала, какая это отличная пытка. Думать о любимом человеке, любить, заботиться, но знать, знать, как древние греки знали о том, как появляется любовь — это все промыслы Купидона и его матери Афродиты, — он, человек, всегда будет недоволен. Или не заметит. Реджина навернула кругов десять, когда она остановилась посреди комнаты и медленно подняла голову. Уставилась в белый потолок. Снова глубоко вздохнула.       «Как смешно, — пронеслось в голове. — Я самая сильная чародейка своего мира, но не могу заглушить эту боль. Я вырвала себе сердце, лишь бы не чувствовать, пожертвовав тем самым любовью к себе и к самому дорогому на свете мальчишке… а все равно хочу выть при мысли об Эмме. Светлой, как солнышко, и невыносимой. Я ведь в курсе, что Эмма глубоко внутри черна, точно как и я. Она злая, завистливая, обиженная на весь мир за то, что родные родители собственноручно сделали из неё сироту, у неё напрочь отсутствует способность соображать в критические моменты и видеть очевидное. Словом, как я. Отражение, которое пугает и манит, — Реджина поёжилась, зажмурилась. Глаза обожгло. Было похоже на слезы, однако Реджина миг задумалась, не попало ли под веки нечто металлическое и острое. — А что печальнее всего? Она не знает, каково это — быть злом для неё и все равно любить. Словно тебя размалывает в мясорубке, потом из тебя, как из пластилина, создают шар и этот шар кидают в огонь, поглядеть, как ты будешь дергаться, потом орать, моля прощения за свои прегрешения. А ты это принимаешь, позволяешь делать это с собой… никогда не добиваясь безусловной любви, безусловной веры… и продолжая надеяться».       Реджина усмехнулась. Ухмылка вышла горькой и вымученной. Чтобы собраться с мыслями, пришлось снова лечь, и потом, вытянувшись стрункой на громадной кровати, в холоде, без тепла в сердце, она могла продолжать думать. Думать о вырванном с корнем волшебном сердце, сосредоточии чувств и скрытых помыслов, о смехе Эммы, звук которого пробуждал столько сильного света, что хватило бы, как в тот раз, на острове, сдвинуть небесные тела с положенного им места, о ненависти в глазах окружающих, о гневе Эммы и права, которого Реджина давно лишилась, права на ошибку. В некотором роде, раздумывала она, проще стать кошкой и жить обычной кошачьей жизнью. Как во снах из детства, когда она обретала черную шерсть, сильные гибкие лапы, и мчалась в высокой траве, слушая биение земли, бег крови под шкурой, ощущая свою силу. Охотиться, ловя приоткрытым ртом запахи дичи, идеально переносить вес тела в бедра, а после — в стремительном прыжке ловить зазевавшегося зяблика. Просто. Без изящества. Без ответственности. Реджина все бы отдала за шанс забыться, перестать искать её взгляды… стать кошкой и исчезнуть. Став животным, забыв обо всем, она забудет об Эмме, о своем сыне, разлука с которым принесла бы ещё большую боль, об обретенных друзьях и союзниках. Эмма её не искала бы, да и зачем? Главное, Реджина не знала бы и об этом печальном факте.       Но, может, хоть перед исчезновением Реджина что-нибудь сделала? Она представила как бы это выглядело, и привычно защепило в груди, от нежности и грусти. Как было бы превосходно знать, что все будет вот так: она подойдет к Эмме, попросит уединится для разговора, и та, несмотря на недоверие, согласится. Она все расскажет, та будет слушать, не перебивая. А после, рассказы все о себе, о своих чувствах, Реджина развернется, дабы уйти, и тут Эмма остановит её, развернет к себе и, не переставая цепко держать за локоть, поцелует. Поцелуй будет теплым, мягким, каким и должен быть, вроде нагретого шелка, и после разорвется — Реджина попытается вырваться, но её снова прижмут к себе. И обе будут плакать, не в силах сдержать чувства, но даже так Реджина сделает то, что задумала. Или нет. Эту часть фантазии колдунья знала плохо. Она станет кошкой? А может, вспомнив об ответных чувствах своего лебедя, развернется, добежит до неё квартиры и расцелует прямо в дверном проеме на глазах у сына и ошалевшего пирата? Реджина улыбнулась, спокойная, не проронившая ни слезинки. Эта идея ей понравилась. И вообще… сейчас, поплакав, вновь осознав свою сущность, сущность свою в глазах окружающих, ей было нет так больно. Реджина даже улыбалась.