unleashed

Он теряет контроль всего один раз, и этот вечер врезается в память до последней секунды. Она любит спонтанность. Любит долгий горячий секс сразу после пробуждения, любит подойти к нему и внезапно начать ласкать сзади, любит затаскивать его к себе в душ, не выпуская оттуда часами. А еще она любит дразнить его. Пока они в этом райском месте, Ванда носит то, что с натяжкой можно назвать одеждой: все максимально короткое, открытое и обтягивающее. Не ее обычный стиль, но для медового месяца, как выясняется, очень даже подходит. Ванде нравится ловить на себе его жадные взгляды. Он тут же опускает глаза — будто до сих пор стесняется, что так сильно хочет ее. Детская неловкость и откровенное вожделение, хрустальная нежность и мощь разорвавшихся звезд, небесная синь и темное золото — он весь из контрастов, из зыбких и острых граней, и ей не терпится изучить каждую. Боб поддается на ее провокации до смешного легко, и Ванда затевает игру посложнее. Полупрозрачная сорочка, едва прикрывающая бедра, никакого белья и невозмутимость гранитной скалы — словно ничего необычного не происходит. словно все это абсолютно в порядке вещей. Она разыгрывает свою партию как по нотам: мимолетно коснуться, украдкой бросить жаркий, призывный взгляд, прижаться невзначай всем телом и сразу же отступить. Напряжение между ними обжигает: Ванда видит, как тяжело вздымается его грудь, как ширятся зрачки, отчего глаза делаются почти черными, как отчаянно он кусает губы — истязает сладкой пыткой и себя, и его, но идет до конца. — Черт возьми, Ванда, — едва не стонет он, когда она все же увлекает его в бесстыдный, влажный поцелуй — но отстраняется. — Не так быстро, ковбой, — смеется звонко и вновь ускользает, вновь оставляет ни с чем, методично сводя с ума. Результат не заставляет себя долго ждать. Его зрачки полыхают золотом. Мигает свет, воздух накаляется и трещит, словно от статического электричества. Ванда не успевает даже вздохнуть, как ее впечатывают в ближайшую стену. — Думала, это сойдет тебе с рук? — не голос — хриплый, животный рык, царапающий спину мурашками. Его сила распластывает, выбивает дыхание, пронзает кожу иглами жгучих разрядов. Его сила сметает все на своем пути, но Ванда не боится, Ванда хочет его так, как еще никогда не хотела — до дрожи, до сбитого пульса, до сладостной боли, сводящей низ живота. — Ты не знаешь, на что я способен, — его пальцы жестко сминают бедра, и из горла вырывается задушенный стон. — Но я покажу тебе. И он разрывает на ней сорочку одним движением, а затем берет прямо здесь, у стены, жадно, мощно, остро — так, что все тело пылает протуберанцем, а разум дробится в звездную пыль, так, что она забывает где она, забывает даже свое имя. Еще жарче, еще сильнее, не останавливаясь, не замедляясь ни на минуту — пока удовольствие не ослепляет, прокатываясь по венам взрывом тысячи солнц. Все исчезает. Ни времени, ни пространства — лишь пульсирующая темнота, в которой постепенно вновь возникают звуки и ощущения. — Эй, — слышит она тихий голос, — ты как? Слов не находится. Мыслей тоже. Словно она разлетелась на атомы и собралась во что-то совсем иное; вместо тела — расплавленный воск. Ванда тонет в подернутой туманом синеве, гладит мягкие завитки волос — а затем резко притягивает к себе. Он целует в ответ фантомно-нежно, обнимает так, будто она сделана из тончайшего в мире стекла — ее любимый недотепа. Который только что подарил ей самый фантастический секс в ее жизни. Контрасты. Он весь из контрастов. Она улыбается в поцелуй и прерывает его, чтобы шепнуть в зачарованно приоткрытые губы всего два слова: — Хочу еще.