Обмен

Я не мог унять дрожи, входя в Центр переноса. Супруга, нервно стиснувшая мою ладонь, тоже. Это было царство смерти и возрождения. Самая суть его преступала законы, прежде казавшиеся незыблемыми. Об их нарушении не грезили, потому что даже помыслить не могли, что это вообще возможно. Большинство людей никогда тут не бывали; о Центре редко говорили, о нём не задумывались, никто не вспоминал его в застольных беседах. Будто космодром или токамак, Центр существовал где-то там. Он был реален, но если бы кто-то рассказал о визите сюда, для окружающих это прозвучало бы фантастикой. Мимо нас прошли парень и девушка. Они тоже вцепились друг другу в руки. Смертельно бледные, с оклеенными пластырем обритыми головами, шатающиеся и неуклюжие, они сошли бы за тяжелобольных — но глаза их счастливо сияли. — Господи, как это прекрасно! — выдохнул юноша. — Я столько мечтал об этом дне! — Жизнь, — пробормотала девушка, — мы живые. Мы наконец живые. Мы с супругой были слишком взвинчены, чтобы удивляться или обсуждать. Обоим было страшно; оба знали, что всё будет хорошо — лучше, чем было — и оба не верили, потому что боялись верить. У стойки приёмного зала уже ждал врач. — Доктор Дарзин, — представился он и указал взглядом на переноску у меня в руке. — Вы с Айешей, да? Мы закивали. Дарзин повёл нас по широким белым коридорам, где царила почти церковная тишина. Другие люди скользили мимо молчаливыми призраками. Те, что носили белые халаты, глядели в планшеты. Остальные сверлили глазами собственные руки и ноги. — Вам здорово повезло, — заметил врач, — для животных слоты редко попадаются. Сами понимаете, люди в приоритете. — Мы давно в очереди, — ответил я, — с самого начала болезни. Хотя надежды особой не было. — Чудеса случаются! Дарзин улыбнулся краешком губ, но взгляд его сделался грустным. Мне захотелось сменить тему, но о чём говорить, когда приходишь в Центр? Как не говорить с космонавтом о звездолётах, не говорить с волшебником о чудесах? — Забор у вас на территории впечатляет, — нашёлся я. — Наша основная клиентура, — пожал плечами врач, — осуждённые на высшую меру. Удивительная, доложу вам, публика! Большинство из них вполне здоровые люди, живи да радуйся. Но нет, надо отмочить чего-то этакого, чтоб суду даже двадцатки не хватило. Вот и едут к нам в цепях и намордниках. Однако расскажу вам интересную вещь! Вот знаете, всякие гуманисты утверждают, дескать, страх не помогает против преступности, наказаниями никого не отпугнёшь… Чёрта с два! Страх ещё как работает. У нас поголовье — простите, численность — пациентов с тяжёлыми статьями упала вдвое за последний год. Боятся переноса, как огня! Просятся, чтоб отправили к расстрельной команде — лишь бы не переносили. — Неожиданно, — откликнулась моя супруга, — а не случится ли такого, что у вас кончатся люди? Врач усмехнулся. — Мы уже заключили договоры с несколькими странами. Теперь их душегубы летают к нам! Желающих такое провернуть, на самом деле, много: просто на местах часто начинаются бурления — этика, религия и всё такое. Но — зуб даю, через десять лет все страны, что могут себе позволить технологию переноса, построят себе такие же центры. А остальные будут либо платить им, либо завидовать. Мы вошли в палату. Просторная, лаконичная, она выглядела до обидного буднично, будто кабинет дантиста. Не было в ней алхимических колб и реторт, змеевиков с бурлящими жидкостями и банок с гомункулами. Не было и поражающих воображение машин, переливающихся огнями ламп и стреляющих молниями. Просто две кушетки, между ними — короб навроде трансформаторной будки, два пухлых мотка проводов да несколько стульев полукругом. На одном сидела женщина. Невысокая, худенькая, с каштановыми волосами, одетая в блёклые цвета, по котором немедленно опознаёшь иностранца. Конечно, я видел её фото раньше. Более того — смотрел на него много раз, чтоб привыкнуть; и всё равно преображение плоской картинки в реальность впечатляло, точно героиня фильма шагнула сквозь экран телевизора к зрителям. Спокойная, ничем не озабоченная героиня. Словно ждущая терапевта в поликлинике, чтобы получить справку для спортзала. В её глазах не было боли, она не дрожала, а на лице не было тех морщин, что оставляет долгая скорбь. То ли дело мы с женой — два заячьих хвоста посреди волчьей стаи. — Ваша спасительница, — врач перешёл на иностранный, — госпожа Кейт Брекстон. Мы с супругой поздоровались. Женщина кивнула нам; когда я поставил переноску на кушетку и выпустил кошку, Кейт встала рядом с ней на колени. — Как зовут?.. — Айеша. — У неё рак, да? Кошка нервно озиралась. Она не любила белые комнаты и халаты, не любила запахи лекарств. Увы, в последние годы они преследовали её всё чаще и неустаннее. Легче было перечислить дни, которые Айеша проживала без них. — Рак, — вздохнул я, — ей осталось месяца три. Вошёл ещё один гость: полицейский чиновник. Его чёрный мундир с блестящими пуговицами заполнил собою белизну палаты, поглотил весь лишний свет. Лицо — точно высечено из камня; глаза — те же булыжники, только острые. Он всем кивнул, затем разложил на второй кушетке свой чемодан. Вот теперь хай-тека хватало: внутри чемодана светилось множество мониторчиков, сиял белой лентой принтер, приготовились к бою батарея камер и взвод лазерных сканеров. — Госпожа Брекстон, будьте добры — ваши бумаги, — сказал полицейский с нарочито выпуклым акцентом. Иностранка передала ему папку. Полицейский всё тщательно прочитал, проверил апостили, просветил фонариком печати и голограммы. Лицо его оставалось непроницаемым — не лицо, а маска. Потом он надел на Кейт перчатки и шапочку из металлической сетки, направил на неё зев чемодана и спросил строго: — Вы — Кейт Брекстон? Отвечайте «да» или «нет». Не шевелите головой и не жестикулируйте. — Да, — ответила она, глядя точно в камеры. — Вы находитесь под принуждением? — Нет. — Вашим родным, близким и знакомым угрожает опасность? — Нет. — Вы признаёте своё согласие на перенос? — Да, — голос чуть дрогнул — Вы осознаёте его последствия? — Да, — голос охрип. Полицейский изучил показания приборов, настучал какие-то команды на мониторах. Потом промотал пальцами ленту, оторвал, поставил на ней подпись и запечатал в конверт. Без комментариев, без лишних жестов. Сняв с Кейт сетки, он стал паковать чемодан. — А кошку спрашивать будете? — полюбопытствовал я. Мне ответили долгим пристальным взглядом. Стало стыдно. — Вас задолбали уже этой шуткой да? — я виновато отвёл глаза. — Каждый раз, чёрт возьми, — он вышел. Айеша жалобно замяукала: видимо, снова начались боли. Врач вколол ей седатив, бережно уложил на бок и взялся брить ей голову. Крошечное сверло, ждущее рядом в футляре, казалось смертоносно огромным. Я глядел, глотая тихие слёзы. Сколько раз её брили? При нас, без нас… Сколько раз резали, кололи, вставляли трубки? Не сосчитать. Айеша не была болезненной кошкой. Во всяком случае, не самой болезненной в приюте, откуда мы её забрали. Но — время сделало своё дело. Это ведь только кажется, что животные живучи. На самом деле, по сравнению с нами, высшими приматами, они — фарфоровое кружево, паутинки на ветру. И каждый раз, когда мы слали всем богам и святым то молитвы, то проклятия, я думал: вот бы я мог отщипнуть от своей жизни — и отдать ей. Вот бы… Кейт неотрывно смотрела на Айешу, потом тихо сказала: — Красивая. Она и правда была такой: бархатная серая шерсть, золотые глаза, грациозное тело. Даже болезнь не лишила её очарования. Даже капельницы, таблетки и уколы не заставили её блеск померкнуть. Я не нашёл сил ответить: просто кивнул. — Вы её любите? Жена зарылась лицом в платок. Я выдавил: — Больше жизни. Кейт робко протянула руку и тронула мою ладонь. Кожа её была удивительно тёплой — хотя от её бесцветной одежды и кипенных стен палаты я ждал всепроникающего холода. — Я рада, что смогу вам помочь. Скажите, ей ведь не будет больно… Ну, потом? Я помотал головой. Голосовые связки ныли, но молчать было нельзя. — Нет, конечно. Она и так постоянно под обезболивающим. А когда наступят последние дни… Пришлось сжать кулаки, чтобы загнать слёзы назад. Тихонько зашелестела дрель; я сел так, чтобы не видеть Айешу, чтобы только Кейт занимала мир перед глазами. — Мы не пойдём в клинику. Я уже договорился. К нам приедут. Там будут препараты, вызывающие эйфорию. И снотворное. И средства для остановки дыхания… Я не хочу, чтобы она умирала где-то далеко. Я хочу её обнимать. В последний раз. Пальцы Кейт сжались. Она поглядела на меня с полуулыбкой. — Ну, теперь это ведь на самом деле будет не последний. Я вздохнул. По горлу прокатились бритвы. — Да. Но… Я не смогу к этому отнестись по-другому. Пусть это будет и не совсем она. Пусть это будет всего лишь её оболочка… Я люблю эту оболочку. Я буду видеть в ней Айешу, пусть внутри её и не будет. Над головой громом разлился бас доктора: — Готово. Я обернулся. Кошка лежала, медленно шевеля боком — этакое туманное облако. Из её лысой головы торчали провода. Полсотни, а может, полтысячи. — Теперь ваша очередь, — Дарзин обернулся к Кейт. Зажужжала машинка. Полетели на пол пряди. Женщина сидела ровно, глядя куда-то в пол, совершенно спокойная. Дарзин расчистил «площадку» для работы, побрызгал из баллончика и взялся за дрель. Крови не было — сверло теперь выглядело тонким, как волосок. Доктор стал втыкать проводки: каждый из них завершался иглой. Движения его были отточенными, выученными, а оттого казались обманчиво простыми. Будто он всего лишь всаживал булавки в подушечку. Не было таинства, не было риска, не было фантастики. Что-то будничное. Простой поход к терапевту. Когда Дарзин закончил, он встал перед Кейт и проговорил озадаченно: — Я читал ваше личное дело и ваши письма. Ничуть не сомневаюсь в вашей искренности, тем более, господин полицейский всё перепроверил. Но всё же — почему? У вас нет долгов, вы не теряли близких, не подвергались насилию. Зачем вам… всё это? Кейт грустно усмехнулась: — Я просто всегда этого хотела. Всегда знала, что это единственный выход. С самого детства. Я видела, что всё вокруг пустое. Смысла просто ни в чём нет. Ни в делах, ни в людях. Мне никто не интересен, я никому не интересна. Дома я легко могла бы со всем покончить: эвтаназия -- обычная услуга в наших больницах. Но я решила — почему бы напоследок не принести пользу кому-нибудь? Гудела «трансформаторная будка». Два тела едва заметно шевелились: подрагивали веки, дёргались кончики пальцев. Дарзин следил за показаниями на своём планшете. — Уже скоро, — сообщил он. — Подумать только, — заметила моя супруга, — десять лет назад для такого нужно было физически переставлять мозги местами. Буквально тащить из черепа в череп! Сейчас это кажется дикостью. — Без этой дикости нас бы тут с вами не было, — отозвался Дарзин. — Да, требовалась ювелирная работа хирургов, длительная генная терапия для притирки донорского тела… Но это был необходимый шаг. Без него мы бы никогда не поняли структуру сознания в должной степени. А сейчас — с ума сойти! — можем даже проводить межвидовые обмены. — У вас много пациентов вроде Кейт? — поинтересовался я. — Хватает, — он пожал плечами, — люди всякое переживают… И потом не видят пути дальше. В некоторых странах это уже приняло размах эпидемии. Но чаще, к счастью, всё совсем не так плохо. Люди просто меняются друг с другом. Хотят оказаться в другой шкуре. Поглядеть на жизнь, так сказать, под другим углом. Вскоре будка стала затихать. Дарзин показал нам большие пальцы, затем стал выдёргивать провода, мазать исколотые головы антисептиком и залеплять пластырями. Айеша проснулась первой. Она обвела нас долгим взглядом, вошла в переноску и легла, точно маленький Сфинкс. Проснулась и Кейт. Взгляд её был дик и напуган. На груди и коленях натянулись защитные ремни. Дарзин сразу же вколол ей транквилизатор. — Ближайшее время будет жить под успокоительным, — объяснил он, — сами понимаете, освоиться ей будет непросто. Сначала гипнотическая терапия, потом работа с воспитателями. У нас тут самый оригинальный детсад на свете. Навещайте её почаще — ей нужно видеть родные лица. — Конечно! — горячо заверил я. — Буду приходить каждый день. И сидеть с ней столько, сколько позволят. Дарзин одобрительно кивнул и усмехнулся: — Вот уж будет вам теперь развлечение. Вместо кошки — дочка, да ещё и сразу взрослая. Хотя по интеллекту этого сперва не будет заметно. Но где-то через полгода, по моему опыту, станет терпимо, так что сможете забрать её домой. Мы распрощались. Сонную Кейт увели медбратья. Доктор Дарзин остался чистить иглы на проводах. На улице было ещё тепло. Мы немного постояли, глядя на бетонную громаду Центра, на его нимб из чугунных туч, на высокий забор и вышки, что окружали второй его вход. Потом вызвали такси. Айеша вела себя тихо всю дорогу. Я выпустил её из переноски, и она стояла на задних лапках, следя в окно за пролетающим мимо городом. А в моей голове всё вертелись последние слова Кейт — последние перед тем, как она закрыла глаза в родном теле. «Неужели я правда буду кому-то нужна?»