Крайняя мера

Ночью Железное королевство засыпает, как засыпает всё живое на Земле, чтобы набраться энергии перед новым днём, и только бездушные машины продолжают работать. Они сжигают топливо, двигают поршни и крутят шестерёнки, служа во благо науке. Вот только люди не машины. Стенли возвращается после ночного патрулирования. Ночь оплетает своей прохладой, дарит тишину и покой. Также ночью нужно быть настороже, поэтому он не может расслабиться, но сегодня всё как никогда тихо, и только свет одной лампы пронзает эту темноту. Вздох срывается с губ, и Стенли тушит сигарету о ботинок, заходя в лабораторию. Беспорядок. Такое случается, когда один упрямый учёный забывается в своём гении. Забывается настолько, что весь мир для него перестаёт существовать, превращаясь в скоп цифр и уравнений. И всё становится абсолютно неважным на фоне алгебраического хаоса: ни еда, ни вода, ни даже сон. Стенли, сколько себя помнит, умело мог угадывать моменты, когда его учёный теряет связь с реальностью. Несколько дней молчания — и можно уже бежать на помощь. Поэтому он прикидывает в уме и кивает. Ровно четыре дня. Стенли подходит к нему со спины, не скрывая ни звука своих шагов, ни своего дыхания, но человек перед ним совершенно не слышит. Он увлечённо выводит на бумаге уравнения, комкает истерзанные записями листы и безразлично скидывает на пол, продолжая писать. Его мозг в эти мгновения работает с неумолимой скоростью, анализируя сотни результатов, встряхивая пласты памяти и вспоминая прочитанное из книг. Настоящая энциклопедия знаний. Почти идеальный компьютер для вычислений. Вот только даже самому обычному калькулятору нужна какая-то энергия, чтобы продолжать работать, иначе в один миг он зачахнет и сломается. Стенли заглядывает через плечо и хмыкает — как всегда, ничего не понятно, и только по наброскам рисунков он может догадаться, что, кажется, это модель самолёта. Обычный кукурузник, но в его устройстве количество формул столько же, сколько крупинок песка на пляже. Хотя возможно... меньше. Он не уверен, да и незачем солдату задумываться о таких вещах. Потому что солдат, всем сердцем преданный науке, рождён для другого: стоять на страже. Не только у ворот Королевства, но и у дверей этой лаборатории. И особенно — у границ разума своего учёного. Взгляд внимательно осматривает помещение: нетронутая тарелка с едой, опрокинутая кружка, в которой засохли остатки холодного чая. Наконец он задерживается на кожаном ремне от кейса для инструментов. Идеально. Улыбка окрашивает губы, и пальцы ловко подцепляют ремень. Стенли со спокойствием смотрит на своего учёного и в момент, когда тот откидывается на спинку стула, он мягко подхватывает его запястья, уводя их за спину и быстрым движением сцепляя кожаным ремнём. Он даже слышит, как что-то щёлкает в голосе Ксено, будто сбой в программе управления: — Коэффициент... подъёмной силы... Стен... ли? Не сходится... Трение... обшивки... А тот уже плавно отодвигает стул от стола — видит ведь, как взгляд Ксено всё ещё цепляется за недописанные уравнения — и встаёт на колени. Когда программа даёт сбой, то она всё ещё пытается продолжить свою работу. Так и сейчас голос Ксено меняется, становясь жёстким и раздражённым. — Стенли, это что за абсурд? Немедленно отпусти меня. Это нерационально, - он хмурится и смотрит на своего солдата сверху вниз, прожигая взглядом. Обездвиженный, но властный. - Я почти на пороге к вычислению правильной аэродинамики крыльев для твоего самолёта. Поэтому прошу тебя отпустить. Это в наших с тобой интересах. Стенли прикрывает глаза и выдыхает: — Нет. Ты себя не контролируешь, значит, временно контроль переходит ко мне. Теперь твоя первостепенная задача — отдых. Это приказ. Его большие, шершавые пальцы, сжимавшие колено Ксено, не давили, а лишь плотно обхватывали, не причиняя боли. — Отказываюсь, - хмыкает Ксено. - Даже ты не способен остановить работу моего мозга. Я мирился с твоим своеволием слишком долго, но в этом каменном мире каждая минута может быть решающей для создания идеального будущего, - его тонкие губы изгибаются в провокационной усмешке. - Поэтому если ты думаешь, что сможешь как обычно уложить меня спать, привязав к кровати, то все твои попытки будут тщетны. Ведь я всё ещё могу мыслить, а значит, продолжать свои расчёты. И он закрывает глаза, погружаясь в глубокие вычисления. Стенли смотрит на него, а затем вздыхает, касаясь лбом его коленей, чувствуя тонкую дрожь переутомлённых мышц. И так всегда, когда дело касается науки, он становится слишком упрямым. И поэтому когда-то в детстве они дали друг другу глупые обещания. — Валюсь с ног... Ужас. Сколько я не спал? — Четыре дня. — Катастрофа для мозга... Стен, слушай, в следующий раз не бойся меня оттащить от стола, ладно? Можно даже будет привязать меня к кровати, чтобы уснуть, ха-ха-ха. Иначе мой разум атрофируется раньше времени, понял? — Я и правда... могу это сделать? — Конечно! В такие моменты я сам не свой. Ещё и гадостей могу наговорить. Ну так что? Сделаешь? — Сделаю. "И неважно, каким именно способом", - подумал Стенли и щёлкнул бляшкой ремня. Внутри черепа гудело, будто перегруженный вычислительный центр. Формулы проносились перед глазами светящимися строками, коэффициенты вставали в части уравнения, а числа складывались и вычитались в безумном потоке. Немного дискомфортно удерживать в голове всё то, что могло бы быть записано на бумаге, но для Ксено это вполне терпимо. Главное — не прерывать процесс. Он ни за что не отступится от своей цели, когда так близок к ней. Но что-то... что-то поменялось во внешнем мире. Он что-то чувствует. Какие-то касания, неясное тепло внизу живота и... язык? Ксено распахивает глаза и смотрит вниз, а затем несдержанный стон слетает с губ. — Стен..! Стенли стоит перед ним на коленях, его солдат, его преданный рыцарь, и держит в руках его член, обхватывая его губами и облизывая языком. — Что ты... Мгх... Краска заливает всё лицо. Он не был готов к такому повороту событий. Обрывки формул всё ещё сияют в его голове, а разум тем временем покрывается мутной дымкой, тело наливается жаром, и логические цепи, выстраивавшие идеальный каркас его самолёта, одна за другой выходят из строя, подавляемые лавиной сенсорных данных. Происходит катастрофический перегрев системы. — Что ты делаешь?! - наконец восклицает он и запрокидывает голову тогда, когда Стенли молча заглатывает его до основания. Всё исчезает, будто гигантская магнитная буря стёрла все данные с жёсткого диска. Ксено чувствует, как влажно, как горячо и как хорошо во рту Стенли. Тот сжимает горло, выбивая из лёгких новый стон, и вся рациональность, всё его безупречное логическое мышление покидает его, не оставляя и шанса на анализ. Не на что опереться. Никаких теорем, описывающих это явление. Никаких формул, способных его предсказать. У него нет слов, нет мыслей и аргументов. Сейчас он абсолютно беззащитен в руках своего солдата и может лишь погибать в этом совершенном неведении. Слюна течёт по губам, капает на тёмную ткань брюк, и Стенли движется вверх, выпуская член изо рта и целуя головку. Он обхватывает его рукой и принимается плавно двигать, а сам поднимает на Ксено искушающий взгляд. — Помогаю тебе отвлечься, - произносит он. И Ксено прикусывает до крови губу, дёргая связанными за спиной руками. Как коварно! Но оторвать взгляд от такого дьявольского Стенли — просто немыслимо. Тот снова улыбается и прикрывает глаза, вновь касаясь его члена губами. И видеть это — своего солдата, с его членом во рту — просто выше его сил. Беспорядочные, неконтролируемые стоны вперемешку со всхлипами срываются с губ... Он ненавидел эту потерю контроля над собственным голосом почти так же сильно, как тайно наслаждался ею. И Стенли начинает двигать головой, заглатывая с благоговением и обожанием, помогая себе рукой и принося обжигающие ощущения, от которых не скрыться. Формулы, уравнения, коэффициенты вылетают из головы, заменяясь лишь мыслями: О, боги... Как же хорошо... Стен... глубже... И, наверное, в потере рассудка есть своё очарование, ведь тот никак не связан с его языком, иначе... Пальцы на ногах поджимаются, и Ксено чувствует, что он близок, и сил хватает лишь на то, чтобы выдохнуть: — Оста...новись... Но Стенли лишь поднимает на него тёмный взгляд, прикрывая глаза и сжимая горло. Рот распахивается в безмолвном стоне, и спина выгибается невероятной дугой от сокрушительного удовольствия, прокатившегося по каждой клеточке его тела. А Стенли лишь сглатывает и отстраняется, вытирая перепачканные губы и глядя снизу вверх на своего учёного. Покрасневший, измождённый, с влажными глазами и от этого невероятно красивый. Вернувшийся с небес на землю. — Ты... - выдыхает Ксено, пытаясь успокоить дыхание. - Абсолютно неисправим. На что Стенли только мягко улыбается и поднимается, оставляя поцелуй на его лбу. — Я тоже тебя люблю. И Ксено хмыкает. Под ловкими пальцами ремень с рук падает на пол, и Ксено разминает затёкшие запястья, продолжая испепелять взглядом до невозможности довольного Стенли. А тот лишь опирается о край стола и выжидающе смотрит на него. — Хорошо, - говорит он, наконец-то выдыхая, и в его голосе проскальзывает не притворное равнодушие, а настоящая, выстраданная усталость. - Ты меня утомил, поэтому можем пойти спать. Тот улыбается — тихо, без торжества — и протягивает ему руку, помогая встать. — Я рад. Ксено делает несколько неуверенных шагов, и мир вокруг, сузившийся до размеров одного-единственного уравнения, наконец-то расплывчато возвращается в фокус. Пыль на столе, груды смятых бумаг. Он морщится и отводит взгляд, внезапно кое-что припоминая. — Вот только я не помню, чтобы давал тебе разрешение на применение именного этого... метода, - замечает он, уже отходя к двери, не глядя на Стенли. — Я лишь принял решение в зависимости от ситуации. Угроза была идентифицирована как критическая, - слышится мягкий голос Стенли за его спиной — Угроза моей работе? - устало язвит Ксено. — Твоему состоянию, - нежно, но твёрдо поправляет Стенли. На что Ксено лишь хмыкает, но позволяет увести себя. Он позволяет налить себе ванну, позволяет стащить запачканную одежду и позволяет обнять себя уже в кровати спиной к тёплой, невероятно надёжной груди Стенли. Лаборатория, ставшая тёмной клеткой на долгих четыре дня, наконец остаётся позади. И возможно, этот нерациональный, абсурдный, с овершенно ненаучный способ и правда обладает некой полезной эффективностью. В качестве крайней меры.