Бесконечная зима

      Руки обхватывают дрогнувшие плечи. Воздух прерывисто покидает лёгкие, и взгляд алых глаз цепляется за клубящийся пар, растворяющийся в холодном воздухе. Несмотря на тёплые вещи и накидку, мороз, казалось, без труда проникал под кожу, пробирая до самых костей. Стоять на улице так долго при такой низкой температуре было, безусловно, вредно — да и у него нет желания заболеть, — но оставить друга в одиночестве совесть бы не позволила. Только не сейчас…       Пламя факелов и трепетание одежды — единственное, что нарушало застывшее течение времени. Даже гвардейцы, стоявшие позади, не шевелились. Опустив головы, они старались подавить дрожь от пронизывающего ветра. Остайн славился своими холодными, суровыми зимами, и будь сейчас зима, подобная погода не удивила бы никого. Но на дворе стоял июнь. Аномальный холод накрыл королевство в конце весны… как раз в тот момент, когда погиб прежний Палач.       Взгляд скользит по белоснежному пейзажу и останавливается на массивном гранитном саркофаге. Назвать его просто ящиком или коробкой было бы грубой ошибкой — материалом являлись не дерево и не картон. Как минимум. А как максимум — это было бы неуважительно. В конце концов, именно эта каменная обитель станет последним пристанищем бывшего Палача Остайна.       Жаль ли ему? Вопрос сложный. Само слово «Палач» вызывало в сердцах людей — и он не исключение — неподдельный ужас, будто Глава Гвардии был не человеком, а живым воплощением ночных кошмаровв. Но под холодной маской и хищной улыбкой скрывался всего лишь человек — Авенир Моретти. Молодой человек, который входил в состав исследовательской группы пустошей и часто пропадал в разъездах. Теперь всем стало ясно: это было лишь прикрытие, позволяющее скрывать его истинное положение.       И всё же с ним было приятно вести беседу — даже несмотря на запах крови, преследовавший его повсюду. Потому нельзя сказать, что королевство вздохнуло с облегчением после его смерти: место Моретти займёт другой. Кроме того…       Тяжёлая накидка на хрупких плечах не была запахнута, однако, кажется, саму фигуру это никоем образом не тревожило. Тонкий слой снега покрыл мех на капюшоне и заставил смоляные волосы потяжелеть из-за влаги. Фанетт уже больше десяти минут стояла неподвижно, подобно мраморной статуе, и бездумно смотрела на гроб. Подол белого платья тоже промок. Как бы оно ни испачкалось чем-нибудь, что потом невозможно будет отстирать… Впрочем, если что, Хансен сделает для неё новый наряд, не менее красивый.       Похороны требовали соблюдения дресс-кода: все были одеты в чёрное. Исключение составляли лишь красные погоны гвардейцев — и сама Королева. Когда была назначена дата погребения, она пришла к Нильсу с просьбой сшить для неё белое платье. Это… удивило. Конечно, он и раньше говорил, что с радостью сделает ей белый наряд, если она найдёт своего суженого, но не ожидал, что для неё этот цвет окажется траурным.       Или не был, а стал?       Кажется, находясь всё время рядом, Нильс успел заметить, что лежащий в гробу молодой человек также был одет в белое. Вслух такие догадки, разумеется, никто не выскажет, но всё было предельно очевидно. У Фанетт были прекрасные алые глаза, похожие на идеально огранённые рубины. Иногда казалось, что они светились изнутри, отражая эмоции. Но после смерти Авенира в них поселилась тусклая пустота. Точно солнечное затмение: тепло сменилось колючим холодом, заставляя каждого, на кого она смотрела, вздрагивать.       Когда Хансен ощутил на себе этот взгляд… страх сковал и его. Разумеется, он понимал, что Фанетт не причинит ему вреда, не отправит на казнь, не бросит в темницу — да и с чего бы? Но мысль, что это всё же возможно, не покидала его.       Помнится, заметив его ужас, она лишь грустно улыбнулась, едва заметно, с какой-то невыразимой усталостью, и тихо извинилась. В её голосе прозвучало такое одиночество, что у него самого сердце чуть не разбилось…       Сейчас, глядя, как она стоит перед гробом, Нильс вновь ощущает в груди неприятное щемление. Хочется помочь… Может, обнять? Как тогда? Он ведь сам говорил, что людям нужно чаще обниматься, чтобы становилось легче. Но воздух вокруг Королевы был пронизан холодом — не тем, что снаружи, а каким-то иным, отталкивающим, заставляющим не приближаться.       Недавно он ненароком подслушал разговор: дамы обсуждали непогоду. Они говорили, что Остайн — отражение своего правителя, а здешняя погода зависит от его эмоций…       Звучит как сказка: слишком волшебно, чтобы быть правдой. Но, глядя на Королеву сейчас, Нильс невольно начинает в это верить. В её душе, похоже, так же холодно и пустынно… И лишь одна мысль тихим звоном посещает его голову...       Сможет ли когда-нибудь этот холод отступить?       Взмах руки — команда, говорящая о том, что церемония окончена. Колыбель не стали закапывать в землю: она промёрзла. Шаги не достигают Фанетт, когда гвардейцы оставляют её одну. Ах нет, не одну.       — …ты можешь идти, церемония окончена. — Тихо произносит Люфт, не оборачиваясь, но чувствуя чужой взгляд.       — Как я могу оставить Ва… тебя в таком состоянии? — Губы трогает кроткая улыбка, и Хансен подходит ближе.       Она не сопротивляется и не отстраняется, когда его руки поправляют меховой воротник и запахивают накидку. Тёмно-алые глаза — напоминающиеся цвет запёкшейся крови, — впиваются в его лицо, позволяя разглядеть пустоту во взгляде. Нутро содрогается от страха, однако Нильс не отстраняется, лишь мягко улыбается и, убедившись, что рядом никого, обнимает брюнетку.       — …ты ведь его любила, да?       Он чувствует, как женский стан пробивает дрожь, как воздух болезненно втягивается в лёгкие, а чужие руки цепляются за его накидку на спине.       — Больно…       — Я знаю. Всё будет хорошо, тише… Всё будет хорошо.