Останьтесь

XIX. Снаружи ещё держалась тёплая июньская ночь; от земли, не успевшей остыть после дневного зноя, тянуло запахом нагретой травы, сыроватой древесной коры и дыма костров, в которых то и дело тихо потрескивали сучья, однако здесь, за столом, где пламя лампы колебалось от едва заметного движения воздуха, время словно давно уже потеряло свой обыкновенный ход и сделалось чем-то иным — тяжёлым, вязким, наполненным воспоминаниями, которые, однажды поднявшись на поверхность, уже не позволяли говорить о себе легко. Маргарита сидела, чуть завернувшись в одеяло, и всё ещё бессознательно перестукивала пальцами по краю стола, точно сама не замечала этого мелкого, нервного движения, выдававшего усталость куда вернее, нежели выражение лица, которое она до сих пор старалась держать спокойно. Тогда Паркер, до сей минуты почти не вмешивавшийся в её рассказ и слушавший с тем сосредоточенным вниманием, которое редко встречается у людей, привыкших скорее действовать, нежели долго рассуждать, перевёл взгляд сперва на её руку, беспокойно стучавшую по тёмному дереву, а затем поднял глаза на лицо. — Мадам… а что же король? Она не тотчас ответила ему; взгляд её ещё несколько мгновений оставался опущенным, словно вопрос этот затронул мысль, к которой она сама возвращалась уже не раз и всякий раз не находила в ней ясности. — А я не знаю, капитан, — произнесла она наконец тихо, и голос её прозвучал так, будто сама эта неопределённость давно уже сделалась для неё привычной. — Знал ли король вообще об этом. Паркер слегка повернул голову и даже поднял брови, но не от праздного удивления, а скорее от того искреннего человеческого недоумения, какое испытывает человек, всё ещё верящий, что в самых тяжёлых обстоятельствах должен найтись кто-нибудь, способный сказать: довольно. — Вообще? — переспросил он и, помолчав немного, прибавил уже серьёзнее: — Вы ни разу не говорили с ним об этом? Маргарита медленно покачала головой. — Ни разу, капитан. И, подняв глаза, посмотрела на него из-под лобья тем долгим, усталым взглядом, в котором было не столько оправдание, сколько молчаливый вопрос, будто она спрашивала его без слов: вы ведь понимаете, как это бывает? — Мне кажется, с самого начала было ясно, что эта история — не для короля. Или... что хуже - наоборот. Быть может это все происходило с его подачи. Маргарита вновь опустила глаза, и некоторое время казалось, будто она вслушивается не столько в слова, сколько в ту тяжёлую, давно пережитую мысль, которую приходилось теперь вновь поднимать со дна памяти. — Помимо всего есть вещи, которые делаются будто бы ради него, но до него самого никогда не доходят. Паркер едва заметно выдохнул, опустив взгляд сперва на стол, затем на её руку, всё ещё лежавшую возле края, и в этом коротком движении было что-то от человека, которому трудно примириться с услышанным, потому что оно противоречит его собственному представлению о справедливости. — Но ведь он мог это остановить, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал уже глуше, без прежней прямоты, словно мысль эта успела задеть его гораздо сильнее, чем он сам ожидал. — И ваш аббат уже тогда имел достаточно. Он мог успокоиться без этого письма. Маргарита прикрыла глаза; по лицу её скользнула горькая усмешка, и она нервно качнула головой, точно этот вопрос задавался ей не впервые, а ответа на него всё равно не находилось. — Даже теперь, капитан, я не знаю, кто мог бы это остановить. На губах её мелькнула тихая, почти усталая усмешка, лишённая веселья и похожая скорее на признание собственного бессилия перед давно завершившимися обстоятельствами. — Аббат? Король? Мадам де Помпадур, которая к тому времени уже почти отдалилась от всего этого? Она чуть пожала плечами, и жест этот вышел таким лёгким, словно сам вопрос уже давно утратил для неё прежнюю определённость. — Да Бог его знает, капитан, что именно знал его величество. И, помолчав немного, будто не сразу решаясь продолжать, прибавила тише: — Неужели вы полагаете, что я была для него такой уж ценностью? Уголки её губ едва заметно дрогнули; в этой почти насмешливой, почти печальной улыбке было что-то особенно горькое, словно она сама теперь удивлялась собственной прежней вере в значительность своего положения. — Вероятно, я была одной из фигур на шахматной доске. Одной из придворных женщин, которой ловко распорядились, в полной уверенности, что любой скандал сумеют замять. После этих слов она ненадолго умолкла, и тишина, повисшая над столом, показалась ещё плотнее прежней, будто сама ночь, стоявшая за стенами палатки, прислушивалась теперь к её признанию. — Мне лишь позже… вы ещё поймёте, когда именно… пришла в голову мысль, что, быть может, с самого начала этой истории я иначе представляла себе место возле короля. Пальцы её едва заметно дрогнули на краю стола, и она, не сразу продолжая, будто сама всматривалась в прежнюю себя с тем недоверчивым сожалением, которое приходит лишь тогда, когда многое уже потеряно и понято слишком поздно. — И что каждый мой шаг, вероятно, был давно обсуждён между ним и много лет преданной ему мадам де Помпадур. Маргарита чуть отвела взгляд, точно ей сделалось неловко от самой этой мысли — не потому, что она казалась невозможной, а именно потому, что с каждым днем начинала представляться всё более правдоподобной. — А может быть, при дворе так и полагается жить. На губах её появилась странная, почти детская, беспомощная улыбка, в которой не было уже ни прежнего самолюбия, ни обиды, а лишь тихое удивление женщины, однажды слишком поздно заметившей, насколько мало понимала она происходящее вокруг себя. — Когда я туда пришла — что я вообще знала о том, что меня ждёт? Паркер, до сих пор слушавший её с той внутренней сосредоточенностью, которая всё чаще проступала в нём по мере её рассказа, осторожно положил ладонь поверх её руки, словно желая остановить нервное перестукивание пальцев, и, не прибавив ни слова, лишь слегка сжал её ладонь своей — спокойно, крепко, почти по-домашнему, как человек, который уже не спорит с чужой болью, а просто остаётся рядом. Тогда Свифт, всё это время наблюдавший за нею сквозь сизоватый дым трубки, который медленно поднимался к полотну палатки и рассеивался под тёплым ночным воздухом, заговорил своим обычным спокойным голосом, лишённым и суровости, и жалости, но тем более внимательным: — Мадам, вы всё-таки могли это остановить. Маргарита подняла голову. — Вы были единственным человеком, который мог отказаться искать это письмо. Он чуть повернул мундштук трубки между пальцами, как делал всегда, когда хотел подобрать мысль точнее и сказать её без лишней жестокости. — Можно было просто сказать, что его нет. И после короткого молчания, в котором никто за столом не решился вмешаться, прибавил уже тише: — Никто бы никогда не узнал, лежало ли оно на том столе в действительности. Маргарита долго смотрела на него. В этом взгляде, задержавшемся на лице Свифта, было не столько несогласие, сколько то внимательное, почти задумчивое признание чужой правоты, которое приходит к человеку уже после осознания, когда спорить становится поздно. Потом она тихо вздохнула. — Мистер Свифт… Подняв глаза немного внимательнее, словно только теперь желая разглядеть в нём не просто офицера, сидящего за столом напротив, а того человека, который говорит с нею языком, слишком знакомым её прошлому, она спросила: — Вы ведь были дипломатом? Свифт едва заметно кивнул. — Да, мадам. Она слегка покивала в ответ, будто это подтверждение неожиданно многое ставило на свои места, и, переведя взгляд на масляную лампу, возле которой дрожал тёплый, чуть коптящий огонёк, проговорила уже тише: — Я так и подумала. Тонкая тень усмешки вновь коснулась её лица — той самой усмешки, в которой сожаление давно уже научилось жить рядом с иронией. — Вы правы. Медленно проведя пальцем по краю стакана, она задержала на мгновение руку, словно прислушиваясь к собственным словам прежде, чем произнести их вслух. — Теперь я понимаю, что нужно было уметь играть в ответ на то, как играли со мной. Она ненадолго умолкла, потом слегка качнула головой — не резко, а устало, с тем выражением, какое бывает у человека, вынужденного однажды признать собственную наивность. — Но тогда… Голос её сделался тише. — Тогда мне всё ещё казалось, будто, если я буду полезной, честной и благодарной — со мной тоже поступят честно. После этих слов тишина за столом будто сгустилась ещё сильнее; снаружи по-прежнему тянуло тёплой июньской ночью, где-то в стороне негромко трещал костёр, но здесь, под полотном палатки, всё это казалось уже необыкновенно далёким. Паркер некоторое время сидел неподвижно, не сводя с неё взгляда; в выражении его лица проступало то тяжёлое, внутреннее понимание, которое приходит человеку, когда он начинает видеть не отдельную историю, а всю меру чужой беды. Наконец он заговорил, и голос его прозвучал тише прежнего: — И что же? Взгляд его невольно задержался на её лице, словно он уже заранее опасался услышать ответ. — Вы всё-таки отправились туда ещё раз? Маргарита не ответила сразу. Голова её медленно опустилась, и некоторое время она сидела неподвижно, будто сама ещё раз проходила мысленно тот путь, о котором им предстояло услышать; затем, спустя несколько мгновений, едва заметно кивнула, не поднимая глаз и не взглянув ни на кого из сидевших за столом, словно одно это движение уже требовало от неё усилия. Паркер тяжело перевёл дыхание; в лице его появилось то сдержанное, почти мрачное выражение, которое бывает у человека, заранее понимающего, что впереди ему предстоит услышать нечто ещё более тяжёлое, чем всё сказанное прежде. Хендерсон, до сих пор сидевший необыкновенно тихо, потянулся к бутылке и принялся разливать портвейн с той осторожной обстоятельностью, какая иногда неожиданно появляется у людей весёлых в минуты чужого горя: сперва налил себе, потом Свифту, затем Паркеру, а Маргарите — совсем немного, точно боялся перегрузить её даже этой малостью. После этого он достал пузырёк лауданума и, протягивая его с неожиданно мягким выражением лица, в котором теперь уже почти не оставалось обычной лагерной шутливости, проговорил: — Мадам… это, по крайней мере, не аква тафана. И вдруг, впервые за долгое время, на губах Маргариты появилась короткая, почти беззвучная усмешка с утомлённым признанием чужой попытки её поддержать. Хендерсон осторожно отсчитал несколько капель. — Признаюсь, завтра вы будете спать несколько дольше обычного, — заметил он с той добродушной серьёзностью, которая особенно свойственна людям, пытающимся развеять тяжесть разговора хотя бы самым малым образом, — но зато проснётесь в тишине и покое. Тут он слегка приподнял бровь и, искоса взглянув на Паркера, прибавил уже с привычной своей, хотя и заметно смягчённой иронией: — И рядом будет капитан, не так ли? Паркер ответил прежде, чем кто-либо успел даже улыбнуться этой неловкой попытке разрядить тяжесть разговора: — Конечно. Он ненадолго перевёл взгляд на Маргариту. — Иначе и быть не может. XX. Маргарита замолчала. Стакан с портвейном, в который Хендерсон накапал несколько капель лауданума, она держала обеими руками, и было видно, что теперь она уже не столько пьёт, сколько терпеливо ждёт — с той осторожностью, которая появляется у человека, вынужденного беречь силы даже для воспоминаний. Поначалу она всё ещё держалась прямо, как будто старая привычка не позволяла ей расслабиться даже здесь, среди офицерского лагеря; однако мало-помалу дыхание её сделалось глубже и медленнее, плечи слегка опустились, пальцы перестали беспокойно перестукивать по дереву стола, а взгляд начал задерживаться на вещах дольше прежнего — не тревожно и не рассеянно, а с тем особенным замедлением, которое приходит тогда, когда тело начинает уступать мягкой усталости. Это не было похоже на опьянение. Скорее — на то странное состояние, когда мысль остаётся ясной, память не подводит, но собственное тело вдруг начинает казаться тяжёлым, тёплым и немного далёким, словно ему уже не хочется ни тревоги, ни усилия. Хендерсон, осторожно убрав пузырёк лауданума обратно в карман, будто почувствовал, что сейчас расспрашивать её было бы почти жестокостью, и потому, с той неожиданной бытовой заботливостью, которая иногда проявлялась в нём именно в серьёзные минуты, заговорил о совершенно постороннем: — Ну, раз уж мадам решила нас пока не пугать дальше, Свифт, скажите лучше, это правда, что завтра опять приедет этот несчастный обоз из Ганновера? Свифт, сидевший немного в стороне и привычно державший трубку в руке, проворчал с тем выражением сухого недовольства, которое, казалось, никогда уже не сходило с его лица: — Если его опять не утопят в грязи по дороге. — А что там на этот раз? — с живостью осведомился Хендерсон, как человек, умеющий с одинаковой искренностью интересоваться и шпионскими историями, и лагерным провиантом. — Порох, мука, сушёный горох и, кажется, половина всех свечей Нижней Саксонии. Хендерсон усмехнулся. — Свечи — это хорошо. Может быть, хоть раз штаб перестанет сидеть в темноте, как шайка разбойников. — Не перестанет, — сухо заметил Свифт. — Для этого им пришлось бы сначала научиться считать ведомости. Паркер участия в разговоре почти не принимал. Иногда он отвечал едва заметным движением головы, но взгляд его вновь и вновь возвращался к Маргарите, словно всё происходившее вокруг теперь имело значение лишь постольку, поскольку касалось её. Он видел, как постепенно меняется выражение её лица, как уходит прежняя нервная собранность, как пальцы перестают беспокойно двигаться, а взгляд становится мягче, дольше задерживаясь на свечах, на бликах металла, на случайных мелочах, будто свет, прежде едва замечаемый ею, вдруг начал притягивать внимание. Прошло, вероятно, четверть часа. Хендерсон и Свифт уже спорили о чём-то совсем будничном. — …а если Эггер опять потеряет ведомости, — говорил Хендерсон, качая головой, — я лично его придушу. — Вы говорите так уже третью неделю. — Потому что он теряет их третью неделю. И именно тогда Паркер почувствовал лёгкое прикосновение. Не тревожное, не резкое — просто пальцы Маргариты едва коснулись его запястья под столом, будто она хотела удостовериться, что рядом всё ещё есть кто-то живой и надёжный. Он повернул голову. Теперь она смотрела на него иначе: без прежней дрожи, без паники, с тем немного утомлённым, чуть затуманенным от лауданума взглядом, в котором, однако, всё ещё сохранялась внутренняя собранность. — Капитан… — проговорила она очень тихо. И этого оказалось достаточно. Паркер сразу понял её. Подняв голову, он негромко произнёс: — Свифт. Тише. Свифт оборвал фразу на полуслове. Хендерсон тоже повернулся и, переведя взгляд сперва на Паркера, потом на Маргариту, сразу понял, что она готова продолжать. Уже без обычной шутливости он снова взял бутылку, налил ей совсем немного — буквально на два глотка — и осторожно подвинул стакан ближе, не потому, что хотел напоить сильнее, а потому, что теперь все трое сидели рядом с человеком, который, казалось, собирался рассказать что-то ещё более тяжёлое, чем всё услышанное прежде. Маргарита взяла металлический стакан, некоторое время смотрела на то, как на его поверхности дрожит золотистый отблеск фитиля, потом медленно повернула его в пальцах и тихо произнесла: — Свечи. Свифт и Хендерсон быстро переглянулись. На одно короткое мгновение обоим, вероятно, пришло в голову, не слишком ли сильно подействовал лауданум; однако уже в следующую секунду они поняли, что речь идёт совсем не об этом. Маргарита всё так же смотрела на дрожащий свет в металле стакана. — Свечи во всём виноваты. Маргарита ещё некоторое время смотрела на дрожащий в металле отблеск свечи, словно именно в нём теперь находилось что-то такое, от чего невозможно было отвести взгляд. Потом чуть повернула стакан в пальцах, будто проверяя, как свет ложится на потемневший металл, и, не поднимая глаз, проговорила тихо, почти с тем странным спокойствием, которое иногда приходит после слишком долгой усталости: — Я встретилась с ним ещё один раз. Она ненадолго умолкла, словно сама прислушиваясь к тому, как звучат эти слова. — И я переступила через свои моральные границы для того, чтобы не вызывать у него подозрений. Хендерсон перестал вертеть в руках пробку от бутылки. Свифт слегка нахмурился, но ничего не сказал. Маргарита продолжала всё так же, не глядя ни на кого, будто рассказывала это уже не им, а самой себе — той женщине, которая когда-то впервые вошла в освещённые комнаты Версаля. — Я попросила его быть ко мне мягким… и он сдержал своё слово. Мне даже показалось, что он и правда такой. Она коротко хмыкнула, покрутила металлический стакан в руках, отпила ещё немного портвейна и, поставив его на стол, снова произнесла, уже почти с досадой: — Свечи. Слово это прозвучало так, что и Свифт, и Хендерсон опять невольно переглянулись; теперь уже оба начинали понимать, что говорит она вовсе не о свече как таковой, а вовсе чём-то ином. Маргарита глубже вдохнула воздух и, всё так же не поднимая взгляда, а смотря куда-то на край стакана, продолжала: — И после этого я всё-таки добавила ему пару капель. Она чуть провела пальцем по ободу металла. — Он опять заснул. Я опять села за стол. Я уже увидела там то имя, которое там было. На последних словах в голосе её мелькнула усталая, почти горькая насмешка. — Переписала ещё несколько писем. Точно так же выкинула их. И легла рядом с ним. Тут она впервые позволила себе слегка откинуться на спинку стула. — Мне кажется, я даже отдохнула в той кровати. Хендерсон невольно поднял глаза, но ничего не сказал. — Когда он проснулся, он был невероятно счастлив. Он считал, что обладает чем-то самым ценным, как будто ему досталось что-то самое ценное во Франции. Она помедлила. — А ушла я оттуда даже с подарком. И опять посмотрела на фитиль лампы. — Он подарил мне прекрасный комплект украшений для театра. Привезённый, кажется, откуда-то из Индии. Теперь в голосе её впервые появилось что-то почти живое — не радость, нет, а воспоминание о красоте, которую трудно было не заметить. — Тонкая восточная работа… золото, лёгкое, подвижное, как будто живое в свете свечей. Колье, серьги, браслет и две маленькие броши для волос. И сапфиры… такие тёмные, что казались почти чёрно-синими, как летняя ночь. И рубины — густые, тёмные, почти как кровь при свете свечи. Она слегка усмехнулась — уже не людям за столом, а себе прежней. — Когда я принесла этот комплект домой, я смотрела на него полвечера. Потом, чуть помедлив, прибавила с той откровенностью, которая, кажется, уже перестала щадить её собственное самолюбие: — И, вы знаете… он мне даже понравился. Она замолчала. — И мне показалось, что это того стоит. Хендерсон негромко хмыкнул, слегка качнув головой. — Ну, видите, мадам… по крайней мере, ваш труд был оплачен гораздо лучше, чем у множества других женщин такого положения. Это может лишь утешать. Маргарита подняла на него глаза. Ни обиды, ни возмущения в них не было. — Вы правы. Она ненадолго задержала пальцы на стакане. — И меня это действительно утешало. Свет лампы на мгновение потускнел. Маргарита посмотрела на огонёк. — Меня это утешило ещё больше потому, что, как мне тогда казалось, я вышла из этой истории, в конце концов, с тем проклятым письмом, с той фамилией, которую от меня требовал аббат, да ещё и с комплектом таких прекрасных украшений. Это даже больше, чем я ожидала. Голос её теперь звучал тише. — Мне казалось, что я получила покровительство аббата. Доказала, что могу выполнить важное дело. Доказала, что независима от короля в собственной важности. Я вступила в игру… да ещё и получила то, что получают другие. Она слегка повернула голову к Хендерсону. — Или, как вы правильно говорите, Хендерсон, даже и того не получают. Свифт, до сих пор слушавший её, медленно затянулся трубкой и, выпустив дым в сторону, спросил без всякого выражения: — И?.. Маргарита перевела на него взгляд. — И ничего. Хендерсон поднял брови. — Как это ничего? На этом всё не закончилось? Она покачала головой, отпила из стакана и молча протянула его к нему. Хендерсон без слов долил ещё немного. Маргарита снова посмотрела на то, как в металле дрожит отблеск портвейна и свечи, и тихо произнесла: — Свечи… проклятые свечи. После чего прибавила уже совсем спокойно: — Да. Это был не конец. Она поставила стакан на стол. — Я отдала это письмо аббату. Я думала, что история завершена. Пальцы её медленно сомкнулись вокруг края стакана. — Но он посмотрел и сказал: здесь нет ответа. Здесь все еще нет ответа, мадам. Она ненадолго прикрыла глаза. — И он сказал мне, о чём именно. Это было лишь одно письмо. Или половина письма. Вторая половина должна была где-то быть ещё. Свифт едва заметно подался вперёд. — Вы ведь не пошли туда. Маргарита подняла на него взгляд. — Пошла. И тут впервые в голосе её прозвучала усталость человека, который слишком поздно понял очевидное. — И вот сейчас я понимаю, что мне просто не нужно было идти туда. Нужно было сказать, что второй половины просто нет. Солгать о ней. Сказать, что я разлила на неё вино… Господи, да что угодно. Она чуть качнула головой. — Только сделать так, чтобы второй половины не было. XXI. Маргарита некоторое время ещё смотрела на металлический стакан, словно в отблеске свечи пыталась собрать разбегающиеся мысли, потом чуть повела пальцем по его краю и заговорила снова — тише, чем прежде, но уже без той дрожи, которая ещё недавно пряталась в голосе. — Есть вещи, которые почему-то запоминаются сильнее самого страшного. Он посмотрел на меня и сказал одну фразу. Теперь она всё же подняла взгляд. — Я, кажется, запомню её на всю жизнь. И повторила по-английски, с мягким французским произношением, несколько медленнее обыкновенного: — You must be so sweet. Свифт и Хендерсон переглянулись; движение это вышло у обоих почти одновременным и столь кратким, что, быть может, осталось бы вовсе незамеченным, если бы тотчас вслед за тем оба они невольно не обратили глаз на Паркера. Капитан слегка поднял брови, как человек, которому внезапно напомнили о чём-то, чего он менее всего ожидал услышать именно теперь; затем неторопливо взял стакан, отпил из него и поставил обратно на стол с тем размеренным спокойствием, которое иной раз бывает у людей, предпочитающих прежде совладать с собственною мыслью, нежели подать её наружу. После того он некоторое время продолжал смотреть на тёмный отблеск портвейна, мерцавший в металле, с таким вниманием, словно именно содержимое стакана неожиданно приобрело важность, требующую особенного размышления. Маргарита повернула голову в его сторону. Прежде взгляд её остановился на стакане. Потом — на нём. И лишь затем, не поворачивая головы, она перевела глаза на Свифта, после — на Хендерсона. — Вы тоже так считаете? Трудно было бы сказать с уверенностью, к кому именно относился этот вопрос. Голова её всё ещё была обращена к Паркеру. Но взгляд задержался сперва на Свифте, потом на Хендерсоне. Ответа не последовало сразу. И тогда Паркер заговорил сам: — Да. Он ещё ненадолго задержал взгляд на стакане. — Считал. И только после этого поднял глаза на неё. — Когда мы нашли вас — да, мадам. Считал. Маргарита улыбнулась и продолжила: - После этих слов мы сели на софу у него в спальне. Она ненадолго опустила глаза на металлический стакан, чуть повернула его в пальцах, словно собираясь с мыслями, и продолжала уже тише: — И в тот момент, когда он приблизился ко мне и обнял меня… я, признаться, уже расслабилась. На губах её появилась короткая, почти горькая усмешка. — Я поняла, что это объятие не страшно. Мне даже показалось тогда, что за это объятие, вероятно, последует ещё одно украшение на шею. Усмехнулась снова, на этот раз едва заметно. — Впрочем, украшение для шеи я получила. Она провела пальцем по краю стакана и, не поднимая глаз, продолжала: — Когда же я попыталась отстраниться от него после долгого объятия, он меня не выпустил. Ненадолго замолчала. — Я тихо сказала: «Мсье…» И чуть покачала головой. — Но он не выпустил меня и прижал ещё сильнее. Пальцы её на мгновение сжались вокруг стакана. — Тогда я просунула руку между мной и им и попыталась отстраниться. — Но он сам вдруг рывком взял меня за плечи. Она подняла руку к виску, словно воспоминание до сих пор отзывалось где-то в теле, и, не глядя ни на кого, продолжала: — Посмотрел на меня и сказал: «А сейчас я возьму тебя так, как я считаю нужным, за все те разы, в которые я тебя не взял». Маргарита на мгновение прикрыла глаза. — Я открыла глаза и сказала: «Я не понимаю, о чём вы». Она ненадолго умолкла. — И тут он дал мне по лицу такую пощёчину, что это была даже скорее не пощёчина, а удар. Пальцы её невольно коснулись щеки. — Я почувствовала на лице что-то тёплое, сбегающее к губе; посмотрела вниз и увидела, как на моё голубое платье упала капля крови. Она произнесла это уже ровнее, почти с тем страшным спокойствием, которое иной раз приходит к человеку, рассказывающему о слишком давно пережитом ужасе. — И тогда он сказал мне: «Ты французская сука. Ничем не отличаешься от всех остальных. Я знаю, что ты меня обпаивала». Маргарита покачала головой, как будто вновь увидела перед собой ту комнату. — Я замотала головой в ужасе и сказала: «Господи, да о чём вы говорите?» Она на мгновение стиснула пальцами край стола. — Тогда он схватил меня за руку, потащил к столу и ткнул пальцем в стол. Взгляд её ненадолго задержался на тёмной поверхности дерева перед собой, будто она всё ещё пыталась различить на нём что-то невидимое другим. — Я посмотрела и не поняла, что он имеет в виду. Тише: — Он сказал мне: «Видишь это?» Маргарита слегка качнула головой. — Я посмотрела — и не поняла, что именно должна была видеть на столе. — Тогда он снова дёрнул меня за руку, силой проволок через несколько шагов к середине комнаты, к ковру, и, резко рванув за плечо, бросил на пол. Она опустила глаза. — Я упала на колени на ковёр. — Он опустился рядом со мной. Маргарита провела рукой по лбу, убрала назад волосы и на короткое мгновение прикрыла глаза, будто всё ещё собираясь пройти через это воспоминание. — Взял меня за шею, ткнул пальцем куда-то в ковёр и сказал: «Ты видишь это? Это воск. Это свеча». Она чуть повела головой. — Я попыталась повернуть её, но он держал меня слишком крепко. И уже тише прибавила: — Я сказала ему: «Я не понимаю». Маргарита ненадолго умолкла, глядя куда-то мимо лампы, словно всё происходившее вновь вставало перед глазами. — А он ответил: «Ты всё понимаешь. Ты меня поила ещё в первый раз, в этой самой библиотеке. Потом взяла подсвечник и подошла к столу. Ты наследила. Облила воском всю дорогу от софы до стола. Накапала на стол, а когда возвращала подсвечник обратно — опять всё облила». Пальцы её медленно сжались вокруг стакана. — И всё ещё держа меня за шею, он сказал: «Ты думаешь, я не увидел следы от воска, когда ты вернулась?» Она опустила глаза. — Я сказала: «Мсье… я не знаю, что вы себе придумали». Короткая, почти безрадостная усмешка коснулась её губ и тут же исчезла. — Но он сказал: «Я себе ничего не придумал. А вот ты сейчас ответишь мне за всё. Ты будешь стоить того колье, которое я тебе подарил, и дашь мне то, что я от тебя не получил все разы, когда ты меня подпаивала». Маргарита провела рукой по глазам, потом по лбу, медленно отвела назад волосы и некоторое время сидела так, словно собиралась с силами, прежде чем продолжить. — И вот тут начался ужас. Она произнесла это без всякого надрыва, почти ровно, отчего слова прозвучали только тяжелее. — Господа, позвольте мне назвать это своим именем. На мгновение взгляд её остановился где-то поверх пламени свечи. — Он ударил меня сзади чем-то по голове и сказал: «Я пощажу твою прекрасную шею. Под волосами не видно будет синяков». Она подняла руку к волосам. — Удар пришёлся так, что шпилька царапнула кожу и впилась в голову. Маргарита ненадолго замолчала. — Потом он схватил меня за плечи, швырнул к столу, задрал юбки и… — она едва заметно качнула головой, будто отгоняя воспоминание, — и дальше произошло то, что, вероятно, и должно было произойти после всех тех раз, когда я приходила туда, убеждая себя, будто всё ещё могу чем-то управлять. Он взял меня так, как до тех пор не брал ни один из мужчин. Пальцы её сжались вокруг стакана. — Я была готова к мысли, что мне придётся просто вытерпеть это, и после он отпустит меня. Она отвела взгляд. — Но всё оказалось иначе. После этих слов наступило короткое молчание. — Мне казалось, что боль лишит меня способности думать. Голос её сделался тише. — А когда всё закончилось… я просто осталась лежать на том самом столе, на котором прежде переписывала письма. Она закрыла глаза. — И вокруг меня лежали письма. Тише: — Я лежала и пыталась дышать, опираясь грудью о край стола. — Потом, — продолжала Маргарита, и голос её сделался тише, будто каждое следующее слово приходилось извлекать из слишком тяжёлой памяти, — я развернулась, сползла на пол и увидела, что он наливает себе вино в бокал и пьёт. Она ненадолго опустила глаза. — Он сел на софу, посмотрел на меня и сказал: «Ну вот и теперь сиди там. Ты никуда отсюда не денешься. Я возьму тебя так и столько раз, сколько мне это будет нужно». Пальцы её медленно провели по краю металлического стакана. — А потом он пил. Короткая, усталая усмешка, в которой не было уже ничего, кроме горечи, едва тронула её лицо. — Пил ещё. И ещё. Она чуть отвела взгляд, словно вновь увидела перед собой ту комнату, освещённую свечами. — Я же просто опустила голову и сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стола. Ненадолго умолкла. — И чувствовала только одно: как у меня начинает стучать в голове и ныть где-то внизу. — И вот тут, — продолжала Маргарита, — я всё-таки попыталась подняться. Она едва заметно коснулась рукой края стола, будто движение это до сих пор сохранялось в памяти тела. — Опёрлась рукой о край стола и сказала: «Мсье… может быть, вам хватит? Кажется, вы уже получили то, что хотели. Просто позвольте мне уйти». Маргарита ненадолго прикрыла глаза. — Он засмеялся. Голос её сделался тише. — И сказал: «Нет. Ты никуда отсюда не выйдешь, пока я не разрешу». Она медленно провела рукой по лбу и отвела волосы назад. — Тогда я опёрлась о стол уже другой рукой и сказала ему: «Вы не понимаете, что я фаворитка короля. И не понимаете разве, что я беременна от него?» На губах её появилась короткая, усталая усмешка, почти лишённая выражения. — Он налил себе ещё вина, выпил, поднялся с софы, подошёл ко мне, взял меня за плечи и сказал: «Твой король никак тебе не поможет». Она ненадолго замолчала. — А затем рванул платье за плечи вниз. Тише: — Я только услышала, как затрещала ткань. Маргарита ненадолго замолчала. Рука её, всё ещё лежавшая на металлическом стакане, медленно соскользнула ниже, и она, словно не замечая этого движения, провела пальцами по виску, потом по лбу. — Дальше начался ужас. Она произнесла это почти ровно, без всякой перемены голоса, и именно оттого слова прозвучали тяжелее. — Я не знаю, сколько длился этот ужас. Взгляд её остановился где-то в стороне, не на ком из сидевших за столом. — Он швырнул меня на стол; я ударилась животом о край. Она ненадолго прикрыла глаза. — Когда я попыталась подняться и сказала: «Прошу вас… только не так. Я же беременная», — это уже ничего не изменило. Маргарита замолчала, будто подбирая слова не для того, чтобы смягчить сказанное, а чтобы всё же суметь его произнести. — После этого он просто начал избивать меня. Тише: — По лицу. По плечам. Она качнула головой. — А дальше я уже даже не помню, куда именно приходились удары. Пальцы её медленно сжались вокруг стакана. — Он делал всё, что ему вздумалось. Несколько мгновений она сидела неподвижно. — А потом просто оставил меня лежать на полу, подошёл к софе, сел и сказал: «А теперь можешь уходить». На губах её появилась короткая, горькая усмешка. — После чего налил себе ещё вина, устроился на софе и, кажется, задремал. Она опустила глаза. — Я посмотрела на себя. Всё на мне было разорвано. Одежды, в сущности, уже не осталось. Тише прибавила: — И тогда мне впервые показалось, что он уснул по-настоящему. Не так, как прежде. Просто потому, что был пьян и… удовлетворён. Она ненадолго провела пальцем по краю стакана. — Я подошла к столу, взяла бутылку и пила прямо из горлышка, чувствуя только, как в горле приятно жжёт вино и как дрожат руки. Маргарита ненадолго прикрыла глаза, словно воспоминание вновь потребовало от неё усилия, и, проведя рукой по лбу, тихо продолжила: — Потом я осмотрелась. Она слегка покачала головой. — Помню, я опустилась на колени, почти не чувствуя себя, и стала искать рукой карман на юбке. Нашла его не сразу. Потом всё-таки нащупала этот пузырёк. На губах её мелькнула усталая, тяжёлая усмешка. — И тогда мне вдруг пришло в голову, что, быть может, он был всё же не так умен, как мне прежде казалось. Она повела пальцем по краю металлического стакана. — Бокал его стоял рядом с софой. Возле кровати — кувшин с водой. Ненадолго остановилась. — Сначала я подумала налить больше в вино. Потом ограничилась лишь десятком каплей. Тише прибавила: — А всё остальное вылила в кувшин с водой, стоявший у кровати. Она слегка отвела взгляд. — Мне казалось, что так он уж наверняка выпьет всё до конца. Вино или вода - не важно, он выпьет. Некоторое время она молчала, будто вновь видела перед собой ту комнату. — Потом я подошла к своим вещам, взяла одну из нижних юбок и стала сгребать в неё всё, что лежало на столе. Голос её сделался чуть спокойнее, таким, когда воспоминание становится слишком тяжёлым. — Письма. Бумаги. Всё, что попадалось под руку. Она чуть повернула стакан. — Затем открыла ящики секретера и уже просто вытряхивала их содержимое в юбку. На губах её опять появилась та короткая, неверящая усмешка. — Юбка стала похожа на мешок. Настолько объемной и тяжелой, что я едва могла её удерживать. Она показала рукой короткое движение, будто завязывала ткань. — Я стянула её узлом. После короткой паузы продолжила: — Потом подошла к окну и бросила вниз первое, что оказалось у меня в руках. Она подняла глаза. — Какая-то деревянная шкатулка для письменных принадлежностей. Я вытряхнула из неё всё содержимое и выбросила её наружу, давая Пьеру понять, что бросила не то. Маргарита ненадолго замолчала. — Помню ещё, что тогда оглянулась вокруг, подошла к вешалке с его вещами, сняла оттуда его большую белую рубашку и надела на себя. Она машинально провела ладонью по плечу, словно всё ещё ощущала на коже чужую ткань. — Потом подняла этот узел с юбкой, где были письма, бумаги и всё, что я успела вытряхнуть из секретера. И, чуть опустив взгляд, прибавила уже почти с усталой иронией: — Кстати сказать, я ещё и пару ящиков с драгоценностями вытряхнула. После чего тихо закончила: — И тогда вышла из спальни. Она ненадолго умолкла, словно вновь собираясь с силами, и, опустив взгляд в металлический стакан, где дрожал тёплый отсвет свечи, продолжила уже тише: — Я думала, что выйду оттуда совершенно спокойно и совершенно незамеченной. Пальцы её медленно сомкнулись на краю стакана. — Слуги и без того давно понимали, что я туда хожу. Мне казалось, если я появлюсь ночью в подобном виде, это никого особенно не удивит. Она едва заметно качнула головой. — Но далеко уйти я не смогла. Ненадолго прикрыла глаза. — Помню только, что прошла несколько шагов по коридору — и вдруг внизу живота меня так свело болью, что я едва удержалась на ногах. Маргарита медленно провела рукой по животу, будто и теперь помнила то ощущение. — Я схватилась за какой-то шкаф со статуэтками. Меня повело. И в следующее мгновение я уже лежала на полу. На губах мелькнула короткая, неверящая усмешка. — Шкаф, кажется, решил упасть вместе со мной. Она подняла глаза. — Хорошо ещё, что удар пришёлся в плечо, а не сильнее. Статуэтки просто рассыпались рядом. Ненадолго остановилась. — На шум прибежал дворецкий. Она отвела взгляд куда-то в сторону, точно вновь видела этого человека. — Он отодвинул шкаф, ногой раскидал осколки, посмотрел на меня и вдруг сказал совершенно спокойно: «Madame, vous êtes couverte de sang. Je vais vous sortir d’ici». Маргарита подняла руку и показала короткое движение, будто в тот миг судорожно схватила ткань. — Я только успела поднять свой узел, сделанный из юбки, где были письма, документы и драгоценности, и сказала ему: «Во внутреннем дворе меня ждёт человек». — «Je comprends», — ответил он. Она ненадолго замолчала. — И действительно понял. Слабая усталая улыбка мелькнула на её лице. — Он просто взял меня на руки и вынес. Хендерсон чуть переменил позу, однако ничего не сказал. — Пьер, увидев меня, был в таком ужасе, что, кажется, не сразу понял, что происходит. Она слегка опустила голову. — Дворецкий тем временем куда-то исчез и вскоре вернулся уже с лёгким открытым экипажем — вроде тех небольших утренних колясок, в которых по Парижу ездят, когда не хотят поднимать лишнего шума. Кучера он будить не стал. Сам велел запрягать. Она тихо усмехнулась. — Кажется, в ту ночь весь дом вдруг решил сделаться необычайно понятливым. Потом прибавила: — Он помог посадить меня, оставил рядом Пьера, и тогда я сказала только одно: «В дом мадам де Помпадур». Где-то в темноте за столом прозвучали голоса часовых; потом снова стало тихо. — И по предрассветным улицам мы поехали туда. Она на миг закрыла глаза. — Помню только, что к тому времени мне уже было совсем дурно. Меня почти без сознания внесли в дом, отвели в спальню, уложили. Маргарита ненадолго остановилась. — А потом около меня оказался доктор Фрунзе. Она чуть нахмурилась, будто вновь вспоминала запах. — Он что-то дал мне понюхать, и я пришла в себя. Свифт слегка подался вперёд. — Пока он отошёл в сторону, я сползла с кровати, подозвала Пьера, и мы с ним развернули мою юбку. На губах её появилась странная, утомлённая усмешка. — Господа… там было столько бумаг, будто я вынесла половину его кабинета. Она подняла руку, показывая небольшой размер. — Помню ещё чёрный бархатный мешочек. Взгляд её ненадолго задержался на столе. — Черный мешочек я забрала, а все остальное отдала Пьеру и велела исчезнуть вместе со всем этим. Припрятать. Ничего не объясняя. Тише: — Он понял без слов. Маргарита ненадолго замолчала. — Мадам де Помпадур не было. Она оказалась в отъезде. И после короткой паузы: — Мне стало совсем плохо. Она опустила глаза. — Со мной оставались только Фрунзе и служанка, носившая воду и тазики. Некоторое время она не говорила. — Через несколько часов всё закончилось. — Помню, доктор присел в кресло. Долго сидел, сложив руки у лица. Она повернула голову. — Я смотрела на него, потому что смотреть больше было не на кого. Потом, медленно подняв глаза: — Наконец он встал, подошёл ко мне, взял меня за запястье и по-немецки произнёс: «Madame… nun ist es vorbei». Маргарита замолчала. — Вот и конец. Ненадолго отвела взгляд. — После этого он сел за стол и стал писать. Она чуть приподняла подбородок. — Я спросила, что именно он пишет. — «Отчёт его величеству», — ответил он. — «С меня спросят». На губах её появилась короткая, почти сухая усмешка. — Тогда я посмотрела на то, как он свернул несколько листов и небрежно убрал их в врачебную сумку, и сказала ему по-немецки: «Дайте посмотреть». Она слегка подняла брови. — Прямо потребовала. Маргарита тихо усмехнулась. — Он посмотрел на меня как-то странно, вздохнул, вытащил лист и подал. — Я пробежала глазами несколько строк. Тут она подняла взгляд на мужчин. — И сказала ему: «Месье, ваш французский здесь слишком хорош. И чернила слишком сухие. И, выходит, я сама виновата в случившемся?» Хендерсон негромко выругался себе под нос. — В бумаге, господа, было написано, что я была приглашена на вечер, слишком много танцевала, слишком много пила, и мне сделалось дурно. Она перевела взгляд с одного лица на другое. — Вы понимаете меня? После короткой паузы продолжила: — Тогда я положила этот лист рядом с собой, достала из-под подушки бархатный мешочек и протянула ему. Уголки губ дрогнули. — «Давайте лучше вы продиктуете, а я напишу. Поверьте, я ещё в состоянии». Она слегка повернула стакан в пальцах. — Он развязал шнурки, высыпал содержимое на ладонь. И тише: — На руке в золоте блеснули те самые сапфиры и рубины. Маргарита ненадолго задержала взгляд на пламени лампы. — Он посмотрел на них, потом молча убрал обратно, кивнул мне и подал письменные принадлежности. — И мы стали писать вместе. Она подняла глаза. — Я рассказывала, что произошло. Он время от времени останавливался, внимательно смотрел на меня и формулировал всё так, как написал бы врач. После долгой паузы прибавила: — Когда мы закончили, он аккуратно убрал письмо. — А то, первое, взял у меня из-под руки и бросил в огонь камина. Тише: — Потом простился и сказал, что придёт завтра к вечеру.