Маугликс: Девятый

you not the same slowed down version — Tilekid Всё это началось зимой. Женщина была слишком ранимой, меланхоличной и даже слегка инфантильной, из-за чего просто не могла пройти мимо объявления. Там были буквы, предложения, даже фотографии, но складывалось ощущение, что там продавали котят, а не детей. Точнее, отдавали в добрые руки. Она не могла пройти мимо, её сын не мог противоречить ввиду своего положения, воспитания и доброты, потому оба сейчас и стояли здесь, не в силах сделать хотя бы шаг. Точнее, юноша думал, что этот шаг не в силах сделать оба, но когда увидел, как мама начала идти вперёд, вздохнул. И остался стоять. Жёлтая полупромокшая бумажка болталась в его руках, кругом завывал ветер и шёл снег, а спереди горел фонарь, висящий на крыльце какого-то здания. Юношу завораживало всё это. Оно пробиралось под кожу и разгоняло кровь, заставляло ёжиться, но не от холода; кусало за руки, стараясь утянуть к себе и детям. Под снег. Медленно шагая по заснеженной дорожке, он старался смотреть и под ноги, и вперёд, чтобы не врезаться во что-то или не наступить на кого-то. Пока шёл, смотрел по сторонам. Лес и поля. Везде. Сейчас стояла глубокая ночь, луна еле подсвечивала белоснежное полотно, из-за чего взору попадались сначала белые поля, а затем густой лес, что окружал со всех сторон. Тёмный, неизведанный, заснеженный. Спокойный снегопад усиливался, фонарь продолжал светить, а он ― идти. Мама уже где-то скрылась, скорее всего ― в том самом здании, отчего приходилось следовать лишь по тропинке, ведущей только в одно почти гиблое место. До домика оставалось совсем мало, из-за чего юноша опустил взгляд, уже не боясь врезаться. Его щёки горели от холода, под шарф сыпались хлопья, руки дрожали, а листок промокал, повисая и болтаясь в воздухе, как тряпка. Он продолжал шагать, ступая на мамины следы, и на глаза начинали попадаться тёмные пятна — большие и маленькие: они пачкали тропинку, проминали снег около неё, создавали дыры и просто лежали россыпью на белой простыне. Это мало смущало. Всё это ― мало смущало: здесь одно хуже другого, особое внимание уделить каждой детали не получится. Подойдя, он поднимает голову и смотрит на заваливающийся маленький домик, похожий на сарай. Крыльца здесь, как оказалось, нет: к домику приделан кусок шифера ― из-за этого появляется своего рода навес, под которым можно и сидеть, и стоять, и складывать вещи. Они сложили. Много чего сложили. Слева, около стены, стоит трёхногий стул, а на нём ― старые сумки с одеждой, запылённые рюкзаки, перепачканные тряпки, порванные куртки. За стулом, прямо в углу, валяются какие-то деревяшки, четвёртая ножка самого стула, детские порванные и грязные ботинки, какие-то игрушки и всё те же вещи. Подняв взгляд, видит, что большой ручной фонарь висит на верёвке и держится на криво вколоченном гвозде, часто качаясь из-за ветра. Парень не спешит заходить в само помещение. Он никуда не торопится. Он не боится, но и не спешит. Снова оглядываясь, понимает, что здесь нет других домов. Этот сарай ― единственное, что осталось на краю деревушки. Его пальцы давно замёрзли, бумажка с криво написанными от руки буквами улетает, но он не замечает. Улавливает только заснеженно-тёмную пустоту и громко завывающий ветер. Взявшись за железную ручку, всё же решает войти, думая лишь о том, что мама там одна. Ей нельзя быть в подобном место одной ― испугается. В двери нет щеколды или хотя бы висящего замка, благодаря которому можно было бы спасти это пристанище; всё это не замыкается и держится просто на добром слове и на надеждах, что никто не войдёт. И, только войдя, он прикрывает за собой дверь, обомлевая. С самого входа видит крохотную прихожую, дальше, вероятно, зал, а из зала ― две прямоугольных арки, находящиеся по бокам и ведущие в две другие комнаты. Здесь холодно. Очень-очень сильно. Он в куртке, с шарфом до самых губ, в тёплых штанах и ботинках ― но ему холодно. Оставаясь стоять на месте, пытаясь очнуться и двинуться вперёд, видит, как в прихожую выбегает два ребёнка, играющие в догонялки. Они обегают его пару раз, смеются и стараются ухватить друг друга. Кто за кем бежит ― юноша не понимает. Волосы каждого ребёнка растрёпаны, не причёсаны и явно давно не мыты: девочка часто заправляет их, просто проводя ладонью за ухом, а мальчик даже не думает об этом. Они бегают в одних колготках с дырками на коленях и пальцах; на девочке колышется чья-то длинная тонкая кофта, а мальчик бегает в уже маленькой для его размера футболке. Оба чумазые, малоприятно пахнущие, но слишком яркие и весёлые. Вот им ― не холодно. Может, уже не чувствуют, а может, беготнёй пытаются согреться. Юноша, сглотнув большой ком, вставший поперёк горла, не решается даже разуться. Проходит вперёд ― во вторую и главную комнату. Много детей. Порядка шести или даже десяти. Они сидят то на полу, то в креслах или диване: кто-то один, кто-то с кем-то, а кто-то ― друг на друге. Девочка в углу ― как раз слева от юноши ― сидит на полу и рисует полузасохшим фломастерами на стене. За ней стоит кресло, на нём сидит два мальчика ― они лепят из пластилина, играют этими странностями, сталкивая их лбами. Присмотревшись, парень видит, что у одного мальчика нет уха, а у второго ― половина лица сгоревшая. Что девочке, что мальчикам на вид лет десять-двенадцать ― не более. Прямо напротив входа стоит большой диван: обшарпанный, с выскочившими пружинами, слегка накренившийся, ― на нём тоже дети, только более взрослые. Здесь сложно дать кому-то определённый возраст, ведь трудно понять даже пол ребёнка, не то что года. На диване сидят четверо: один листает журнал с порванными страницами, но не читает его ― просто листает; вторая лежит на его плече, держит ноги на третьем и смотрит в потолок, о чём-то болтая; третий сидит и внимательно слушает её, кивая, а четвёртый что-то пишет в книге, скорее всего ― в блокноте. Каждый из них одет в какие-то тряпки, почти у каждого порваны носки, штаны или кофты; волосы снова не мыты, лица снова чумазы. В кресле справа сидит ещё один ребёнок — разговаривает с кем-то. Только рядом никого нет, никто на него не смотрит. Да и его взгляд не направлен на кого-то конкретного. Юноша стоит, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Мамы здесь нет, вероятно, она в какой-то из последних двух комнат. Оттуда тоже слышатся детские голоса. Он видит, как из левой комнаты выбегает ребёнок и, заметив гостя, бежит прямо к нему. Бежит весёлый, полуголый, с клоками волос на голове, без двух пальцев на руке, держа что-то в оставшихся трёх. Встав около гостя, мальчик смотрит вверх и мягко улыбается, словно начиная изучать пришедшее нечто. Красивое, одетое, высокое, чистое нечто. Парень опускает взгляд на вещь в руках ребёнка и понимает, что это его сумка. Та, с которой мама вышла из машины. ― Это ― моё. Наконец-то решает что-то выдавить из себя и смотрит на мальчика. Ребёнок медленно опускает уголки губ, смотрит на сумку, медленно поднимает голову обратно и, смотря прямо в глаза, отдаёт. Не убегает, не играется, не рвёт ― отдаёт. Спокойно, понимающе. Но смотрит так, словно просит и его забрать к себе. Словно понимает, что такого делать нельзя ― трогать чужие вещи, но зачем-то всё равно трогает. Ребёнок убегает, а юноша, продолжая держать сумку в руках, всё ещё стоит, не в силах двинуться. Здесь обшарпаны полы, нет ковров, где-то нет даже самого покрытия ― земля. Стены без обоев, через окна просачивается ветер, стёкла грязные, потолок, покрытый паутиной, освещается лишь одиноко висящей лампочкой, что светит жёлтым цветом. Здесь мебель истерзана, побита, сломана, испачкана. Здесь во всех углах валяются игрушки, вещи и обувь. Здесь нет ничего живого, но здесь слишком живо для настолько гиблого места. Тот мальчик снова подбегает к юноше и, встав рядом, тычет пальцем в левую комнату. Он смотрит сначала на мальчика, затем в тёмную комнату и в конце снова на ребёнка. Мальчик дёргает рукой, тыча пальцем пару раз, и начинает уходить в ту сторону, шлёпая босыми ногами по полу. Войдя в комнату, парень сначала теряется в темноте, но затем глаз улавливает тусклое свечение слева ― это позволяет увидеть восемь обычных кроватей напротив входа и также слева, где свет, детскую кроватку. Становится тошно. Не противно ― просто тошно от осознания чего-то. Подойдя ближе, видит, как мальчик подбегает туда же. Встав на носочки, ребёнок опирается руками о деревянные перила кроватки и заглядывает. И юноша заглядывает. Там тихо и мирно спит младенец. Совсем крошка, завёрнутая в пелёнки и одеяльце. Сопит спокойно, но щёки красноваты ― замёрз. Парень оглядывает всю кроватку и подмечает, что она явно не на одного ребёнка ― кабы не на четверых. В один момент мальчик, улыбаясь, снова отскакивает и смотрит на парня, тот смотрит в ответ. Ребёнок начинает улыбаться и, развернув маленькую ладошку к полу, присаживается, указывая, насколько низкий и маленький этот младенец. Юноша заторможено кивает, соглашаясь. ― А где ваша мама? ― выдавливает хрипящее, промаргиваясь. Ребёнок смотрит в стену, думает, а затем пожимает плечами. И снова улыбается. Он подходит ближе, пытается что-то сказать, но лишь открывает рот. Не может. Подняв голову и широко раскрыв рот, смотрит в глаза парню. У того оседает всё внутри. Языка нет. То ли родился таким, то ли отрезали. Тошно. Сильно и очень сильно. Как только ребёнок выводит незнакомца снова в главную комнату, гость тут же видит, как из второй комнаты выходит более взрослый парень, держащий на руках вторую ляльку. Он что-то рассказывает позади идущей женщине, а та очень внимательно слушает. Этот держатель младенца по виду младше гостя, но, вероятно, он здесь самый старший, раз ходит, говорит и нянчится так открыто, смело и спокойно. Парень стоит столбом и смотрит то на маму, то на главного ребёнка, то на младенца, то на руку его мамы, которую держит чужая рука. Этот ребёнок скрывается за женщиной, но вряд ли специально. Просто так встал. На самом деле, гость даже не слышит, о чём рассказывает парень ― всё происходящее заполнило голову настолько, что думать о чём-то ином и слышать что-то другое крайне сложно. Он чувствует, как за куртку его кто-то дёргает. Опустив голову, видит, как рядом стоит девочка, что рисовала на стене, подзывая рукой, чтобы тот наклонился. Парень присаживается на корточки. От неё веет холодом. От всего её тела, грязных распущенных волос, одежды. Подойдя ближе, она опускается к уху парня и шепчет: ― Только не спрашивай, где третий ребёнок. Гость хмурится, заостряя внимание на грязном полу. Медленно повернув голову, непонимающе смотрит на девочку. Она снова приближается к уху. ― В кроватке один, на его руках вторая, но не спрашивай, где третий. Юноша снова обомлевает. Он и не планировал спрашивать. А теперь стало ещё тошнотворнее. С корточек он не встаёт, а она не отходит. Она ждёт, пока можно будет рассказать. Она хочет. Хочет рассказать кому-то, кто ещё не знает. И он снова смотрит на неё. ― Недавно её загрызли уличные собаки. Все внутренности падают вниз, тошнота накатывает, а глаза слезятся. Ему не страшно, ему не жалко, ему странно до головокружения. Медленно поднявшись на ноги, парень старается держаться и не подавать виду, но чувствует, как всё внутри трясётся и скручивается в тугой узел. Как ползёт по желудку, рукам, ногам и шее. Посмотрев на маму, замечает, что та начинает отходить от старшего, искренне улыбаясь ему. Сын не понимает этой улыбки. Здесь нельзя улыбаться. Здесь нельзя существовать. Опустив голову, видит, что девочка не отходит. Смотрит на старшего брата, но не отходит от гостя. Греется. От него исходит тепло. Парень слышит, как голос мамы звучит уже из прихожей, не видит того, кого она ведёт за собой, но стараться убежать не спешит. Он смотрит на коченеющую игрушку рядом. Присев на корточки напротив ребёнка, юноша снимает свой шарф и осторожно накидывает на её плечи. Шарф обвивал только его шею, но её он окутывает чуть ли не целиком ― может, она позовёт согреться, например, безъязычного. Не став слушать её, снова смотреть на всех сидящих, вдыхать холодный воздух и ощущать детские прикосновения на себе, уходит. Около открытой настежь двери стоит старший брат с малюткой на руках, смотрит на парня и провожает его с улыбкой. Остановившись, гость смотрит на ребёнка, которого вынесли на улицу в стужу, и хмурится. ― Замёрзнет, ― произносит спокойное и тихое. ― Она уже замёрзла. Провожу вас и пойду закапывать. В этот момент парню показалось, что он потерял всё, что у него было. Стало так пусто и тихо в голове. Эмоции больше не бурлили, мысли не кричали, а тело не двигалось. Он даже плакать не мог. Просто стоял и смотрел замыленным взглядом на улыбающегося старшего. Повернувшись к полю и тропинке, снова видит эти пятна, что показались ещё тогда, когда он шёл в это богом забытое место. Но теперь они не чёрные. Красные. Тёмно- или светло-красные. И такие же большие и маленькие. ― Просто обойди их, ― звучит тихое слева. ― Не стоит думать, что это и откуда. Просто обойди. До машины идёт молча, медленно и тихо. Даже снег под ногами не хрустит. Снегопад усиливается, ветер закручивает маленькие вихри на поле, а фонарь светит всё слабее и слабее. И уже не холодно. Идёт без шарфа, но ему кажется, что, сними он и куртку, и ботинки ― холодно всё равно не будет. Может, поэтому детям тоже не холодно? Постоянно пребывают в шоке, постоянно в каких-то странных мыслях, постоянно что-то видят, отчего на ощущения холода даже времени не хватает. Садится на переднее сиденье машины и даже не хочет говорить с мамой. Он знает, почему она пошла туда, знает, почему не ушла, почему так реагировала и почему вообще совершила эту авантюру. Он всё знает, поэтому и спрашивать у неё нечего. Но он не хочет даже просто говорить. Сказать, как холодно на улице и в доме; рассказать о детской кроватке или шарфе; познакомиться с тем, кто сейчас сидит сзади, тихо сопя. Он ничего не хочет. Он уже давно не злился. Давно перестал даже плакать. Перестал искать ответы у других ― находил сам. Перестал нервничать. Перестал обижаться. Всё это взрастило и безразличие, и скрытый гнев, и спокойствие, и доброту. Поэтому и от таких шоковых состояний отходил сам и в спокойствии. Уже выучил за свои семнадцать лет, что, кроме него самого, ему никто не поможет. Даже если захочет попросить, даже если попросит. Ехали все в тишине. Даже музыку или радио не включили. Не хотелось. Выезжали из этой деревни с большим трудом из-за усилившегося снегопада. Когда парень увидел, как чужую машину, стоящую около двора, наполовину занесло, он сразу вспомнил дом. Его тоже заносит снегом. Дом заносит, а старший копает могилу. И сейчас юноша лишь надеется, что тот решит похоронить младенца не в снегу. Нужно именно закопать, иначе весной будет крайне неприятное зрелище. Когда они въехали в город и наконец попали под свечение со всех сторон ― от фонарей и вывесок, юноша решил посмотреть в зеркало заднего вида. Картина всё та же: сарайная и разваливающаяся. Там тихо и мирно сидел парень, с большим интересом рассматривающий всё, что творится за окном. Глаза большие, лицо чумазое, волосы перепутанные, с клоками, грязные, сальные; обветренные, погрызенные губы. Шею едва прикрывала горловина старого свитера, на плечи была накинута грязная фуфайка ― скорее всего, мужская. Быть может, даже отцовская. Дальше он не видел. Но он и не хотел. Дома успеет посмотреть. Жили они в небольшом городке. Рядом были и соседи, и газоны, и играющиеся с животными дети. Было всё, как у людей. Их дом не отличался чем-то плохим или хорошим. Просто двухэтажное здание, зелёный газон летом, белое полотно зимой, ухоженный двор, чистые окна, цельные двери, небольшой заборчик. Всё, как у всех. И трава у соседей никогда не была зеленее. Когда они подъехали, юноша забежал в дом самым первым. Не сказать что бежал от этих двоих ― просто хотел побыть в одиночестве хотя бы пару минут. Нужно было выдохнуть, раздеться и немного расслабиться. Когда разулся и снял одежду, когда сходил на кухню выпить воды и умыться, услышал, как сначала открылась, а затем закрылась входная дверь. Ему не страшно выходить, не страшно смотреть, показывать себя, помогать и знакомиться. Ему просто слегка странно. Внутри продолжает колотить, а руки до сих пор потряхивает. Выдохнув, всё же медленно выходит из кухни и проходит к прихожей. Встав перед лестницей, ведущей на второй этаж, парень складывает руки на груди ― не в недовольстве, а скорее для того, чтобы согреться и скрыться ― и смотрит на это нечто. Пока мама разувается, раздевается, вешает всё на вешалку и о чём-то активно болтает, ребёнок просто стоит около двери и смотрит в пол. Не показывает эмоций, ни на что не реагирует, не шевелится, не говорит ― просто смотрит в пол. Парень видит, что мама, раздевшись и продолжив болтать, просто берёт и уходит на кухню, а ребёнок, до сих пор стоявший там, поднимает взгляд. Не показалось: глаза больше, чем вся планета. И они расширяются. Он раскрывает их так широко, как только может, когда видит перед собой их дом: их мебель, ковры, стены, пол, декор, вещи, яркие лампы ― настольные, настенные и висящие на потолке. Продолжает молчать, но смотрит так, словно ничего более ему и не нужно. Это был смысл его гибельной жизни ― увидеть такой дом. Увидеть то, от чего голова закружится, а глаза заслезятся. Юноша стоит и просто смотрит на гостя. Он слышит, как на кухне продолжает болтать мама. Слышит её передвижения, стук посуды, шарканье тапочек. Он слышит сопение этого ребёнка. Видит больше глаза, не видит маму рядом. И вздыхает. Подойдя к парнишке, стоит на расстоянии вытянутой руки и смотрит. Не решается просто прикоснуться и начать раздевать. Ребёнок медленно переводит на него взгляд и начинает смотреть так же: пронзительно, спокойно, тихо, молчаливо, не моргая. ― Можно? Спрашивает аккуратно и тихо. Ребёнок продолжает смотреть. То ли не понимает, что спросили, то ли думает над ответом, то ли тоже без языка, то ли даже не слышит его. Парень на всякий случай проверяет: уши на месте. А может, просто глухой? И только юноша хочет уточнить, слышат ли его вообще, ребёнок тут же небыстро кивает и делает небольшой шаг вперёд. Стиснув из-за волнения зубы, парень медленно протягивает к нему руки и, осторожно прощупывая, пытается понять, откуда ему начинать разворачивать эту грязную, гнилую и неприятно пахнущую капусту. Взглянув на ребёнка, видит, что тот уже не смотрит на него: снова оглядывает дом, снова скользит по каждой вещи, по каждому сантиметру. Продолжая слышать звуки, исходящие из кухни, парень принимается раздевать их нового члена семьи. Фуфайка держалась на трёх пуговицах, под ней была вязаная жилетка, где и петли вывернулись, и куски грязи были, и дыры красовались, и даже прилипшие мёртвые насекомые. Сбросив это на пол, юноша присаживается на корточки и расстёгивает замки ботинок, поочерёдно вытаскивая каждую ногу. Носки в дырках, грязные; ботинки с лопнувшей подошвой, на одном даже не застёгнут замок ― сломан. Снова встав напротив, подмечает, что ребёнок стал ниже на самую малость ― даже не заметишь, если не приглядываться. На его теле висит тонкая кофта, которую вполне можно назвать свитером. Но при виде этого на слово «свитер» даже язык не поворачивается. Кофта. Порезанная, погрызенная, в пятнах. Из-под горловины торчат ключицы, на грязной тонкой шее видны все вены и острый кадык. Кожа бледная и тонкая настолько, что, кажется, если сейчас он запрокинет голову ― всё порвётся. Штаны выглядят не лучше: полумахровые, в катышках, с порванными карманами и дыркой на колене. Стоя и молча смотря на этого домового, парень не чувствует ничего внутри себя. Если только каплю жалости. Это кажется чем-то привычным. И ещё более привычным ощущается то, как на кухне включается телевизор, как свистит чайник и как начинает шуршать упаковка печенья. Ребёнок стоит и смотрит, не сходя с места; парень стоит и смотрит, желая уйти, но не имея на это сил. Всё же ступив на пару шагов в сторону, заглядывает за левый угол и видит, как мама, поедая печенье, сидит и смотрит какую-то программу, посмеиваясь. Кухня в идеальном состоянии, нет ни капли грязи, нет чего-то лишнего. Там всё хорошо. И у мамы тоже. Вздохнув, входит на кухню, лезет в ящик и берёт мусорный пакет. Придя обратно в прихожую, наклоняется и начинает кидать туда одежду этого ребёнка, стараясь не вдыхать неприятный запах. Оставив вещи около двери, открывает ящик навесной полки, достаёт пачку жёлтых стикеров и маркер. Написав что-то, клеит на пакет. «Выбросить!» ― это видит ребёнок, когда его уводят из прихожей в сторону лестницы. Встав напротив порожек, он поднимает взгляд на юношу, что уже поднялся на несколько ступенек и теперь смотрит на него в ответ. ― Поднимайся, ― звучит спокойное. На дружелюбность не хватает сил. Ребёнок снова опускает взгляд. Ранее он ходил только по одной или трём ступеням. А здесь больше. Здесь долго вверх-вверх-вверх, а потом снова вниз-вниз-вниз. Он долго сверлит ступени взглядом, но всё же решает сделать шаг, а затем ещё и ещё. Парень выше постоянно останавливается и ждёт ― гость идёт медленно, его ноги еле двигаются, а голова то и дело вертится, как у совы, пока сам он смотрит на всё вокруг. Куда бы ни посмотрел ― везде красиво, тепло и чисто. И как только они поднимаются на второй этаж, парень замедляется и начинает идти в сторону ванной комнаты. Заведя ребёнка, оставляет его около самой ванны и принимается объяснять, где что брать: полотенце, мыло, гель, мочалка. Говорит долго, медленно, максимально чётко и понятно, попутно раздумывая о том, что даст из своих вещей перед тем, как уложить спать в теперь уже его комнате. И только тогда, когда перестаёт говорить и уже собирается выйти, чтобы дать возможность принять ванну, останавливается. Ребёнок не двигается. Смотрит на всё вокруг, но не шевелится. ― Ты можешь начинать, ― осторожно подсказывает. Но он не начинает. Не шевелится, не раздевается, даже не смотрит в ответ. Он не глухой, уши на месте, значит, либо плохо слышащий, либо умалишённый. Снова подойдя к ребёнку, парень становится рядом и смотрит на его профиль, понимая, что на него даже не реагируют. Он видит, что парнишка куда-то смотрит, почему решает посмотреть туда же. Зеркало. Ребёнок стоит и смотрит в зеркало. Не факт, что он понимает, что именно себя он там видит, но это было интересно. Он стоит и просто смотрит. Рассматривает того, кто смотрит в ответ, его внешность, одежду, всё, что позади и по бокам. Потом переводит взгляд на стоящего рядом. Видит, что там тот же человек, что был ранее. Отводит взгляд от зеркала, поднимает голову и смотрит на парня, затем снова смотрит в зеркало и так несколько раз. Опустив голову, поднимает руки и смотрит на свои ладони, затем поворачивает их к зеркалу и смотрит, начиная двигать пальцами. Глаза снова прыгают от зеркала до себя настоящего, опять это идёт по кругу. И в конце решает прикоснуться к своему лицу, смотря в отражение. И парень видит, что взгляд ребёнка начинает выражать сотни эмоций, начиная от самых хороших и заканчивая самыми плохими. Вероятно, зеркало он видит впервые. Но юноша не спешит сказать что-либо. Просто чувствует, что груди начинает давить. Снова тошнит. Он не решается сказать насчёт зеркала, но рискует спросить другое: ― Ты будешь купаться? ― ребёнок поднимает голову и молчит. ― Ты умеешь купаться? ― парнишка кивает. ― Тогда залазь. Ребёнок медленно поворачивает голову в сторону ванны и долго смотрит на неё. Осматривает «от» и «до» и, взглянув на незнакомца, начинает медленно вертеть головой в стороны. Парень вздыхает. ― Тебе нужна помощь? Но тот опять уже не смотрит в ответ. Всё его внимание вновь переключилось на осмотр окружности. Парень вздыхает сильнее. Нужна. Выйдя из ванной и подойдя к лестнице, видит и слышит, что везде уже темно и тихо. Мама ушла спать. И понимает, что теперь не сможет позвать её. Подведя руку к лицу, юноша прикрывает глаза, кладёт пальцы на переносицу и начинает потирать кожу, хмурясь. Устал. Сильно устал. Снова вернувшись в ванную комнату, закрывает дверь на замок, закатывает рукава на своём свитере и подходит к ребёнку. Тот опять смотрит в зеркало. И парень становится прямо перед ним, загораживая стеклянный овал, из-за чего ребёнок поднимает голову и молча смотрит на него. ― Мне снова нужно снять твою одежду, ― начинает тихо, стараясь сказать как можно более спокойно. ― Можно? Он молчит и смотрит, а юноша вздыхает. Можно, наверное. Осторожно вытянув края кофты из штанов, парень начинает тянуть ткань вверх и, когда доходит до груди, понимает, что ребёнок не поднимает руки, чтобы помочь. Он, уже не желая говорить что-либо, просто переводит взгляд на гостя и смотрит выжидающе. Они смотрят друг на друга и молчат минуту, две, тянут, как могут, но затем ребёнок всё же понимает, чего от него ждут, и поднимает руки. Как только кофта оказывается откинутой на пол, парень переводит взгляд на чужое тело и цепенеет. Всё в костях, всё побитое, погрызенное; всё в шрамах, синяках и царапинах. Снова тошно. Не противно, но тошно. Решая немного выдохнуть и отвлечься, подходит к ванне и выкручивает вентили, начиная набирать её. Пробует воду, водит рукой по дну, проверяя температуру. С ней всё нормально ― тёплая, но он делает вид, что не понимает и ему нужно попробовать и поводить подольше. Лишь бы не подходить. Вытерев руки и снов встав напротив ребёнка, берёт за края его штанов и медленно тянет вниз, наклоняясь. Присаживается на корточки и вытаскивает каждую ногу из ткани. Снимает носки и встаёт. Ранее видел, что колени разбиты, что бёдра в синяках, из-за чего просто вздохнул. Опустив взгляд на нижнее бельё, видит просто какую-то тряпку, похожую на бельё. Встав около ванны, выключает воду и, опершись о бортики, смотрит через плечо на ребёнка. ― Сможешь снять оставшееся сам? Снова молчание. Парень прикрывает глаза, свешивая голову и вздыхая. Он терпеливо ждёт, надеется и даже молится, но, увы, молчание ― вещь бесконечная. Пока не прервёшь его сам, оно будешь течь постоянно. У него нет конца, но есть начало. Снова подойдя, снова сев на корточки и снова взявшись за края ткани, отворачивает голову, смотрит в пол и опускает руки. Благо ноги тонкие, бельё большое, из-за чего оно слетает само, как только резинка доходит до бёдер. Поднявшись, обходит ребёнка и указывает рукой на ванну. ― Лезь, ― ребёнок тут же слушается. Оказавшись в такой большой для него ванне, бортики которой к тому же были непозволительно высокими, он утыкается взглядом в стену. Парень вздыхает. ― Садись. И гость садится. Неуклюже, почти падая, но вовремя хватаясь за белёсые бортики. Они пачкаются под его руками из-за смеси мокрой поверхности и сухой грязи на ладонях. Присев на угол ванны, парень берёт в руки мочалку. Первые капли, что летят с худой спины, сразу окрашивают кристально-прозрачную воду во что-то грязное. Он водит мочалкой по спине, касается шеи, ведёт по рукам и просит разогнуть колени, чтобы ноги начали отмокать. Перетянув шланг с насадкой к себе, просит ребёнка запрокинуть голову и закрыть глаза, затем начинает мочить волосы, слегка трепля их, касаясь пальцами кожи головы. Когда наносит шампунь, уже приказывает не открывать глаза, иначе может быть больно. Тогда ребёнок слушается и сидит смирно, хотя до этого слегка елозил и уводил голову в стороны. Массируя кожу и промывая волосы, видит грязную пену на руках, замечает более светлые волосы и вздыхает. Пусть он умеет делать подобное ― ухаживать, купать и заботиться, пусть делал не раз и не с одним ребёнком, но он устал. Действие привычное, но даже привычное утомляет. Когда ребёнок сидит полностью вспененный ― и телом, и головой, парень решает слить воду и набрать новую: эта стала до ужаса грязной, в ней даже комки плавали. Вода сливается до конца, повсюду грязь, парень приказывает встать и не шевелиться. Пока ребёнок послушно стоит, юноша промывает ванну, где-то даже оттирает налипшее, а затем снова выкручивает вентили. Но не торопит посадить гостя обратно ― раз не просит и сам не садится, значит, сможет постоять и подождать, пока наберётся. И когда тот снова садится, погружаясь в воду по пояс, парень начинает всё смывать, уделяя особое внимание волосам и стараясь промыть их очень хорошо. Помогает ребёнку выйти из ванны и сразу же обматывает его полотенцем, приказывая стоять смирно ― сам же бежит в свою комнату искать бельё, футболку и шорты. По возвращении понимает, что тот и правда не двигается ― стоит, как солдатик, и смотрит в зеркало. Смотрит на нового, чистого себя. Он снова смотрит, а он снова преграждает ему это зрелище телом. Берёт второе полотенце, начинает водить им по волосам, высушивая. Как только заканчивает и бросает на пол, смотрит на лицо ребёнка. Действительно, чистое, но теперь уже какое-то другое: кожа светлее, глаза больше, лицо худее, скулы острее, губы ярче и пухлее. И что самое главное ― появились веснушки. Обсыпали всё лицо и даже плечи. Наверное, выскочили наружу, когда почувствовали тепло, идущее от пара горячей воды. Вытерев гостя полностью, бросает второе полотенце к первому, помогает одеться, стараясь не бросать взгляд ниже пояса, и подводит ребёнка ко входу, предварительно просовывая его ноги в пушистые тапочки. Снова подойдя к навесной полке и достав пачку стикеров и маркер, пишет на них что-то и клеит на каждую вещь, лежащую в разных кучах. «Выкинь», «Постирай», ― это читает ребёнок, но ничего не спрашивает. Только приведя гостя в комнату, парень сразу укладывает его на кровать, накрывает одеялом и желает доброй ночи. Через какое-то время он и сам оказывается в своей кровати. Путь купания и чистки зубов, к счастью, прошёл быстро. Ночь была тихой и спокойной. Он устал настолько, что отключился сразу, как только голова коснулась подушки. В окно светила луна, её свет брёл по полу и ковру, касался лица, но не будил. Часы тикали тихо и не мешали. Телефон стоял на зарядке и не тревожил уведомлениями. Дверь тихо открывалась и не закрывалась после. Он отдыхал, но его мучали кошмары. Голодные дети, злые собаки, снег, которому кто-то зачем-то перерезал горло. Тело скручивалось, сдавливалось и болело. Он старался отдыхать, старался не думать, бежать от кошмара, бежать по снежной дороге, но у той не было ни конца, ни края. В один момент всё же резко распахивает глаза и пару секунд смотрит в одну точку. Сердце бешено колотится, луна всё так же светит, часы тикают. Взглянув на время в телефоне, вздыхает ― 03:03. Стоит пойти попить воды, оставить открытым окно, по возращении закрыть и, улёгшись, постараться уснуть в проветренной комнате. Когда подходит к двери и тянется к ручке, понимает, что промахивается. Открыв глаза шире, видит, что дверь распахнута, из-за чего хмурится. Закрывал ведь. Плюнув на это, всё же решает выйти из комнаты, открыв перед этим окно. Когда проходит обратно, специально проверяет, чтобы дверь была точно закрыта, затем идёт к окну и прикрывает его, а после подходит к кровати, собираясь лечь. Но нога за что-то цепляется. Опустив голову, видит третий тапок, стоящий рядом с ногами самого юноши, всунутыми в тапки. Хмурится. Спросонья вообще ничего не понимает. Толкнув тапок ногой, наблюдает, как тот отбрасывается в сторону, а затем, вздохнув, ложится на кровать. Лежит спокойно минуту, две, а затем начинает слышать что-то новое. К тиканью привык, к шуму за окном ― тоже, а это что-то другое. Что-то тихо хрипящее. Вслушавшись, понимает, что оно рядом, но где ― непонятно. Прислушавшись, понимает, что совсем близко. Подвинувшись к краю, смотрит на пол ― пусто, только валяющийся третий тапок. Но теперь и звук стал ярче. И, как только он опускается ниже, решает заглянуть под саму кровать. Оттуда на него смотрят два больших глаза, скрюченное тело и худое лицо. Оно лежит, молча смотрит и громко дышит с хриплостью и присвистыванием.