301 дня не будет

Хёнбин сидел на полу своей комнаты, спиной прижатый к стене, глаза устремлены в пустую точку на полу. Музыка играла тихо, но она не могла заглушить шум в голове: мысли скакали, переплетались, ломали и рвали его изнутри. Каждый день он носил эту тяжесть, пряча её за улыбкой и шутками, за дружескими прикосновениями, которых не мог принять иначе. Джэйден. Всего один взгляд, одна улыбка — и мир Хёнбина светлел. Но это было невозможно. Каждый день, когда Джэйден смеялся, говорил что-то важное или просто проходил мимо, сердце Хёнбина сжималось от сладкой боли и горечи невозможного. Он открыл дневник, делая вид, что пишет обычные заметки. Страницы были полны невысказанных слов, каждое признание, которое он никогда не осмеливался сказать. «Я люблю тебя», — писал он мысленно, не смея произнести вслух. 300 дней — 300 маленьких мгновений, которые принадлежали только ему, теперь стали тяжёлой цепью воспоминаний. В памяти всплывали их совместные моменты: как они сидели на крыше дома, смотря на закат, обсуждали музыку и смеялись до боли в животе; как Джэйден помогал ему с текстами песен, терпеливо поправляя каждое слово; как они вместе ели пиццу в парке, и Хёнбин думал, что если бы только мир позволил… Он бы никогда не отпустил этого человека. — «Эй, ты опять задумался?» — раздавался голос Джэйдена. — «Н-ничего, просто думаю», — едва слышно пробормотал Хёнбин, пряча дрожь в голосе. На столе стояла пачка антидепрессантов, аккуратно выстроенная, словно молчаливый свидетель его внутренней войны. Он взял одну, потом другую, и наконец весь ряд. Руки дрожали, голова кружилась, но мысли оставались ясны: «Если я не могу быть рядом с ним… пусть хотя бы уйду, не показывая слабость». Энергетик стоял рядом, холодный и яркий, как последний спутник в этом танце отчаяния. — «Ты сегодня странно себя ведёшь», — снова осторожно сказал Джэйден, садясь рядом. — «Да нет… Просто устал», — прошептал Хёнбин, сердце сжалось от горечи. «Ты не поймёшь». С каждым моментом пустота внутри него росла, заполняя каждую клетку, каждую мысль. Он понимал, что его решение — это не только конец для него, но и философский акт: последняя воля, план, который он тщательно выстраивал, чтобы никто не мог вмешаться, чтобы никто не мог его спасти, даже Джэйден. 300 дней тайной любви теперь стали 300 таблетками — и каждая из них была одновременно признанием и прощанием. Хёнбин поднялся с пола с невероятным усилием, еле держась на ногах. Каждое движение давалось с трудом, дыхание прерывистое, сердце сжималось от боли, но он знал, что должен завершить всё в одиночестве. Он дополз до кровати, укрылся одеялом и приготовился к последнему шагу, который никто не увидит. Он понимал: это его акт свободы и его последний дар Джэйдену — скрыть трагедию до конца, позволить памяти остаться чистой. Он запивал таблетки энергетиком литрами, горло с трудом принимало каждую дозу, рвотные позывы сжимали живот, ноги подкашивались, дыхание становилось редким, прерывистым. Каждое мгновение было борьбой между желанием жить и желанием покончить с невозможной любовью. Дни и ночи, воспоминания, чувства, которые никогда не нашли выхода — всё это сливалось в один момент, когда тело и разум Хёнбина дрожали от боли и усталости, а сердце билось хаотично, словно пытаясь сопротивляться. Последний вдох дался с трудом, дрожащие руки отпустили одеяло, тело расслабилось, и мир Хёнбина погрузился в тьму. Снаружи Джэйден, ещё ничего не понимая, метался, паниковал, пытался дозвониться, проверить, узнать. Но Хёнбин остался один. Последняя тайна, последний вздох, последний акт — и никто не смог уже вмешаться. Слёзы, крики, пустота — и осознание, что всё произошло так, как он задумал. Любовь, которая никогда не могла быть, теперь осталась только в памяти, и вместе с ней ушла последняя надежда.