Скрытые линии

      Это было их первое общее лето.       В квартире стояла жара: окна распахнуты настежь, но воздух почти не двигался. С улицы тянуло запахом асфальта и приглушенным шумом города. В комнате было липко от влажности. Вентилятор у стены гудел лениво и бесполезно гонял воздух и не прибавлял прохлады.       Дома у Хэнка Коннор больше не носил официальный костюм, у него ещё не было своего отдельного «домашнего» гардероба, поэтому он ходил в старых футболках и спортивных штанах Хэнка, которые стали малы самому хозяину, а на Конноре сидели даже чуть свободно, что выглядело по-домашнему мило. Хэнк как-то усмехнулся: «Ну хоть не в галстуке сидишь», и с тех пор это стало нормой.       Сам же Хэнк оставался верен привычкам и зимой, и летом он появлялся в чём-то массивном и закрытом. Джинсы, рабочие штаны, плотные футболки, даже после душа он держался за длинные шорты и полотенце, словно за броню. Он не любил своё тело, не любил показывать его ни Коннору, ни кому-либо ещё. Может, он и не стал худым, но иногда он пытался, особенно под вечные замечания Коннора, который как заноза в заднице был готов каждый раз напоминать, сколько калорий в том или ином бургере или в бутылке колы.       Днём Сумо развалился посреди гостиной, высунув розовый язык и следя за миской боковым взглядом, с тем особым вниманием существа, уверенного, что вода это праздник. К вечеру стало чуть легче, когда Хэнк пошел на кухню долить воды в собачью миску, Сумо рывком вскочил, налетел на воду, та перевернулась, расплескав половину на пол, под стол, под холодильник, в узкие дорожки между досками паркета, так же Хэнк не обошелся, и все шорты остались мокрыми после выходки пушистого друга.       — Да твою же мать, Сумо! — рявкнул Хэнк, но без настоящего гнева, больше по привычке. Он взял тряпку из ящика под раковиной, наклонился и стал вытирать лужу. Длинные шорты промокли и вода поднималась выше. Он поморщился, поднял край, чтобы оценить ущерб.       Коннор стоял в дверном проеме, прижимая к себе пустую миску. Сумо терся о его ноги, фыркал и старался понять, не сильно ли на его поступок разозлился хозяин. Когда Хэнк поправлял мокрые шорты, а момент Коннор увидел то, чего раньше почти не видел — не потому что не замечал, а потому что доступа не было: бёдра Хэнка, колени, голени. На коже те же шрамы, что на руках. Белёсые линии, где-то тонкие, где-то толще; некоторые уходили выше под кромку шорт, другие пересекались, образовывая неровную лестницу из следов. Сразу было понятно: старые, много лет, и такие же, как на предплечьях. Не новые, не случайные.       Он не удивился. Память просто подала совпадение: шрамы того же порядка. Не «боевые» это он уже понял давно, и здесь подтверждения было больше, чем нужно. Он не считал, не измерял; только отметил: они есть. На ногах больше, чем ожидал.       — Эй, — бросил Хэнк через плечо, чувствительно уловив взгляд, и усмехнулся, не зло. — Чего застыл, инвентаризатор?       — Я держу миску, — спокойно сказал Коннор и действительно поднял её чуть выше, чтобы объяснить, почему стоит тут и не уходит. Потом добавил ровно: — На ногах — как на руках.       — Угу, — коротко отозвался Хэнк и повернулся обратно к крану: — Ноги проще прятать.       Он прошёл мимо, тряпка чавкнула о пол, когда он бросил её на лужу. Шлёпанцы оставляли влажные отпечатки. Сумо, обрадованный деятельностью, рванул было к центру кухни, но Коннор прижал его к себе коленом, удержал, и тот недовольно пофыркал, уступив. Хэнк молча вытирал, широкими усталыми движениями, как будто пол виноват, что летом жарко и собаки существуют.       — Ведро? — спросил Коннор.       — Там, — Хэнк кивнул на пластиковую ведро под той же раковиной. Коннор шагнул, взял, поднёс, подождал, пока Хэнк выжмет тряпку. Вода стекала мутная, с мелкими собачьими волосами; запах стал влажно-собачьим и домашним. Часы на стене щёлкнули минутной стрелкой. С улицы кто-то засвистел. Где-то в квартире тонко потрескивала древесина то ли пол, то ли шкаф.       — Ты всё лето в джинсах, — сказал Коннор между делом, когда они прошли в коридор. Не вопрос — констатация.       — Тут климат вообще-то северный, — отозвался Хэнк. — А у меня кондиционер дохлый. Так что считаем, что мне не жарко.       — Тебе жарко, — без эмоций поправил Коннор и наклонился, чтобы протереть узкую полоску воды, набившуюся под плинтус.       Хэнк хмыкнул, опёрся на косяк, перекатился с пятки на носок. При свете из ванной белые линии на ногах стали заметнее.       — Случайно увидел — и ладно, — сказал Хэнк, будто подвёл итог. — Мы же тут не дефиле устраиваем.       — Я не это имел в виду, — тихо возразил Коннор. Он держал тряпку, отжимал её в ведро, — Просто… теперь это тоже у меня в памяти. К общей картине.       — К общей картине, — повторил Хэнк и усмехнулся, но без привычного укола. — Отличное словосочетание, когда речь о моих ногах.       Сумо снова сунулся в кухню, скользнул, расправил лапы, как в мультике, и, не падая, глухо шлёпнул хвостом по шкафчику. Хэнк автоматически отступил, чтобы не наступить. Коннор поймал пса за ошейник, тихо сказал: «Стой». Диод мигнул оранжевым фиксация опасности скольжения и вернулся к синему.       — Они старые, — сказал Хэнк уже из ванны, выжимая тряпку с силой, — Делал там, где меньше видно. Работает, когда ещё ходишь на службу. Штаны, и никто не задаёт лишних вопросов. В раздевалке тоже можно выкрутиться. На руках… хуже, да? Но руки я держал в «норме», в основном. Ноги легче, прячешь и всё.       Он говорил без пафоса, ровно, как пересказывает схему: где удобнее, где безопаснее от чужих глаз. Коннор не перебивал. Он стоял в дверях, держа Сумо за ошейник.       — Это было до, — добавил Хэнк и стряхнул тряпку, вода остатки воды упали в ванную. — Задолго до того, как… — он обрубил фразу. — Короче, старьё.       — Я помню, — сказал Коннор просто. — На руках тоже старые. Новых нет.       Впереди мелькнула короткая улыбка как отблеск от стекла. Не радость, а признание факта, который почему-то легче, чем молчание.       — Ты молодец, мальчишка, — буркнул Хэнк, тон слегка дразнящий, но тёплый. — Всегда знаешь, как сказать так, чтобы я не взвился.       — Я сказал просто факт, — заметил Коннор. — Ты сам не взвился.       Они снова пошли по маршруту «кухня коридор ванная». Шаги, шлепки тряпки, плеск, короткое дребезжание стеклянной банки где-то в шкафу. С улицы донёсся детский смех и почти сразу визг тормозов, и всё опять стало ровно: гул города лёг на фон и не мешал.       — Знаешь, почему на ногах больше? — спросил Хэнк не то у него, не то у стены. — Потому что когда сидишь, проще… — он кивнул куда-то вниз, на колени. — Не надо поднимать руку. Не надо объяснять синяки на запястьях, если вдруг промахнулся. Сидишь на краю кровати, всё рядом. Делается быстро. Потом штаны и пошёл.       Коннор кивнул. Он не комментировал «зачем» это они уже проходили. В его памяти рядом с фактами «где» и «как» уже лежал главный ответ, и он не требовал вопросов. Он поставил миску на место, налил чистой, холодной воды, Сумо тут же сунулся, жадно захлюпал.       — Сейчас жарко, — сказал Коннор между делом, поправляя миску носком, чтобы не скользила. — Ты можешь ходить в других шортах. Здесь можно.       — Здесь, это где? — Хэнк скосил на него глаза.       — Здесь, дома, — ответил Коннор.       Он сказал это так, будто объяснил элементарную вещь, и в этом не было ни педагогики, ни давления. Хэнк вдруг обнаружил, что стоит в коридоре, как есть, в коротких, некрасивых, удобных шортах, и что воздух касается шрамов на ногах так же, как кожи без шрамов. И ничего не произошло.       — Я не обещаю, что привыкну, — сказал он честно. — Но, кажется, тут и правда жарковато.       — Мы можем купить вентилятор помощнее, — отозвался Коннор сразу, как будто ждал, когда можно будет предложить. — И шорты, которые тебе понравятся.       — Эти тоже «нравятся», — хмыкнул Хэнк и дёрнул резинку, проверяя, не предаст ли она его прямо сейчас. — Они как я пережили своё.       Коннор улыбнулся краем губ, уголки глаз чуть смягчились. Диод мигнул синим, спокойно, редким ритмом.       Сумо, напившись, сделал обязательное «фррр», встряхнулся, обдав брызгами ближайших. Хэнк автоматически заслонил лицо предплечьем, Коннор отступил на полшага и тут же вернулся. На кухонной плитке снова были капли, но уже не лужа.       — Я протру, — сказал Коннор.       — Да брось, — махнул Хэнк. — Завтра всё равно снова устроит. Возьми лучше это… — он кивнул на миски с кормом, — и поставь подальше от прохода. Кто-то слишком счастливый сегодня.       Они двинулись не спеша, по квартире, как будто репетировали жизнь, в которой всё это нормальный, безопасный фон. Переставили миски, подняли с пола старую газету, которую Сумо умел распотрошить до состояния «снег в июле», достали из-под шкафа мячик, который, как назло, всегда укатывается именно туда. В этих мелочах разговор не исчез он просто перешёл в домашний.       — Если тебе некомфортно, скажи, — напомнил Коннор спустя пару минут, когда они вернулись в гостиную. — Я могу принести полотенце. Или штаны. Или… — он поискал слово, — плед.       — Плед летом, — фыркнул Хэнк. — Ты мой бюджет люто ненавидишь?       — У нас есть один, — спокойно напомнил Коннор.       — А, тот колючий. Нет уж. — Хэнк отмахнулся. — Оставь. Нормально. — Он сел на край дивана, почесал Сумо за ухом. Пёс тут же прислонился всей тяжестью к его голени, тёплой, близкой; шрамы из «вещей, которые надо прятать» превратились в «вещи, на которых удобно лежать собаке». Это оказалось не обидно.       — Когда ты говоришь «здесь можно», — произнёс он спустя паузу, — я тебе верю. Но иногда мозг… — он постучал себя по виску, — живёт по старым правилам. Типа «надень штаны, не позорься». Он у меня упрямый.       — Я знаю, — ответил Коннор. — Он у тебя во всём упрямый. — Это прозвучало без иронии. — Я подожду, пока правила обновятся.       Хэнк покосился: «Правила обновятся» звучало по-конноровски, сухо и точно, и при этом почему-то очень по-домашнему. Он опустил ладонь на Сумо и, не глядя, потянулся к журнальному столику.       — Слушай, — сказал Хэнк наконец, — если я завтра скажу «пойдём за шортами», ты меня не будешь подначивать всю дорогу?       — Не буду, — пообещал Коннор. — Но предложу разные вариации узоров и паттернов, которые тебе понравятся.