Драгоценность

I

      Божественный Хаким ин Хасир ин Шамс аль-Руни завершил набег на южные острова в тринадцатый день месяца Воды. Шла декада Солнца, и казалось добрым знаком, что корабли вошли в гавань на восходе, в миг, когда величественный солнечный диск показался из-за горизонта; а несли они в своем чреве драгоценные дары, обещавшие украсить и без того великолепный дворец, с высочайшей башни которого, если повернуться к северу, виднелись барханы пустыни Калим, а если повернуться к западу — море.       Сам калиф на кораблях не плыл — как можно, о, Харук! Мучаться от качки; пробираться по джунглям, сумрачным даже в самый ясный из дней; терпеть укусы змей и пауков; слышать, как хрустят кости на челюстях ужасного ящера, который, как клялся верный Акиф, в высоту достигал пятидесяти локтей — всё это владыке не пристало. Но как пальцы принадлежат руке, а рука подвластна разуму, так и слуги калифа были ему подвластны; и волей калифа была пролита кровь гордых чернокожих людей, охранявших сокровищницу и капище Бога Убтао.       К подножию трона великого аль-Руни несли золотые слитки и тяжелые украшения. К подножию трона несли расписные ткани. Были там также изящные женские браслеты и массивные мужские перстни, с алыми как кровь и желтыми будто глаз птицы камнями; были там и шкуры больших пестрых котов; и чаши; и монеты; и ожерелья из золота; и драгоценнейшее из черных деревьев, благословенный эбен, что встречается лишь в джунглях острова Чалт.       И была среди тех даров одна-единственная женщина. Черная как уголь, как самый лучший эбен. Корабельный маг погрузил ее в глубокий сон, и понять, что она жива можно было лишь по мерному дыханию, от которого вздымалась и опадала ее грудь. Круглый ее живот говорил о скором появлении в яслях для слуг еще одного младенца — щенка, которого можно подчинить себе с рождения — и среди придворных прошел благоговейный шепот, ибо то было подношение из подношений и редкость из редкостей.       Однако у калимшанского калифа, божественного Хакима ин Хасира ин Шамса аль-Руни, прекрасная рабыня с огромным животом вызвала лишь отвращение. Детей он не любил; даже собственные сыновья во младенчестве не вызывали у калифа ничего, кроме гадливости и нетерпеливого ожидания, когда они вырастут (и тайного страха, что это случится слишком скоро); а потому, скользнув по женщине взглядом, он сделал рукой пренебрежительный жест — уведите, ушлите, делайте, что угодно. Прочие дары были приняты благосклонно и отправлены в сокровищницу, в опочивальню калифа и в опочивальню старшей жены его, Галии-ханум. Четыре же цельных, без изъяна, ствола черного дерева превратились после в колонны в новом парадном зале.       А спящую рабыню-чалтанку отнесли туда, где располагались громадные двоцовые кухни, и передали с рук на руки госпоже Ватфе (темные с проседью брови у той и впрямь были густые, сходившиеся на переносице). Служанки и слуги рассматривали новоприбывшую подозрительно; кое-кто зашептал молитвы, ибо ходили слухи, что в Великой пустыне вновь появились ифриты, а ведь всем известно, что ифриты — великаны, вызыватели смерчей — умеют превращаться в людей, высоких и черных как сажа, а глаза у них горят ярким огнем; но женщина спала и глаз ее не было видно; и лишь через два дня, на закате, иссохшая старая повитуха, потребовав себе миску пряной баранины, и фиников, и тамаринда, и лучших халаванских орехов, заверила всех, что женщина — не ифритка, и что новорожденный мальчик, даром, что черный, как сажа, тоже простой человек. Но долго еще не стихали споры и шепотки, а после и вовсе не суждено им было стихнуть, потому что прекрасная черная рабыня оказалась ведьмой.       Ведьма! Ибо кто, кроме ведьмы, способен понять чужой язык с полуслова? Кто, как не ведьма, отыщет давно пропавший браслет танцовщицы Алии, доставшийся той от матери? Оправившись после родов, она пополнила армию слуг, корпевших на кухнях, и приготовленные ею сладости раскрывались во рту дюжиной дюжин вкусов, так что даже многоопытная Ватфа в изумленьи всплескивала руками. Кроме того, могла она и целить. Служанки гарема (небо не создало больших сплетниц!) шептались, что ее сила — от чужих Богов, от обрядов на теплой, еще живой крови; но молодая рабыня лишь брала такую-то и такую траву, или плод, или пряность; смешивала и толкла их так-то и так-то; и от отвара иль мази утихала жестокая головная боль, переставали ныть зубы, быстрей заживали раны. Даров за исцеление она не брала. Одежды носила светлые, почитай что белые, со всем возможным тщанием оберегая их чистоту — и какая же она была красивая да статная, будто изваянная рукою мастера, с каким достоинством держалась! Омойяла звали ее; сына звала она Аарин. Мальчик рос черноглазым и чернокожим и лицом совсем не походил на мать.       Говорят мудрейшие: нет в мире птицы, быстрее сокола; нет в мире разума, пытливей детского. Тенью в огромном дворце был сын чалтанской рабыни. Но примечали: вот наблюдает он за старым садовником сквозь расписное окно; а то подслушает речи мужей, собравшихся в богато обставленной курительной комнате, чтобы потешить ум состязанием по стихосложению или усладить слух пением флейты и саза; а то и упросит белокурую ясноглазую Лилит рассказать о далекой земле северных варваров; а то и перескажет кухарке Айшви разговоры стражников, искусно подражая их резким голосам, и получит взамен кунжутную лепешку. Меж собой мать и сын говорили на языке чернокожих, грубом, гулком и диком для уха, привычного к звучанию алжедо. Каждый вечер, когда в темном небе зажигались звезды, а на мир спускалась упоительная прохлада, они садились в занавешеном углу общей спальни, и мать рассказывала сыну сказки.        «Говорят, что давным-давно», — так начинала она, — «жил на на свете один охотник. Сильный он был и смелый, высокий и собою хорош. Трижды три предка по отцу и трижды три предка по матери было в его роду, шею его обвивало священное ожерелье. Ведал он рык ягуара и крик дикой птицы; обходил стороною змей и заросли набук-лаи. Не было случая, чтоб вернулся он с охоты ни с чем — вот как велико было его уменье».       «Но не было у охотника семьи. Ни отца, ни матери, ни сестер, ни братьев. Такое иногда случается, мой Аарин. Решил охотник: «Отца, умершего от болезни, не вернешь; мать, умершую в родах, не воскресишь; сестер и братьев у меня уж не будет. Найду я себе жену. Станем мы с нею жить, народим детей, будем друг другу доброй семьей».       «Легко сказать да сложно сделать. Много было девушек в селении, красивых, весёлых — а ни одна охотнику не приглянулась. Пошел он тогда за советом к старой колдунье. Разожгла колдунья костёр, бросила в огонь косточки пестрых рыб, горсть земли по ветру развеяла, голос джунглей послушала и сказала: «Сердце твое — в черном холме у черной горы; там и ищи».       «Опечалился охотник — далеко черная гора! Но от своего не отступил. Взял в правую руку верный лук, взял в левую руку острое копьё, помолился предкам и ушёл из селения».       «Долго он шел, многое видел. Видел водопады, прекрасные и громадные. Видел старые-старые деревья, высотою до неба. Видел крылатых обезьян с человечьими лицами. Видел диких ящеров бога Убтао. Слышал он рык ягуара и крик дикой птицы; обходил стороною змей и заросли набук-лаи. Прошёл он цветущие зелёные джунгли, прошёл он мертвые черные джунгли; наконец добрался и до черной горы».       «Глядит — и впрямь: насыпан у подножья горы черный холм, а в холме виднеется черная дверь. Отворил охотник дверь — а за ней большая-пребольшая комната, без очага, без окон, и сидит в этой комнате прекрасная девушка и горько плачет. Только взглянул на нее охотник — влюбился без памяти. Задрожали у него руки, потерял он дар речи; а девушка увидала его и еще горше заплакала. «Уходи, безумец! Скоро сюда вернется Улуу Тхалонгх. Украл он меня из дома матери, небесной звезды, спрятал в этой тюрьме, держит служанкой, хочет на мне жениться. Увидит тебя — убьет на месте, кожу сдерет, а мясо мне придется сварить ему на обед».       «Испугался охотник — да и как тут не испугаться! Но от своего не отступил. Взял девушку за руку, речами добрыми успокоил, поцелуями слезы высушил и вывел ее из холма. Только ступили они на свет — задрожала земля, завыл в черных джунглях ветер: то возвращался с охоты сам Улуу Тхалонгх.        «А Улуу Тхалонгх, мой Аарин, был чудовище-оборотень. Никто не знал, каков его истиный облик. Мог он надеть шкуру любого зверя, перья любой птицы, мог прикинуться ящерицей или деревом; даже человеком обратиться мог, если кожу с него снимет! Увидал Улуу Тхалонгх охотника, увидал Улуу Тхалонгх дочь звезды, заревел, так что с мертвых деревьев посыпались ветки — и превратился. Стал он ужасным орлом с длинными кривыми когтями!»       «Кинулся орёл на охотника. Натянул охотник тетиву, выстрелил — и попал в глаз. Закричал орел страшным криком, превратился снова. На сей раз стал он ягуаром: с зубов трупный яд каплет, глаза зеленым светом горят! Кинулся ягуар на охотника. Поднял охотник копье, ударил — и попал в сердце. Закричал ягуар страшным криком, превратился снова, на сей раз в огромного смертоносного паука. Но и паука охотник одолел. Трижды три облика сменил Улуу Тхалонгх — а не смог победить, не смог охотника ранить, не смог подобраться к дочери небесной звезды».       «Тогда напустил Улуу Тхалонгх на охотника непроглядную тьму, а сам вселился в мертвые черные джунгли. Зашипели во тьме ядовитые змеи, зашевелились во тьме древесные корни, обернулись жалами сухие лианы. Тронут — упадешь замертво!»       «Замахнулся охотник копьем — а ударить не может. Слеп он во тьме, слаб. Корни к нему совсем уж близко подобрались, вот-вот схватят; змеи да лианы следом ползут — вот-вот ужалят! Взмолилась тогда девушка матери-звезде, зачерпнула пригоршню тьмы и обратила ее в яркий-преяркий свет, пролила на землю».       «Заревели мертвые черные джунгли. Спрятались в страхе жала, уползли в свои норы змеи, корни древесные замерли. А охотник замахнулся копьем — и ударил туда, где тьма была всего гуще. Взвыл Улуу Тхалонгх, обратился сколопендрой и уполз под черную гору — раны залечивать. Там по сей день и сидит».       «А охотник и дочь звезды вернулись в селение и стали жить вместе, в любви и счастье. Родилось у них семь сыновей и семь дочерей, и все были храбры как отец, и прекрасны, как мать. Там же, где бились они с Улуу Тхалонгхом, люди с той поры находят волшебные камни. Будто живые звёзды, светятся эти камни во тьме…»       Так рассказывала Омойяла, и сын ее слушал, и сказки эти были единственным, что связывало их с родною землей — сказки да черные резные колонны; да небольшой амулет со сверкающим камнем, который евнух Хаким, неизвестно, почему проникшийся к рабыне приязнью почти что братской, выманил для нее у воинов, привезших ее из джунглей острова Чалт.       Этот поступок был равносилен подвигу и потребовал недюжинной хитрости и большого уменья. Ибо воины калифа, равно как и стражи его, и пираты его, и маги его, и мародеры его, и палачи его, и казначеи столь же глухи были к мольбам, как глух был к мольбам их повелитель, и столь же милостивы к просившему, сколь милостива пустыня к одинокому путнику, чье единое богатство составляет дырявый бурдюк для воды.

II

      Божественный Хаким ин Хасир ин Шамс аль-Руни правил без малого тридцать лет и один полный год, когда забрала его жизнь Владычица судеб. Черен был тот день, придавленный брюхом весенней грозы; на башне в знак скорби развесили черные флаги; а глашатаи в черных одеждах возвестили на всех площадях, что ушел величайший среди величайших, а наследует ему старший сын, благородный Зияд. Три дня и три ночи до погребения тело калифа лежало, укрытое шелком, на ложе дорогого кедра и можжевельника, под охраною лучших воинов. Бесконечным потоком шли к нему жены его и наложницы, государственные мужи и иные его подчиненные, и каждый в притворном горе заламывал руки и, стеная и плача, рвал на себе одежды.       Чтобы почтить память отца, божественный Зияд ин Хаким ин Хасир аль-Руни повелел в течение года жечь в жаровнях при Усыпальнице благовонную мирру; и столько пожертвовал он священникам драгоценных камней и яркого золота, что хватило б на пропитание целому Калимпорту. Имя Хакима Великого вписали в летописи золотыми чернилами и возвестили, что умер он, как напророчили Боги, в покое и благости.       Но лгут дворцовые летописи, лукавят придворные лизоблюды — ни благостной, ни предреченной его смерть не была.       Ибо вот как это случилось.       В месяц дождей, когда зацветает пустыня, родилась у калифа младшая дочь, Ясмин. День и ночь трудились на кухнях слуги, чтоб заготовить для праздника мясо и рыбу, сладости и пряности, желтый булгур и острые соусы, крепкий каэт и густой терпкий мёд. Жены и наложницы калифа нарядились в лучшие одежды, государственные мужи расчесали бороды и завили их рядами черных колец; поэты упражнялись в стихосложении; готовились показать свое мастерство музыканты и танцовщицы. Среди последних была красавица Алия, с гибким телом и нежными певучими руками; была там и младшая сестра ее, Азиза. Легконогая будто газель, прекрасная, как луна в свое первое полнолуние — так хороша она была, так искусна, а давно ли улыбалась беззубой улыбкой младенца?.. — а теперь должна была танцевать на пиру в честь новорожденной Ясмин.       И она танцевала — под пение флейты и саза, под рокот больших барабанов и под дробный стук барабанов поменьше, из тех, которые при игре зажимают коленями. К ее запястьям были привязаны колокольчики, и когда она поводила руками, в пьянящую музыку вплетался переливчатый звон. Она танцевала так, что замирали сердца; что загляни на пир сам великий Хусам аль-Балиль бен Нафхат аль-Югайим, повелитель облаков и сын бризов, склонился б он перед ней и унес в небесный дворец и почитал бы как свою жену и владычицу.       Но старый калиф аль-Руни увидел перед собой лишь красивую вещь. Заполучить ее тотчас же он не мог: по правую руку от него сидел визирь, Ибрагим аль-Рахиб, по левую — гневливая Галия-ханум. Дождавшись, когда закончится пиршество и загорятся в ночном небе звезды, он тайком отправил за девушкой стражников — и в бешенстве запустил в них тяжелой дорогою курильницей, когда ему доложили, что Азиза исчезла; и пригрозил, что отрубит им головы, если не разыщут девушку к следующему закату.        А на закате к калифу почтительно подошел не стражник, но один из его «шептунов», тихих внимательных людей без возраста, что много улыбаются и лучше всего на свете умеют выслушать собеседника, и от его рассказа шея калифа пошла красными пятнами.       Ибо ему солгали: стражники нашли девушку в Первом дворе, с сестрой, у лимонного дерева, но меж нею и ними вдруг встала чернокожая рабыня, та, что безмолвной учтивою тенью порой подносила кушанья на пирах; и сказала: попробуйте заберите.        «Попробуйте заберите. Ты, Шахзаман, чья мать любит мою стряпню; ты, Анаар, что не мог зимой согнуть пальцы правой руки; ты, Мехди, чей сын больше не плачет от боли».       И такая сила звучала в её голосе, и столь гордо стояла она — бесправная, но уверенная в своем праве, — что стражники отступили, не осмелившись исполнить приказ.       В тот же вечер почтенной Ватфе передали, что калиф желает отужинать в Расписной комнате. Подобные ужины случались внезапно, сопровождались музыкой, изысканными закусками и сладостями и целыми кувшинами мёда и вина — а еще после этих ужинов недосчитывались приглашенных. За накрытым столом на сей раз оказался опальный мудрец Саади аль-Рашид; средний сын калифа, Мираз, презираемый отцом за кротость нрава; помощник казначея, ссудивший денег не тому человеку; постаревший Акиф, под чьим началом служили солгавшие стражники — а сами эти стражники стояли вместе с другими по обе стороны двери, глядя, как танцует прекрасная Алия (сестру же ее нигде не нашли) и как тройка слуг, среди которых была чернокожая Омойяла в светлых своих одеждах, разносит кушанья и наполняет кубки.       Как и подобает хозяину вечера, калиф следил, чтобы гости наслаждались едой и питьем, и каждого искусно вовлекал в беседу сообразно его занятиям. С сыном, что проявлял интерес к правосудию, он обсудил ужесточение кары за ложь и обман; с Акифом — грядущее плавание на южные острова, советуясь, кого из провинившихся воинов лучше туда отправить; помощника казначея он расспрашивал о состояньи казны, мудреца аль-Рашида — о последнем трактате, посвященном ценности всякой жизни; словом, ни один из гостей не был обойден его милостивым вниманием — и ни один не чувствовал себя в безопасности. И все заметили, что речи калифа так иль иначе касались Чалта, а взгляд его то и дело обращался к чернокожей рабыне.       Суть чернокожих людей, говорил калиф сыну, есть ложь и обман, а единое их достоинство, говорил он Акифу, — тупая выносливость; а потому, говорил он Саади аль-Рашиду, отправляя в рот нежнейший, сладчайший, приготовленный Омойялой лукум, потому относиться к чалтанам следует так же, как к диким животным, и нет греха в том, чтобы умертвить их и забрать себе их добро.       И Мираз испуганно склонял голову; Акиф хоть и хмурился, но соглашался; трепетал от страха помощник казначея; молчалив был Саади аль-Рашид; замерла танцовщица Алия, дрожа от негодования. Омойяла же не выказала ничего, и лицо калифа стало похоже на гневную маску, а старческие пальцы, сжимавшие кубок, заострились будто орлиные когти. Казалось, застыл самый воздух, когда он подозвал рабыню презрительным жестом и протянул ей кубок, чтоб она налила ему мёд.       В гареме, сказал он — громом звучало в тишине каждое слово — недостает евнухов. Скажи, о Акиф, остались ли еще у слуг сыновья?       И рука Омойялы дрогнула. Мёд пролился мимо кубка на богато расшитое одеянье калифа; и не успела ткань пропитаться, не успела последняя капля упасть на мраморный пол, как калиф в праведном гневе схватился за тяжелый, инкрустированный золотом и каменьями посох, и ударил, метя чернокожей рабыне в висок.       Он ударил с такой силой, что она упала на пол бездыханная. Он бил, пока ее прекрасное лицо не превратилось в месиво. Ослепленный ненавистью и унижением, он переломил ей все ребра, и кисти рук ее, и кости ее ног; и бил, не видя, что из теней у расписной ширмы, изображавшей ифрита, появилась еще одна тень, и кинулась к стражникам, и выхватила у Мехди ятаган, и прежде, чем кто-либо успел пошевелиться, с рычанием прыгнула калифу на спину — и одним движением перерезала ему горло.       Кровь владыки красна, как и кровь бедняка; одинаково бессильны они перед смертью. Слуги, и стражники, и придворные застыли в ошеломленьи, глядя на высокого чернокожего мальчика, стоявшего у окровавленных тел. Он же смотрел лишь на мать; но прежде, чем Акиф вскочил на ноги и закричал «Держите убийцу!», Алия метнулась вперед, и схватила мальчика за руку, и побежала, силой за собой ведя его, прочь — сквозь незаметную дверь за ширмой с ифритом, по темному длинному коридору, по саду мимо старых оранжерей, мимо купален, под звуки погони, через колючий кустарник, к узкому лазу, куда не мог протиснуться взрослый и куда они с Омойялой отвели ночью испуганную Азизу, объяснив, как выйти по нему из дворца. Когда охрана добрались до Алии и схватила ее, чернокожего мальчишки-убийцы с ней уже не было, и лишь неясный отблеск странного света удалось разглядеть в темноте, заполнявшей лаз; а говорить им что-то Алия даже под страхом смерти отказывалась — как отказались преследовать мальчика Шахзаман и Мехди, как Анаар не поспешил разбудить придворного мага ради поискового заклятья.       В старину говорили: нет дара драгоценней, чем бескорыстная помощь, но нет и силы грознее, ибо привязывает она к себе крепче самой лютой судьбы.