Стих через таможню

      Воздух в классе литературы был густым от напряжения. Пылинки, подхваченные осенним солнцем, лениво танцевали в луче света, падавшем из окна. Аксель, бледный и явно неподготовленный, стоял у доски, будто ожидая приговора. Его пальцы нервно теребили край пиджака.       — Аксель, я всё жду, когда же ты, наконец, продекламируешь нам заданное стихотворение, — голос Шамана Яруссковича прозвучал устало, но терпеливо. Он сидел за учительским столом, сложив руки перед собой, и его взгляд выражал скорее сожаление, чем гнев.       Аксель сделал глубокий вдох, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. С с третьей парты второго ряда донесся едва слышный, но ядовитый смешок Лучо. Этого было достаточно, чтобы сломать и без того шаткую решимость.       — Математика — говно, а Лучо Корси — полное чмо. Учёба — полная хуйня, вот и весь стих от меня! — выпалил Аксель с вызовом, и на его лице расплылась дерзкая, натянутая улыбка.       Класс взорвался громоподобным хохотом. Кто-то стучал кулаком по парте, кто-то захлебывался, утирая слезы. Даже самые прилежные ученики не смогли сдержать улыбок. Шаман Ярусскович лишь тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.       — Ужасно. Безобразно. Садись, два, — его голос прозвучал как похоронный звон по академической успеваемости Акселя. Тот, стараясь сохранить маску бравады, плюхнулся на свое место, но по его горящим ушам было видно, что ему отнюдь не все равно.       Урок продолжился, но подспудное напряжение никуда не делось. Пока учитель говорил о размерах стиха, в другом конце класса разворачивалась своя драма. Лучо, откинувшись на спинку стула, с сосредоточенным видом выводил на клочке бумаги аккуратные строчки. Его ручка скользила быстро и уверенно — он сочинял стих для Дани.       Закончив, он аккуратно сложил листок и прошептал своему другу Томмазо, сидевшему рядом с ним:       — Томмазо, передай Даниэлю. Только осторожно.       Томмазо кивнул с понимающим видом и, дождавшись момента, когда учитель отвернулся, протянул руку с заветным посланием по направлению к третьему ряду, где сидел Даниэль. Но его планам не суждено было сбыться. Цапкая рука Якоба резко перехватила листок.       — Опа! Незаконная передача контрабанды, — голос Якоба прозвучал фальшиво-официально, но в его глазах плясали озорные чертики. — Вынуждены конфисковать для досмотра!       — Якоб, придурок несчастный, отдай! — прошипел Лучо, повернув голову Якобу и Акселю. Его лицо исказила гримаса ярости. — Это не тебе!       — А что там такого интересного? — поинтересовался Якоб с любопытством наклоняясь.       Якоб и Аксель, ухмыляясь, развернули листок и начали читать вслух, пародируя пафосным шепотом. Стих и вправду был наполнен нежностью и искренним, почти наивным чувством. Строчки говорили о смеющихся глазах и о тепле, которое разливается в груди при одной лишь мысли о любимом.       — Кевин, посмотри, этот романтичный идиот написал такую слащавую чушь, что аж зубы сводит, — с преувеличенным отвращением поморщился Якоб, размахивая листком, будто тот испачкан чем-то неприятным.       Кевин, сидевший на первом ряду, лишь ехидно усмехнулся в ответ.       — Вердикт? — спросил Кевин.       — Ликвидировать, — с ледяным спокойствием констатировал Норргорд.       И листок был разорван на две, а затем на четыре части с театральным треском.       Глаза Лучо вспыхнули от гнева, но он быстро взял себя в руки. Его лицо стало абсолютно бесстрастным.       — Я таких стихов могу сто штук написать, не моргнув и глазом, — произнес он холодно, без единой эмоции.       — Ну так мы будем рвать ровно сто штук, с огромным удовольствием, — парировал Якоб, широко ухмыляясь.       Лучо лишь фыркнул с презрением. Не говоря ни слова, он достал новый листок и с той же уверенностью, почти не глядя, воспроизвел каждый слово, каждую запятую. На этот раз Томмазо, действуя как шпион под прикрытием, сумел незаметно перебросить сверток прямо на парту Даниэля.       Даня, удивленно подняв брови, развернул смятый листочек. Он начал читать, и по мере прочтения его строгое выражение лица стало смягчаться. Уголки его губ дрогнули, а затем тронулись едва заметной, но самой что ни на есть настоящей улыбкой. Он поднял глаза и встретился взглядом с Лучо. В его взгляде читалась благодарность и смущенная нежность. Лучо в ответ улыбнулся ему своей самой открытой, солнечной улыбкой, от которой загорались его обычно насмешливые глаза. В этот момент злобные усмешки Якоба и Кевина перестали иметь какое-либо значение.       После звонка, когда коридоры наполнились гомоном, Лучо, Томмазо и Френсис столпились у окна.       — Ну как? Как думаешь, Даниэлю понравилось? — спросил Лучо, и в его голосе впервые за весь день прозвучала неуверенность. Он с надеждой смотрел на друзей.       — Если он улыбнулся, значит ему определенно понравилось, — ободряюще хлопнул его по плечу невозмутимый Томмазо. — Стих был прекрасным.       — Если бы не эти три идиота, все было бы идеально, — проворчал Лучо, но уже без прежней злости. Мысль об улыбке Даниэля согревала его изнутри.       — Эй, я слышал, в столовой сегодня эклеры. Говорят, просто божественные, — перебил его Френсис, с энтузиазмом потирая руки. — Давайте сходим?       — Отличная идея! — поддержал Лучо, и его лицо окончательно прояснилось.       И трое друзей, смеясь и толкая друг друга, направились в сторону столовой, пахнущей ванилью и свежей выпечкой, оставив за спиной все дневные неурядицы.