Тень герцога

Окдедл шёл по улицам, радуясь редкой возможности побыть одному. Ветер с реки пах дымом и рыбой, и на миг Дикону показалось, что он снова мальчишка в Ракане. Ричард редко ощущал такую лёгкость — возможность выйти в город без тени Алвы за спиной. Оллария шумела, напоминая ему о нормальной жизни, которая была раньше. Он шёл медленно, неторопливо, стараясь задержаться здесь подольше, подышать свободным воздухом, как будто этим можно было вернуть себе прежнюю жизнь. — Ричард Окделл, — голос прозвучал тихо, но в нём было что-то знакомое, заставившее его обернуться. В полутьме узкой улицы стоял человек, которого Дикон не сразу признал — слишком долго его не видел. Штанцлер. Такое привычное вытянутое лицо, холодные глаза и ровная осанка. — Давненько не виделись, — тот чуть склонил голову, будто встреча была случайной. — Я и не думал увидеть Вас здесь одного. Ричард сжал губы, стараясь ответить учтиво, но внутри что-то дрогнуло. Это было старое чувство — смесь уважения и страха. Они обменялись несколькими словами, словно всё было по-прежнему: наставник и юноша, случайная встреча, беседа о пустяках. Но постепенно мужчина завел их по незнакомой дороге, в глухой проход, где не было слышно городского гомона. Кансельер распахнул дверь низкой таверны и предложил войти. Помещение встретило их запахом сырости и тёмными стенами. Окно было занавешено, свет падал тускло. Здесь никого не было, кроме них. Комната, куда его завели, оказалась тесной, полутёмной. Дверь захлопнулась, и воздух сразу стал гуще. Ричард не успел спросить, зачем они здесь, когда всё изменилось. Граф шагнул ближе, и его голос перестал быть ровным. Следующее, что почувствовал оруженосец — резкую боль в области живота. Август ударил его, сгибая ближе к себе, и яростно прошептал на ухо Окделлу: — Ты прислуживаешь убийце своего отца. Дик попытался выпрямиться, но новый удар пришёлся в грудь. Воздух мгновенно вышибло из лёгких, он согнулся, хватая ртом спасательный воздух. — Где твоя честь, Дикон? — Штанцлер снова ударил, но в этот раз хлестко и звонко прямо по щеке. Окделл схватился за горящее место. Кожа мгновенно покраснела. Слова падали как удары. Каждый был точнее, чем ладонь или кулак. — Ты носишь его цвета, его эмблему… — граф прижал его к стене, пальцы вонзились в плечо. — Тебя кормят со стола того, кто лишил тебя семьи. И ты называешь это службой? Нет, это позор. В голосе был леденящий холод и жестокая ясность. Ричард попытался возразить, но слова застряли в горле большим комом. Обвинения резали по сердцу. — Посмотри на себя, — продолжал Штанцлер, отстраняясь лишь для того, чтобы юноша смог увидеть все его презрение. — Ты должен был отомстить. Должен был убить чертового Ворона. А ты… покорно ходишь следом, словно цепной пёс. Удовлетворяешь его прихоти, позволяешь топтать память своего отца. Последнее слово прозвучало особенно жёстко. — А знаешь, что о тебе говорят? — голос Кансельера стал тише, но от этого только страшнее. — Говорят, будто ты не просто его оруженосец. Будто ты… удовлетворяешь своего господина. Что у тебя с ним грязная и постыдная связь. Грязная, постыдная. Ты рад этому? Тебе нравится быть посмешищем? Он плюнул рядом, едва задевая сапоги Дика. Он наклонился ближе, так, чтобы младший почувствовал его дыхание, и прошипел: — Тебе нравится быть его мальчиком? Дик едва не дернулся, кулаки сжались до боли. В глазах всё плыло от унижения и злости. Но ударить он не посмел — слишком глубоко сидело воспитанное с детства подчинение, слишком силён был холодный страх перед этим человеком. Он просто зажмурился, стараясь не слышать, не видеть графа. И это, пожалуй, было худшим — ощущать себя загнанным, беспомощным, пойманным в слова, которые жгли хуже побоев. — Мне стыдно знать тебя, — слова были как нож. — Сын благородного рода, и вот что из тебя вышло. Прислужник Алвы. Август толкнул его к стене, удерживая за плечо, и снова ударил в живот. Тишина упала тяжёлым грузом. В ней был слышен лишь гул крови в ушах Окделла. Он не сразу понял, что сидит на полу, согнувшись и прижимая ладонь к животу. Дыхание вырывалось хрипами, губы дрожали, но он не издавали ни звука. Слёзы подступали к глазам не от боли, а от бессильной ярости и юноша беспомощно моргнул, стирая их. — Мы возлагали на тебя надежды, а ты так просто подвёл нас, — спокойно сказал Штанцлер. Он стоял прямо, будто ничего не сделал. — Видишь, как мало тебе нужно, чтобы оказаться в грязи. Оруженосец сжал зубы, пытаясь найти хотя бы слово, чтобы ответить. Юноша хотел возразить, что это ложь, что всё не так. Но язык словно примерз к нёбу. А внутри звучал другой голос: А разве он не прав? Ты ведь действительно идёшь за ним. Ты выполняешь каждое слово, смотришь на него с тем самым… Дикон вздрогнул, как от удара током. Младший с трудом поднял голову, всё ещё сидя на полу. Во рту был вкус железа, дыхание хрипело, но он цеплялся взглядом за каменный пол, чтобы не смотреть на Штанцлера. — Ты думаешь, я закончил? — холодно спросил тот. — Нет, Ричард. Я только начал. Он шагнул ближе, и носок сапога тяжело врезался в бок. Дик охнул, согнулся, отползая в сторону и пытаясь инстинктивно прикрыться руками. Но Штанцлер схватил его за волосы и резко дёрнул вверх. — Смотри на меня! — его голос был без гнева, только ледяная власть. — Я хочу видеть глаза сына Окделла. Юноша заскрипел зубами, вырываясь, но тщетно. Взгляд встретился с сухим и безжалостным лицом, и ему стало невыносимо стыдно, что он дрожит. — Ты ничтожество, — ровно сказал граф и снова ударил — в по голове, потом в грудь. — Мне жаль твоего отца, — продолжал мужчина холодно. — Он бы умер во второй раз, узнав, что его сын вот так, с удовольствием, служит предателю. Окделл резко поднял голову. Лицо горело от стыда и злости на всех и в первую очередь на самого себя. В висках стучала кровь. — Замолчите, — выдавил он хрипло. Штанцлер усмехнулся. — Слабак и посмешище. Кансельер напоследок пнул младшего по коленям со всей силы. Когда дверь захлопнулась, тишина показалась оглушительной. Ричард остался один на полу, обхватив руками колени. Боль в животе тупо ныла, губы были разбиты, но всё это казалось пустяком. Куда сильнее жгло другое — ощущение, что в нём самом теперь поселилось это слово «позор». И избавиться от него он не знал как. Дик лежал на полу, свернувшись, будто щенок, которого загнали в угол. Тело отзывалось тупой, но нестерпимой болью, каждый вдох был словно удар изнутри. В животе ныло, бока горели; каждый раз, когда он пытался втянуть воздух глубже, хрип вырывался сам собой. В груди было тесно, словно кто-то продолжал давить туда невидимой рукой. Юноша провёл языком по губе, почувствовав рассечённую кожу и тёплую кровь. Когда Окделл глотнул новая волна тошноты поднялась изнутри. Хотелось вывернуть себя наизнаку выплюнуть всё, что осталось: и тело, и душу. Глаза жгло, и он до последнего держал веки крепко зажмуренными. Но слёзы всё равно прорвались, горячие, солёные, сдавливающие горло. Дикон ненавидел себя за эти слёзы, ненавидел ещё сильнее. Ведь Август этого и хотел, чтобы он не просто страдал, а сломался, разрыдался, потерял достоинство. Слова, сказанные Кансельером, эхом гудели в голове, и Дик зажал уши ладонями, будто можно было спрятаться от чужого голоса. Но он словно звучал внутри. Юноша не знал, сколько пролежал здесь, лишь тяжело дышал и старался унять дрожь. Мысли крутились вокруг одного: как теперь вернуться в лагерь? Как объясниться? Герцог заметит всё сразу — и разбитую губу, и сбитый шаг и рванное дыхание. Что сказать? Что упал? Что поскользнулся? Смешно. Алва никогда не поверит. Он видит всё и разглядит ложь с первой секунды. И тогда… Тогда, может быть, спросит. Или просто посмотрит так, что слова Штанцлера оживут ещё сильнее. Дикон сдавленно застонал, сжал колени руками и спрятал лицо. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в пыли на полу, провалиться в щель между камней, чтобы не видеть света. Чтобы не слышать ни чужих голосов, ни собственных мыслей. Боль в теле была ещё терпимой. Настоящая мука шла изнутри, стыд душил сильнее, чем слёзы. Ему казалось, что всё, что говорил граф, уже написано на нём самом: на лице, на глазах, в каждом движении. И что любой сможет это прочитать. Окделл прикусил губу, чтобы хоть как-то заглушить рыдание. Боль была привычнее, чем плач. С болью можно жить, а со слезами нет. Впервые за долгое время оруженосец подумал, что ему легче было бы умереть прямо здесь, в этой тёмной комнате. Чтобы не вставать, не объясняться, не смотреть больше в глаза герцогу, не носить на себе этот позор. Чтобы всё оборвалось, и не пришлось тянуть этот груз. Он затих, лежа на холодном полу, слушая, как кровь стучит в висках. Слёзы быстро высыхали на лице, оставляя липкие дорожки. А за этой таверной не было ничего, кроме страха и вопроса: как теперь жить рядом с тем, из-за которого его сегодня растоптали?

***

Резкий и влажный воздух на улице обжигал лёгкие, как нож. Дик вышел из той комнаты почти вслепую, держась за стену, чтобы не упасть. Тело слушалось плохо, каждая мышца отзывалась пронзительной болью. Но хуже всего было то, что он чувствовал, что в нём что-то сломалось, и теперь это будет слышно каждому встречному, стоит только взглянуть на него. Окделл шагал неровно, стараясь идти быстрее, но каждый шаг отзывался тянущей болью в боку. Камни мостовой качались под ногами, как палуба корабля. Хотелось сесть прямо здесь, на обочине, закрыть лицо руками и не шевелиться. Но мысль о том, что кто-то увидит, заставляла идти дальше. Вернуться в поместье. К герцогу. Ричард уже сейчас чувствовал этот будущий взгляд: острый, внимательный, пробирающий до костей. Что он скажет? Что он мог бы сказать? Дик невольно ускорил шаги, будто убегал от собственных мыслей. Чем ближе были стены замка, тем сильнее сжималось горло. С каждым шагом дыхание становилось тяжелее. Он чувствовал себя мальчишкой, которого ведут к наказанию, только на этот раз наказание было хуже ударов. Дикон поймал себя на том, что старается идти незаметно, обходя все по дороге. Лица, смех, разговоры — всё казалось враждебным. Ему чудиоось, что каждый знает. Оруженосец остановился на миг, глотая комок в горле. Тело дрожало. Хотелось повернуть назад, бежать куда угодно, лишь бы не входить туда. Но ноги не слушались сердца. Они несли его вперёд, шаг за шагом, как приговор. Ричард вытер ладонью лицо, смазав кровь и солёные дорожки. Сделал глубокий вдох, и в животе снова полоснуло болью. Надо держаться. Рука потянулась к громоздкой двери. Сердце стучало так, что казалось — его услышат внутри раньше, чем он войдёт.

***

Коридоры поместья были тихими, но эта тишина не спасала. Ричард держал руку у груди, прижимая её к ребрам. Ткань неприятно липла, горела, и каждый вдох только усиливал боль. Коридоры были сумрачные, пустынные. Ричард, шатаясь, тянулся к стене, чтобы дойти хоть до своей комнаты. Он уже почти миновал вестибюль, когда откуда-то из тени вышел герцог. Алва вышел из-за поворота почти бесшумно, как всегда, и остановился. Взгляд его был спокойным, но слишком внимательным. Ричард застыл, как пойманный вор. — Поздновато для прогулок, — негромко заметил Алва, и Дик вздрогнул так, будто его ударили. — Что это у нас? — тихо сказал герцог, не двигаясь. Юноша хотел что-то ответить, но язык онемел. Младший чуть качнулся, пытаясь шагнуть назад, но рука, дрожащая у груди, сама выдала его. Герцог медленно подошёл ближе. Его взгляд скользнул по фигуре мальчишки — рубашка с пятнами крови, зажатый бок, ссадина на губе и особенно — красный след на щеке, будто кто-то оставил там пощечину. — Любите драться, юноша? — спросил он почти насмешливо, но в голосе проскользнул металл. — Я… упал, — пробормотал Дик, не поднимая глаз. — Упал, — повторил Рокэ, чуть наклонив голову. — На лестнице? — Да. Точно. На лестнице, — поспешно кивнул юноша. — Лестницы, должно быть, бьют локтем в челюсть, — заметил мужчина сухо. — И оставляют ушибы на боках. Интересная архитектура. Окделл осёкся, щёки его запылали. — Я… неудачно, — выдохнул младший, понимая, что звучит смехотворно. Маршал сделал еще пару шагов вперед. Его взгляд стал чуть острее, но голос остался спокойным: — А что за лестница была? Каменная или деревянная? — Деревянная, — выпалил Ричард. — Хм, — герцог едва заметно усмехнулся. — В нашем каменном крыле? Ричард судорожно сглотнул, не находя слов. Алва не торопился. Он задавал вопросы так, будто просто беседовал с оруженосцем. — Вы сами туда пошли? Или кто-то позвал? — Я… сам. — Сам, — повторил герцог, и уголки его губ чуть дрогнули. — Но не один, верно? Дик дёрнулся, хотел возразить, но замялся. — Я… не помню. — Конечно, — спокойно сказал Алва. — И ударов тоже не помните. Юноша быстро поднял глаза и сразу же отвёл их. Громко выдохнув, он попытался выпрямиться. Маршал чуть закатил глаза, собирая целую картинку в уме. — Скажите, Окделл, — Рокэ продолжил почти рассеянно, — всегда ли Вам так… везёт? Или сегодня особый случай? — Сегодня… особый, — пробормотал Ричард. — Вот как, — герцог будто бы задумался. — И кто же делает для Вас эти дни особыми? Юноша побелел, на губах мелькнуло что-то похожее на ответ, и тут же пропало. Алва понял всё ещё с самого начала, но ни разу не назвав имени, это было ясно. — Я понял Вас, юноша, — произнёс старший. В его голосе не было ни гнева, ни жалости, только холодная уверенность. — Идёмте. Герцог подхватил его под локоть и повёл по коридору. Дикон вздрогнул от прикосновения, но сопротивляться не было сил. В голове всё плыло, шаги давались тяжело. Алва довёл его до комнаты, почти не касаясь, но достаточно уверенно, чтобы шаги мальчишки не сбились окончательно. Дверь закрылась за ними мягко, без звука, и в этой тишине Окделл почувствовал себя пойманным. Младший стоял посреди комнаты, как школьник на допросе, не зная, куда деть глаза. — Садитесь, Ричард. Голос его был негромким, но спорить и не приходило в голову. Оруженосец опустился на край постели, ссутулившись, словно хотел исчезнуть. Рокэ неторопливо подошёл к столу, зажёг свечу, достал из ящика склянку и чистую ткань. Всё это было настолько буднично, без тени лишнего движения, что Ричард, наблюдая за ним, чувствовал, как горло сжимается ещё сильнее. — Снимите рубашку, — сказал маршал, поворачиваясь. — Не нужно… я в порядке… — начал Дикон, но голос предательски сорвался. Алва даже не ответил, он просто шагнул ближе и ловко, уверенно принялся расстёгивать пуговицы. Младший дёрнулся, будто бы от удара, но движения рук герцога были спокойны и уверены. Когда ткань соскользнула с плеч, мужчина на миг замер. Перед ним открылась вся картина «падения»: багровые следы на рёбрах, синяки на животе и руках, свежие ссадины, тёмные следы грязи. На бледной коже это выглядело особенно жутко. Алва не изменился в лице. Он не выругался, не выказал ни удивления, ни жалости. Только взгляд стал внимательнее. — Вы умеете удачно падать, юноша, — тихо произнёс он, будто продолжая прерванный разговор. — Научились приземляться всем телом сразу. Ричард зажмурился, слёзы жгли глаза, но он не позволил им упасть. Маршал, не мешкая, вылил на ткань немного жидкости. В нос ударил острый и лекарственный запах. — Потерпите, — сказал он спокойно и коснулся синяка на плече. Ричард вздрогнул, чуть не вскрикнув. В ушах снова прозвучал шёпот Штанцлера: «Грязь… позор…». И каждое прикосновение герцога отзывалось не облегчением, а мучением. Он едва не дёргался от отвращения к самому себе, от боли и стыда. — Тише, — коротко сказал Алва, придерживая его за запястье. — Дышите, Ричард. Но дыхание сбивалось. Младший не видел рядом маршала, он видел перед собой тень Кансельера, слышал оскорбления, чувствовал сапог у ребра. Он хотел исчезнуть, провалиться, лишь бы не быть здесь. Старший всё видел, но не задавал больше вопросов. Не спрашивал, кто это сделал и зачем. Рокэ молча обрабатывал каждую рану — без нежности, но и без жестокости. Когда маршал закончил, он аккуратно уложил юношу на постель, накрыл юношу одеялом и задержался на краю простыни. Холодная ладонь коснулась потного лба. Ричард дёрнулся, распахнул глаза и встретил льдистые глаза маршала. В этом взгляде не было жалости, была только ровная, непоколебимая сила, но в глубине виднелось обещание. — Спи. Юноша нахмурился, будто хотел что-то сказать, но только жалобно вздохнул и укрылся под одеялом. Слёзы всё-таки вырвались наружу. Они были тихие и бессильные. Мужчина провёл ладонью по волосам юноши. Один короткий, почти неуловимый жест. Рокэ ждал, пока дыхание мальчишки станет ровнее, пока дрожь уйдёт и веки сомкнутся. Лишь тогда он встал с постели. В полумраке комнаты его силуэт на миг задержался у двери. И, только выйдя из покоев, герцог позволил холодную, осознанная ярость. Теперь он знал достаточно. Шаги герцога были уверенными и неторопливыми, как у человека, который знает точно, что он делает. Сердце старшего не дрогнуло, но мысль о том, кто допустил такое с его оруженосцем, жгла изнутри. Каждый удар, каждая рана на теле Дика, как личная обида, как вызов его власти и порядку. Алва не спешил. Штанцлер был хитёр и опасен. Любая поспешность могла сыграть против, но Ворон знал, что промедление будет стоить Дику ещё больше боли. Коридоры, в которые он возвращался, казались длиннее обычного. Герцог проходил мимо залов и лестниц, каждое движение было рассчитано. Он собирал информацию, оценивал ловушки, ощущал слабые места, по которым можно ударить.

***

В доме Августа Штанцлера было тихо, слишком тихо для столь дорогого особняка. Тишина напоминала не покой, а ожидание удара. Когда двери раскрылись, в неё вошёл маршал, его лицо оставалось непоколебимым, но глаза блестели холодным огнём. Встреча должна быть короткой, но решающей. Кансельер был хитёр, и его хитрость могла сыграть против любого, кто войдёт в его дом необдуманно. Слуги испарились, едва завидев герцога, словно знали, что лучше не становиться свидетелями. В приёмной его встретил сам хозяин. Штанцлер склонил голову. Улыбка была любезной, но в глубине глаз вспыхнул страх, мгновенно скрытый. — Господин Первый Маршал, — произнёс он, — какая честь. Признаюсь, не ожидал столь высокого гостя. — Честь, — тихо повторил Алва. Ворон прошёл взглядом по залу: картины предков, оружие на стенах, позолоченные кресла. — Вижу, вы любите напоминания о славе. Вот только слава — хрупкая монета. В руках сильного она золото, в руках слабого медь. Штанцлер мягко усмехнулся. — Я всегда дорожил памятью о долге. У каждого из нас своё наследие. — Иногда оно похоже на тяжёлый камень на шее. Одни гордятся им, другие тонут. Герцог сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения, и взгляд его лёг на Кансельера. — Как служится, Август? — спросил он лениво. — Двор, собрания, отчёты… всё идёт как по маслу? Штанцлер сжал руки за спиной. — Насколько может идти служба, герцог. — Насколько может, — кивнул Алва. — Любопытная формулировка. Служба всегда идёт настолько, насколько позволяет совесть. А если совести нет, служат только страху. Тишина заполнила все пространство. Граф выдержал её, но жилка на шее предательски дрогнула. — Господин Алва, — сказал он негромко, — Ваши слова звучат как обвинение. — Если вы услышали обвинение, значит, есть, что скрывать. Рокэ наклонился вперёд. — Представьте себе, сегодня мой оруженосец пришёл еле живой. И я точно видел на нем следы злобы, нанесённые грязной рукой. Август моргнул, сделал шаг в сторону, будто хотел уйти из-под взгляда. — Молодость. Юноши неосторожны, много дерутся, да и кто из них выходит из схватки без синяков? — Схватка оставляет следы чести. А я видел следы бесчестья, — Алва говорил всё тише, и от этого слова звучали еще тяжелее. — Когда бьют не для того, чтобы испытать, а чтобы унизить. Когда бьют того, кто не может ответить. Канцлер поднял голову. Его лицо оставалось спокойным, но в уголках глаз зажглась злость. — Герцог, Вы, кажется, слишком мягки с мальчишкой. Окделл… — он задержался на роде. — Он же...сын прелателя, его гордость рода утоплена в крови. Алва смотрел на него молча, и это молчание оказалось страшнее слов. — Он… — продолжал Штанцлер, стараясь держаться. — Весь город шепчет про его наклонности и это позор для Вас же… В этот миг взгляд маршала изменился. Он всё ещё сидел спокойно, но в глазах появился стальной холод. — Ты очень любишь говорить о позоре, — сказал наконец Ворон. — Странно слышать это из уст человека, чья честь давно продана за место при дворе. Маршал встал. Движение было плавным, и граф машинально отступил назад. — Я всегда думал, Август, что яд в словах опаснее кинжала. Но твой яд слишком дешев. Им можно отравить только себя. — Помилуйте… — канцлер попытался выпрямиться. — Я сказал лишь то, что думают многие. Этот мальчик — посмешище. Герцог оказался рядом прежде, чем Штанцлер успел сделать вдох. Его рука сомкнулась на горле Кансельера, сжала, прижимая к стене. — Я слышал немало слов о себе, — прошептал мужчина. — Но я не потерплю оскорблений в сторону моих людей. Штанцлер задыхался, но попытался усмехнуться. — Так значит… Вы и правда… с ним… — Молчать, — приказал Алва. Он усилил хватку, пока у графа не выступили слёзы на глазах. Потом резко оттолкнул, и тот рухнул на колени. — Вот твоё место, — холодно произнёс Ворон. — Грязь всегда притягивает к земле. Август кашлял, хватая воздух, но ещё пытался сохранить остатки достоинства. — Вы… вы думаете, этот мальчишка того стоит?.. — Стоит. — Алва вытащил кинжал. — Потому что он мой оруженосец. А ты — никто. Удар был быстрым и точным. Клинок рассёк горло, и кровь залила камзол канцлера. Он захрипел, хватая воздух, а герцог смотрел на него сверху вниз, спокойно, как на грязь, которую наконец смыло дождём. Рокэ вытер кинжал о дорогую ткань и бросил труп. Ни дрожи, ни тени сомнения, ни жалости. Маршал повернулся на носках и пошёл к двери. Его шаги были всё так же спокойны, и, когда он вышел из дома, казалось, что с ним вместе ушёл весь холод и мрак. Дом Штанцлера остался мёртвым без своего хозяина, без голоса, только с эхо последнего приговора холодной справедливости.

***

Ночь была тягучей и долгой, словно в воздухе застыла сама жизнь. В тишине поместья Ворона слышались лишь глухие звуки и редкое потрескивание поленьев в камине. Только изредка из покоев оруженосца доносились глухие стоны. Ричард лежал на боку, сбив простыни, весь мокрый от липкого пота. Он дёргался в полусне, стонал от боли при каждом движении, губы шевелились, словно он пытался сказать что-то, но слова застревали между зубами. Лоб его блестел, волосы прилипли к коже, а дыхание было рваным, как у человека, пережившего долгую погоню. Рокэ Алва вошёл бесшумно и остановился у постели. Некоторое время он молча наблюдал за юношей. Его взгляд был холоден, но отнюдь не равнодушен. Герцог отмечал каждую мелочь: напряжение плеч, судорожный подрагивающий вдох, то, как руки Окделла сжимались в кулаки, будто младший и во сне продолжал обороняться. — Упрямый, — заметил Алва и громко выдохнул, словно сама беспомощность юноши раздражала его больше, чем раны. Маршал протянул руку и слегка тронул плечо Ричарда. Тот вздрогнул так резко, будто от удара. Раскрыв глаза, он уставился на Ворона, и в этом взгляде был чистый и неподдельный ужас, словно перед ним стоял оживший кошмар. — Куда… мы идём? — юнога сказал это почти автоматически, голосом, натренированным отвечать и спрашивать лишь о службе. Алва едва заметно приподнял бровь. — Мы никуда не идём, — ответил он, удивительно спокойным тоном. — Вы остаётесь здесь отдыхать. Старший опустился рядом и достал белый платок из-за пазухи. Лёгким, почти ласковым движением провёл им по лбу Окделла, стирая капельки пота. Юноша вздрогнул ещё раз от этой неожиданной заботы. Его дыхание участилось, глаза забегали, как у пойманного зверя, но в то же время юноша не сопротивлялся. Взгляд Дика вдруг упал на рукав маршала. На тёмной ткани явственно проступало пятно ещё не высохшей крови. Оруженосец замер, его зрачки расширились. — Что… это?.. — прошептал он, не понимая, откуда кровь. Алва поймал его взгляд и, чуть склонив голову, произнёс тихо: — Вам нечего бояться. Эти слова прозвучали как клятва, спокойная, уверенная, но с такой силой, что Ричард не нашёл в себе возможности возразить. Он вдруг, почти безвольно, наклонился вперёд, обхватил грудь маршала, прижался к нему всем телом, словно к последней опоре в мире, где всё рушилось. Герцог остался неподвижен лишь мгновение. Затем его руки опустились на спину юноши, медленно, обдуманно. Он погладил его по спине, чувствуя дрожь в худом теле, затем ладонь скользнула выше, к затылку. Он неосознанно притянул младшего ближе, позволяя себе этот странный мягкий, почти чуждый его природе жест. В глазах Ворона не было ни сентиментальности, ни явной жалости, только что-то тихое, затаённое. Он позволял слабости проявиться. И в этом была забота, которую Алва обычно скрывал от всех, даже от самого себя. Окделл постепенно затихал. Редкие слёзы ещё катились по щекам, но напряжение отпускало. И в этой тишине, под холодной рукой маршала, под его молчаливым присутствием страх отступал, и на смену ему приходило чувство защищённости, которого Дик не знал с детства. Он впервые позволил себе довериться. Мужчина позволил младшему прильнуть к себе дольше, чем намеревался. Но стоило юноше ослабить хватку, Ворон мягко, но настойчиво отвёл его назад. — Достаточно, юноша, — произнёс он негромко, и в этом слове было не столько приказа, сколько твёрдого спокойствия. Окделл заморгал, будто возвращаясь в реальность. Лицо его было мертвецки усталым, но теперь он с отчаянной попыткой хотел удержаться за эту редкую заботу. Рокэ отстранился, осторожно уложил юношу обратно на подушки. Дикон хотел что-то сказать, но только захрипел, губы дрогнули. Алва наклонился, поправил простыню, укрыл его до подбородка. Оруженосец замотал головой, едва заметно, губы его снова дрогнули: — Я… я благодарен Вам… — слова шли обрывками, будто из-за усталости и боли он сам не мог их связать воедино. — Простите… я… не должен был… Маршал всмотрелся в него. Старший протянул руку и положил её на горячий лоб Дика. — Успокойтесь, Окделл, — медленно произнёс герцог. Юноша закрывал глаза, то снова открывал их, глядя с болезненным недоверием, словно проверял, что герцог и правда рядом. — Я… боюсь… — едва слышно прошептал он. Алва молча склонил голову, убрал ладонью влажные волосы с его виска. — Здесь Вам нечего бояться, — ответил он ровно, но мягче, чем привык. Рокэ не ждал ответа. Он сел рядом, молча ждал, пока юноша, наконец, не погрузился в сон. Дыхание стало ровнее, тело перестало дёргаться, только редкие вздохи ещё выдавали внутреннюю тревогу. Мужчина поднялся, поправил одеяло ещё раз, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, задержавшиеся на краю ткани, выдавали что-то иное — странное чувство, с которым он сам не спешил разбираться. Взгляд маршала скользнул на окровавленный рукав, и тень холодной улыбки коснулась его губ. И только после этого он отвернулся, шагнул в темноту комнаты, оставив за собой ощущение спокойствия, которое держалось вопреки ночным кошмарам.