Я хорошо помню этого мальчика

Я хорошо помню этого мальчика. Я помню его настолько хорошо, что вижу его везде, куда смотрю. Врачи бы сказали, что это травма, последствие отравления, комы, ношения метки или какой-нибудь ещё чепухи. Но последнее, что я сделаю, это расскажу кому-то, что замечаю его везде, где ни окажусь. В каждой прозрачной поверхности, чуть-чуть искривляющей отраженный свет, я вижу его. То дома в зеркале мерещится его силуэт, то в витрине замечаю его непослушные волосы, то в луже мелькает его пристальный взгляд. Мне даже нет необходимости видеть его целиком, а вот так, урывками, чтобы утверждать - в отражениях он абсолютно такой же, какой и был. Я помню его настолько хорошо, что меня тошнит от его многочисленных изображений, смотрящих на меня с каждой стены и каждой газеты. Они все бессовестно лгут. Лгут издания, печатающие эти фальшивые колдографии, лгут книги, описывающие его, лгут люди, рассказывающие о нем, хотя никто, кроме меня, кажется, этого не замечает. Когда я смеюсь им всем в лицо, они с пеной у рта пытаются доказать мне, будто он святой, не иначе. Мне мерещится, будто в мутном отражении окна он зло мотает головой. Лицемерные глупые люди, они рисуют невозможного, неживого человека с неживым характером. Поэтому я терпеть не могу его памятник - такой же вылизанный, приглаженый, напудреный и кастрированый, как этот образ, созданный прессой! Вот уж действительно, Золотой мальчик... И он будто бы брезгует, никогда не мелькая в этих блестящих гранях. Я помню его другим. Даже когда он причесывался и одевал парадную мантию, оставался похож на воробья, выскочившего из драки - невозможно отгладить и упаковать в картонную коробку с бантиком. Это деление мира на чёрное и белое, плохое и хорошее - его глупый юношеский максимализм. Воистину неискоренимое гриффиндорское упрямство, граничащее с идиотизмом. А его дерзость постоянно выводила меня из себя! И только Минерва со своей материнской любовью не замечала, как он откровенно нарывался на неприятности. Упрямый, наглый, бессовестный мальчишка. Каждый год меня настойчиво приглашают в Министерство на два праздника: его день рождения и день его смерти, больше известный как праздник Победы. И каждый год с мазохистским удовольствием я прихожу туда, чтобы спросить у кого-то из присутствующих, знали ли они Гарри Поттера. В бокале шампанского отражается его горькая усмешка. Кто-то считает, что я сошел с ума. Кто-то думает, что я глумлюсь над самой памятью о нем. Отдельные личности, правда, понимают. Минерва молча отводит взгляд. Мистер Уизли краснеет и яростно рычит, что это не мое дело, а мисс Грейнджер мрачно отвечает, что это во благо магического общества. Конечно, во благо. Если бы он видел, что за благо строят его дорогие победили, устроил бы фееричный скандал. Я бы даже не стал мешать ему разносить Министерство, разве что щитом прикрыл, чтобы каменная крошка в зелёные глаза не летела. Наверное поэтому, сдавшись внутренним демонам, я пришел к зеркалу Еиналеж. Стоило только зеркальному образу начать складываться, я ударил кулаком по дурацкой раме. - Нет, не так! Покажи мне его настоящего, мордредов артефакт! И впервые за столько лет я смог увидеть его таким - не искривленным призмой образа золотого мальчика и не урывками в многочисленных отражениях. Живым. Щуплый, взъерошенный, уставший, со слишком взрослым для мальчишки взглядом. Я ведь не друг, передо мной можно и не ломать комедию, не натягивать улыбку и говорить "у меня все в порядке". Я подошёл вплотную, приложив руку к холодному стеклу, и на выдохе умоляюще позвал, просто чтобы заполнить звенящую тишину: - Поттер, Поттер... И тогда он посмотрел на меня с какой-то затаенной надеждой, будто ждал, что я его позову. Его губы, треснувшие и искусанные, беззвучно зашевелились, и я с ужасом отскочил назад. Я не хотел видеть, как они произносили неслышимое "Северус", пока он смотрел на меня этим невозможным умоляющим взглядом. Тогда я понял, что это было ошибкой. Пока суровая реальность давала мне его картонный образ, я помнил, что он мертв. Теперь же, видя его такого почти живого, я был готов потерять связь с реальностью. Я поспешно сделал шаг назад, потом ещё, не в силах оторвать взгляд от него. А он испугался. Испугался так, что губы задрожали, и он бросился на зеркальную поверхность, стуча кулаками, будто пытаясь вырваться оттуда, и беззвучно крича "Северус! Северус! Северус!". Дикий ужас захлестнул меня. Ещё никогда мой разум не предавал меня, а эта живая картинка буквально звала в мир моих проклятых фантазий. Я не мог смотреть, как он разбивает руки о незримую преграду, не мог смотреть на его крики и слезы. Страх, ярость и боль смешались, и я... Не помню. Может, я бил зеркало руками. Может, проклял. Может, в состоянии аффекта пытытался проткнуть палочкой. Кто знает. Очнулся я только когда сидел на полу, перебирая руками острые осколки, пытаясь собрать их вместе, как детский паззл. Кто-то настойчиво тряс меня за плечо, но я с трудом осознавал происходящее. - Северус, пойдем, пойдем отсюда. В окровавленном осколке в моей руке отражались взволнованные зелёные глаза. Я ничего не понимал. Он сел на корточки, забрал из моих ладоней осколок и выкинул его куда-то в сторону. Моя палочка без нареканий слушалась его, затягивая многочисленные порезы на моих ладонях. - Пойдем, Северус. - ещё раз позвал он, взяв мои руки в свои. - Я хочу домой. Ты бы знал, как я хотел оказаться там рядом с тобой, а не по ту сторону отражения. Я не понимающе посмотрел на него и, не удержавшись, коснулся его щеки. Теплая. Мягкая. - Живой. - Твоими стараниями, как и всегда. - он мягко коснулся губами моей ладони. - Пойдем домой. А лучше уедем куда-нибудь. Ты, кажется, хотел переехать во Францию? - Италию. - на автомате поправил я. Он фыркнул, недовольный моим занудством в такой, наверное, важный момент. - Куда угодно, лишь бы отсюда подальше. - он встал и потянул меня вверх. - Ты решил не воскресать до конца? - я нервно хмыкнул. Наверное, я всё-таки сошел с ума. - Ну почему же? - удивился он. - Я же живой. - он покрутил пуговицу на моем воротнике, зарылся пальцами в мои волосы. - Просто я живой для тебя. Ну, может, ещё для отдела Тайн, где стояло ещё одно зеркало, но они никому не скажут. - он шкодливо хихикнул. Как будто ещё школьник, ей богу. - Ты невозможный вредный гриффиндорец. - усмехнулся я, обнимая его. Руки мои дрожали, а голос хрипел, как после долгого круциатуса. - Даже с того света от тебя покоя нет. - Кто бы говорил. - он фыркнул куда-то мне в шею, обнимая крепче, цепляясь пальцами за сукно. Я почувствовал, как намокает от его слез воротник рубашки. - От твоего взгляда и там не скрыться, ты ведь всегда рядом. - Всегда. - эхом отозвался я. - Всегда. - как клятву повторил он.