Печенье с предсказанием

Они шли по пыльной дороге, и Татьяна чувствовала себя подростком на первом свидании: неловкой, немного растерянной, сверхмерно осознающей каждое движение. Старшую женщину звали Наталья. Младшую Лика. Они были из Питера. Приезжали сюда уже третий раз. — Бежим от дождей, — улыбнулась Наталья, и в её глазах, цвета старого кофе, мелькнула тёплая искорка. — Здесь как-то… проще дышится. Татьяна лишь кивнула, не находя слов. «Проще дышится». Да. Именно это она и сама пыталась поймать, сама не осознавая. Лавка оказалась не яркой палаткой для туристов, а темным, прохладным помещением, заставленным мешками с зерном. Воздух был густым и горьковатым, пахло землей, специями и настоящим, обжаренным здесь же, кофе. Хозяин, пожилой занзибарец с лицом, испещренным морщинами-картами, что-то живо обсуждал с местным парнем. При их появлении он лишь кивнул Наталье, как старой знакомой. — Две порции для нас, Али, и для леди… — Наталья повернулась к Татьяне. — Как тебя? Вопрос повис в воздухе. Простой. Бытовой. И от этого самый сложный за последние дни. «Татьяна Викторовна», — почти автоматически поправила бы она раньше. Выстроила дистанцию. Обозначила статус. — Татьяна, — просто сказала она, и имя прозвучало как-то по-новому, обнажённо. — Для Татьяны, — кивнула Наталья хозяину. Он что-то буркнул в ответ и принялся за массивную кофемашину, похожую на антикварный паровоз. Скоро весь залив наполнился шипением и густым, одурманивающим ароматом. Лика тем временем что-то оживлённо рассказывала Наташе про увиденного на рифе краба. Наташа слушала, слегка наклонив голову, и время от времени поправляла ей прядь волос, выбившуюся из беспорядочного пучка. Жест был до того естественным, привычным, что Татьяну вдруг остро и щемяще кольнуло под ложечкой. Какое-то странное, забытое чувство, словно она подсматривает в замочную скважину за чужой, идеальной жизнью. За жизнью, которая могла бы быть у неё, если бы… Если бы всё сложилось иначе. Кофе подали в маленьких глиняных чашках, без блюдец. Густой, почти чёрный, с гущей на дне. Татьяна сделала осторожный глоток. Горечь ударила в нёбо, заставила поморщиться. Но через секунду появилось послевкусие: плотное, шоколадное, обманчиво нежное. — Крепкий, да? — улыбнулась Наталья. — Здесь не разбавляют. Как есть. «Как есть». Вот именно. Всё здесь было «как есть». Они выпили кофе почти молча. Разговор не клеился. Что она могла рассказать им? О душных московских коктейлях? О подковёрных войнах в мире глянца? Это было бы неуместно. Как кружевное бельё под робой аскета. Расплачиваясь, она протянула крупную купюру. Хозяин покачал головой, что-то объясняя на своём языке. — Он не может разменять, — перевела Наталья. — Мелочи нет. Татьяна замерла с деньгами в руке. Глупая, нелепая ситуация. В Москве она бы просто махнула рукой «оставьте сдачу», и всё. Здесь же этот жест казался каким-то похабным, оскорбительным. — Я заплачу за всех, — просто сказала Наталья и отсчитала нужную сумму мелкими смятыми купюрами. Татьяна хотела возразить, но увидела спокойный взгляд Натальи, без намёка на упрёк или желание унизить. Просто констатация факта: у тебя нет мелочи, у меня есть. Всё. — Спасибо, — пробормотала Татьяна, убирая деньги. Унижение? Нет. Скорее, лёгкость. От того, что с неё не ждали больших жестов. Приняли её кофе, её компанию и её неловкость как есть. Они вышли из лавки на ослепительное солнце. Лика потянула Наташу к ларьку с фруктами. Татьяна осталась стоять в тени, наблюдая, как они выбирают манго, смеясь над чем-то своим, недоступным ей. И вдруг её взгляд упал на витрину крохотного магазинчика напротив. «Artist's corner» — было выведено криво краской на куске фанеры. За стеклом стояли самодельные браслеты из ракушек, грубые глиняные кружки и… краски. Простые, в пластиковых тюбиках, и несколько кистей. Ноги сами понесли её через дорогу. Она вошла внутрь. Маленькое пространство пахло краской, пылью и старостью. За прилавком сидела девочка лет десяти и что-то старательно рисовала в тетрадке. — Краски, — указала Татьяна пальцем. — И… кисти. Девочка молча достала с полки несколько тюбиков и три кисти разной толщины, завернула всё в старую газету. Татьяна расплатилась, не торгуясь. Когда она вышла, свёрток в руке казался невесомым и бесконечно важным. Как ключ. От какой-то двери, о существовании которой она забыла. Наталья и Лика уже ждали её. — Нашла что-то? — спросила Наталья. — Да, — Татьяна показала свёрток. — Краски. Наталья кивнула. Как будто покупка красок на занзибарском рынке было самой обычной вещью на свете. — Пойдём обратно? — предложила Лика, уже поглядывая в сторону океана. Они пошли. Татьяна несла свой свёрток, и каждый шаг отдавался в ней глухим, нарастающим гулом. Она купила краски. Зачем? Она не рисовала со школы. С тех самых пор, как отец, увидев её акварель, усмехнулся: «Хорошо, хоть на дворника выучишься, если замуж не возьмут». Они вышли на пляж. Наталья и Лика побрели к воде, сняли сандалии, чтобы пройтись по кромке прибоя. Татьяна осталась стоять. Она развернула газету. Тюбики лежали на листе, пестрящем чужими, непонятными заголовками. Ультрамарин. Охра. Умбра. Цвета земли и моря. Она опустилась на песок, не обращая внимания на платье. Взяла одну из кистей. Щетина была жёсткой, колючей. Она обмакнула кисть в воображаемую краску и провела ею по песку. Просто линию. Кривую, неровную, живую. Потом ещё одну. И ещё. Она не рисовала ничего конкретного. Просто водила кистью по золотистому полотну, оставляя следы, которые тут же набегающая волна смывала, возвращая чистоту. Она была никем. Не главным редактором. Не изгоем. Не беглянкой. Она была просто женщиной на пляже, которая водила палкой по песку. И это было больше, чем всё, что у неё было когда-либо.